Второй удар гонга (сборник)

– Нельзя ли попросить вас на два слова, мадемуазель?

Она первая вошла в утреннюю столовую, Пуаро прикрыл за собой дверь.

– Слушаю вас, – сказала она с недоумением.

– Всего один вопрос, мадемуазель. Не подходили ли вы сегодня вечером к клумбе под окнами кабинета?

– Подходила. – Диана кивнула. – Сначала около семи, потом перед самым обедом.

– Не понимаю, – сказал Пуаро.

– Не вижу, чего тут, как вы выразились, «понимать», – холодно сказала она. – Я срезала цветы. Я всегда срезаю к обеду свежий букет. Это было около семи.

– А потом, во второй раз?

– Потом! Потом мне нужно было уложить волосы, и я капнула на платье маслом для укладки, вот сюда, на плечо. Я была уже одета. Времени переодеваться не было. Я вспомнила, что на клумбе есть еще одна роза. Сбегала вниз, срезала и приколола. Сюда, смотрите… – Диана подошла ближе, приподняла цветок, и Пуаро увидел маленькое жирное пятно. Диана подошла близко, едва не коснувшись его плечом.

– В котором часу это было?

– Кажется, примерно в десять минут девятого.

– А вы… вы случайно не попытались вернуться через окно?

– Конечно, попыталась. Так ближе. Но окно оказалось заперто.

– Понимаю. – Пуаро тяжело вздохнул. – А когда раздался выстрел? – сказал он. – Где вы находились, когда раздался выстрел? Стояли возле клумбы?

– Нет. Выстрел я услышала, когда вошла в дом через боковую дверь, через несколько минут.

– Вам знакомо вот это, мадемуазель?

Пуаро протянул руку и разжал ладонь, в которой лежала крошечная шелковая розочка. Диана взглянула на нее спокойно.

– Похоже, с моей вечерней сумочки. Где вы ее нашли?

– В кармане мистера Кина, – сухо ответил Пуаро. – Это вы ему подарили?

– Он вам так сказал?

Пуаро улыбнулся.

– Когда вы ее подарили?

– Вчера вечером.

– Мистер Кин сам попросил вас так сказать, мадемуазель?

– Что вы имеете в виду? – гневно спросила Диана.

Но Пуаро не ответил. Он повернулся и отправился в гостиную. Там сидели Барлинг, Кин и Маршалл. Пуаро подошел к ним.

– Господа, – сурово сказал он – будьте любезны, пройдемте со мной в кабинет.

В холле Пуаро увидел Гарри и Джоан и пригласил их присоединиться.

– Прошу вас, идемте с нами. И не будет ли кто-нибудь любезен пригласить мадам? Благодарю вас. Ага! Вот и ваш замечательный Дигби. Дигби, я хочу задать вам маленький вопрос, очень важный и очень маленький. Скажите, мисс Кливз и раньше срезала цветы к обеду?

Дворецкий растерялся.

– Да, сэр, конечно.

– Вы уверены?

– Совершенно уверен, сэр.

– Très bien[6]. А теперь прошу вас всех сюда.

В кабинете он повернулся так, чтобы видеть всех.

– Я пригласил вас сюда по очень серьезной причине. Дело закрыто, полиция приехала и уехала. По общему мнению, мистер Литчем Рош застрелился. Вот и все. – Пуаро сделал паузу. – Но я, Эркюль Пуаро, утверждаю: нет, это не все.

Изумления не смог скрыть никто. В эту минуту в комнату вошла миссис Литчем Рош.

– Мадам, я только что сообщил всем, что мое следствие еще не закончено. Все забыли о психологии. Мистер Литчем Рош страдал manie de grandeur[7] и считал себя властелином мира. Такие не стреляются. Нет и нет. Даже если бы он окончательно сошел с ума, он и тогда не застрелился бы. Он и не застрелился. – Пуаро снова сделал паузу. – Его убили.

– Убили? – Маршалл коротко рассмеялся. – В пустой комнате с запертыми окном и дверью?

– Да, – твердо сказал Пуаро, – его убили.

– После чего он поднялся и запер за убийцей окно или дверь? – насмешливо спросила Диана.

– Хочу вам кое-что показать, – сказал Пуаро, направляясь к окну.

Он повернул ручку и осторожно толкнул створку.

– Видите, открыто. А теперь я окно закрыл, но ручку не повернул. Теперь оно закрыто, правда, не на задвижку. А теперь… – Он ударил ладонью по раме, и задвижка опустилась на место.

– Видите? – тихо спросил Пуаро. – Здесь все давным-давно разболталось. Так что закрыть на задвижку его легко и снаружи.

Он повернулся к слушателям.

– В двенадцать минут девятого, когда раздался выстрел, четверо из вас были в холле. Так что алиби есть у четверых. Но где были остальные? Вы, мадам? У себя в комнате? Вы, месье Барлинг. Были ли вы тоже в комнате?

– Да.

– А вы, мадемуазель, вы были в саду. Вы сами это признали.

– Я не понимаю… – начала было Диана.

– Погодите. – Пуаро повернулся к миссис Литчем Рош. – Скажите, мадам, нет ли у вас каких-нибудь соображений в отношении того, каким образом ваш муж собирался распорядиться деньгами?

– Хьюберт прочел мне завещание. Он считал, я должна это знать. Мне он завещал процент с недвижимости – три тысячи фунтов в год, а еще либо часть этого дома, либо целиком городской, какой мне больше захочется. Остальное должно было достаться Диане при условии, что она выйдет замуж и ее муж согласится принять имя Литчем Рош.

– Вот как?

– Но так было раньше, а несколько недель назад он сделал дополнительное распоряжение.

– Какое же, мадам?

– Теперь Диана получит свою часть наследства при условии, что выйдет замуж за мистера Барлинга. Если же она выйдет замуж за кого-нибудь другого, все получит Гарри Дейлхауз, племянник Хьюберта.

– И он сделал это распоряжение всего несколько недель назад, – пробормотал Пуаро. – Мадемуазель могла и не знать. – Он повернулся к Диане и холодно произнес: – За кого вы собрались выйти замуж, мадемуазель, за капитана Маршалла? Или за Джеффри Кина?

Диана подошла к Маршаллу и взяла его крепкую руку в свою.

– Продолжайте, – сказала она.

– Против вас легко можно было бы выстроить обвинение, мадемуазель. Вы влюблены в капитана Маршалла. Но вы и деньги любите не меньше. Вы знали, что мистер Литчем Рош никогда не согласится на ваш брак, и считали, что в случае его смерти обеспечены до конца дней. Потому вы, прихватив с собой пистолет, который заранее взяли у него в ящике, вышли из дому, подошли к открытому окну. Вы входите к нему через окно, мило беседуете. Стреляете. Протираете пистолет, прижимаете пальцы жертвы к рукоятке и бросаете пистолет на пол. Снова выходите в сад и закрываете окно – каким образом, я показал. А потом возвращаетесь в дом. Так? Так это было? Я вас спрашиваю, мадемуазель!

– Нет! – воскликнула Диана. – Нет, нет!

Пуаро взглянул на нее с улыбкой.

– Конечно, нет, – сказал он. – Все было совсем не так. Не могло быть так… Картина, которую я сейчас нарисовал, вполне правдоподобна, вполне вероятна… и тем не менее этого не могло быть. По двум причинам. Первая заключается в том, что астры вы срезали ровно в семь, а вторую нам подсказала мадемуазель. – Пуаро повернулся к Джоан, которая уставилась на него в полном недоумении. Пуаро ободряюще ей кивнул.

– Да, мадемуазель, именно вы. Ведь это вы сказали, что заторопились вниз, потому что решили, будто услышали второй удар, а это значит, что один уже был.

Пуаро быстро оглядел присутствующих.

– Неужели вы не понимаете, что это означает? – воскликнул он. – Неужели? Смотрите! Смотрите! – Он подскочил к креслу, в котором вечером сидел Литчем Рош. – Помните положение тела? Сэр Хьюберт сидел к столу не лицом, а боком и лицом к окну. Сядет ли так человек, решивший совершить самоубийство? Jamais, jamais[8]! Нет. Он сел бы за стол, написал бы последнее «Прости», наклонился бы, открыл ящик, достал пистолет, приставил к виску и выстрелил. Вот как стреляются! А теперь представьте себе, что это не самоубийство. Литчем Рош сидит у стола, убийца стоит с ним рядом, они беседуют. И так, не прекращая беседы, убийца стреляет. Куда в таком случае летит пуля? – Пуаро сделал паузу. – Она пробивает Литчему Рошу голову, вылетает в открытую дверь и попадает прямехонько в гонг.

Ну как, начинаете понимать? Это и был первый удар, который услышала только мадемуазель, потому что ее комната расположена ближе всех к лестнице.

Что же делает убийца дальше? Запирает дверь, опускает ключ в карман убитого, разворачивает кресло и, чтобы завершить картину, разбивает зеркало. Иначе говоря, инсценирует самоубийство. Потом выходит через окно, закрывает его и уходит, но не по траве, на которой могут остаться следы, а по клумбе. Потом в двенадцать минут девятого возвращается в дом через окно гостиной, где никого нет, стреляет из револьвера в сад, в воздух, и выходит в холл. Вы ведь сделали все именно так, мистер Джеффри Кин, не правда ли?

Секретарь воззрился на Пуаро, который при последних словах подошел к нему почти вплотную. Из горла у него вырвался клокочущий нечленораздельный звук, и Джеффри Кин упал без чувств.

– Вот вам и ответ, – сказал Пуаро. – Капитан Маршалл, не будете ли вы любезны позвонить в полицию? – Он склонился над бесчувственным Кином. – Интересно, пролежит ли он так до их приезда?

– Джеффри Кин, – пробормотала Диана. – Не понимаю. Почему?

– Видимо, как секретарь он имел доступ к бумагам, к счетам и чекам, чем и воспользовался. В какой-то момент мистер Литчем Рош его заподозрил. И вызвал меня.

– Почему же вас, а не полицию?

– Полагаю, мадемуазель, вы и сами в состоянии ответить на этот вопрос. Ваш приемный отец решил, будто вы неравнодушны к его секретарю. Ведь, стараясь скрыть свое отношение к капитану Маршаллу, вы подчеркнуто флиртовали с мистером Кином. Да-да, и не пытайтесь отрицать! Мистер же Кин, узнав о моем намечающемся приезде, был вынужден действовать быстро. Его план строился на том, чтобы дело представить так, будто преступление совершено в восемь двенадцать, то есть в тот момент, на который он подготовил себе алиби. Единственной уликой могла бы стать пуля, оставшаяся лежать на полу где-то около гонга, так как у него не было времени ее искать. Но пулю мистер Кин подобрал, когда мы отправились в кабинет. Он решил, что все слишком взволнованы и никто не заметит, как он наклонится. Но я заметил! Эркюль Пуаро замечает все. Позже я задал ему вопрос: что он такое поднял? Мистер Кин поотнекивался, попытался ломать комедию. Сказал, будто нагнулся, чтобы поднять вашу розочку, хотел разыграть молодого влюбленного, который пытается защитить возлюбленную. Умно, и не скажи вы, что срезали астры…

– Не понимаю, при чем тут астры.

– Неужели? Послушайте! Ночью на клумбе я нашел четыре следа от ваших туфель, а ведь вы срезали цветы, их должно было остаться больше. Значит, кто-то разровнял землю – после того, как вы срезали букет, но до того, как вернулись за розой. И конечно же, это был не садовник – ни один садовник не возьмется за грабли позже семи. Нет, землю разровнял кто-то другой, тот, кто хотел скрыть свои следы, это сделал убийца, который совершил преступление раньше, чем в доме услышали второй выстрел.

– Но почему же никто не услышал первого? – спросил Гарри.

– Потому что револьвер был с глушителем. Глушитель еще найдут. Где-нибудь в кустах. И глушитель, и револьвер.

– Он страшно рисковал!

– Почему же? Все ушли наверх переодеваться к обеду. Момент был выбран удачно. Единственная сложность заключалась в том, чтобы вовремя избавиться от пули, но и с этой задачей он, как ему показалось, справился.

Пуаро взял со стола пулю и повертел в руках.

– Кин подбросил ее к стене под зеркало, пока мы с мистером Дейлхаузом осматривали окно.

– О, Джон, – Диана повернулась к Маршаллу. – Давай скорее поженимся, и скорее увези меня отсюда.

Барлинг кашлянул.

– Дорогая Диана, учитывая условия завещания, которое оставил мой друг…

– Мне ничего не нужно! – воскликнула девушка. – Лучше я наймусь расклейщицей объявлений.

– Тебе не придется этого делать, – сказал Гарри. – Поделим все пополам, Ди. Не хочется пользоваться тем, что у дядюшки с головой было не все в порядке.

Неожиданно миссис Литчем Рош вскрикнула и вскочила с кресла.

– Месье Пуаро, но ведь это… ведь это означает… он… он разбил зеркало нарочно!

– Конечно, мадам.

– О! – Она посмотрела на Пуаро. – Но разбить зеркало – к несчастью!

– Вы правы, мистеру Джеффри Кину действительно не повезло, – бодро ответил ей Пуаро.

Дело о любви

Мистер Саттерсвейт задумчиво смотрел на хозяина дома, который сидел напротив него за столом. Тот был полной его противоположностью, даже странно, что они подружились. Полковник больше всего на свете любил деревню и лошадей. И если и приезжал в Лондон, то на неделю, на две, да и то не по своей воле. Мистер Саттерсвейт был горожанин до мозга костей. Он прекрасно разбирался в тонкостях французской кухни, в дамских нарядах, знал про все городские скандалы. Обожал изучать на практике тонкости человеческой натуры, никогда при этом не отступая от однажды взятого правила: оставаться в роли стороннего наблюдателя.

Полковник же понятия не имел, что происходит в доме у ближайших соседей, приходил в ужас от любого проявления чувств, и со стороны, конечно, могло показаться, будто между этими двумя людьми нет ничего общего. Дружили они давно и главным образом потому, что дружили еще их отцы. А еще потому, что оба принадлежали к одному и тому же кругу, где придерживались строгих взглядов относительно нуворишей.

Было почти половина восьмого. Гость и хозяин сидели в уютном кабинете, и Мелроуз с жаром истинного знатока рассказывал о зимних скачках прошлого года. Мистер Саттерсвейт, чьи знания о лошадях были получены в основном во время тех, освященных традицией, утренних воскресных прогулок к конюшням, которые еще оставались в старых поместьях, слушал его со своей неизменной вежливостью.

Сию интересную беседу прервал резкий телефонный звонок. Мелроуз подошел к столу и поднял трубку.

– Алло, да, это полковник Мелроуз… Что? – Выражение лица его переменилось и приняло холодное официальное выражение. Следовательно, звонок был из магистрата, и говорили не о лошадях.

Несколько минут полковник молча слушал, потом коротко ответил:

– Хорошо, Куртис. Сейчас приеду. – Он положил трубку и повернулся к гостю: – Убит сэр Джеймс Дуайтон, тело найдено в библиотеке.