Мексиканский для начинающих

— Только на этом острове грезы становятся явью, — усмехнулся он, расправляя затекший хвост с кисточкой.

Кивнул и растворился в скоропостижных сумерках.

За ним последовали и девушки, оставив вино и фрукты на белом-белом песке, вобравшем за день все солнце мира, а теперь наполнявшемся тьмой.

— Не пойму, какие грезы, какая явь? — сказал Педро, надкусывая манго и нарезая ананас. — Да ладно — все равно разговор не клеился. А вино и фрукты — чего еще желать на ужин?

Ранний предрассветный

«В зеленых кактусах бродя…»

Эта диковатая и бессмысленная строка родилась в голове Педро в ранний предрассветный час.

Особенно поразило слово «бродя». Что-то в нем было разбойничье-разнузданное. В обход его воли, нагло и самопроизвольно, оформился вдруг некий персонаж — какой-то мало приличный «Бродя».

В длинных черных трусах, с плюмажем из павлиньих перьев на голове прогуливался этот Бродя средь зеленых ветвистых кактусов.

«Когда мне было лет семнадцать, — напевал Бродя древний майский гимн, — любил я в кактусах гулять. Не раз, не два мне наливали — я без закуски выпивал…»

Нет, определенно он начинал нравиться Пете. Всем своим незамысловатым, плюмажно-трусочным, так сказать, видом Бродя символизировал единение двух культур. В нем самым странным образом сочетались русская изба и пирамида Солнца.

— Да, это так, — согласился он. — Во мне много чего сочетается. Слушай! — И Бродя громко постучал кулаком по своей пирамидальной голове. — Там-там!

— Где «там»? — глупо спросил Педро.

— Дурак ты, — резонно заметил Бродя. — И слуха у тебя ни на грош. Там-там — это барабан судьбы! Не знаешь ты древних ритуалов.

Да и возможно ли в ранний предрассветный час знать какие-то ритуалы? Даже слово это было Пете мало знакомо.

— Гляди! — любезно сказал Бродя, — наливаешь чарку, — и он и вправду нахлестал себе, как говорится, чарку из магически возникшей бутыли. — Опрокидываешь! — И он и вправду опрокинул ее в свой ротик, живо напомнивший распахнутую дверь избы. Затем задумчиво и долго огляделся.

— Что следовало обычно за сим актом в нашем отечестве? — спросил, извлекая из трусов учительскую указку и контурную карту Российской империи.

Петя был совершенно растерян и не мог ответить на этот простой вопрос.

— В нашем отечестве, — терпеливо разъяснял Бродя, тыча указкой в какие-то необъяснимые, впрочем, дали, — обыкновенно занюхивали. Чем попадется! — И он жадно понюхал контурную карту.

Конечно, «понюхал» — не то слово. Этим коротким движением носа Бродя как бы вобрал в себя всю контурно-энергетическую информацию, содержащуюся в карте. Он смел границы прибалтийских и закавказских республик и, кажется, охристианил мусульманский восток.

— Не так, совсем не так, но очень похоже поставлено дело в империи майя, — набуробил Бродя вторую чарку. — Валяй! — Молвил задушевно.

И Петин организм, истомленный ранним предрассветным часом, принял эту чарку так благодарно, как только может новорожденный принять материнское молоко. И пока от этого внезапного дара он пребывал в некотором блаженном изумлении, Бродя совершил древний майский ритуал.

Нет, он не дал ни манго, ни папайу, ни мамайу, ни авокадо. Все было куда проще, натуральней. Педро уж было потянулся к контурной карте, но Бродя в мгновение ока прокрутил его трижды вокруг оси, а затем постучал пустой чаркой по голове, в которой тут же, несмотря на ранний предрассветный час, взошло яркое солнце.

— Что это было? — только и смог спросить Петя.

— Брат! — ответил Бродя, умиляясь. — Это текила, брат! Это древний, незапамятных времен обычай! Знаешь, майя были так добры и гуманны. Вот, говорят, имели место человеческие жертвоприношения. Ну что же — не будем отрицать, — и он махнул перьями, напомнив грозного верховного бога Кукулькана. — Но знаешь ли ты, брат, что на алтаре каждой жертве давали глоток текилы?! И поверь, всегда была куча добровольцев. Были очередники! Запись!

Педро представил, как толпятся люди перед жертвенным алтарем, сверяя чернильные номера на ладонях.

Только глоток текилы, и голова твоя живет вечностью, солидаризируясь с твоею же душой и пролетариями всех стран над гнездом кукушки. Только после глотка текилы начинается путь познания.

Говорят, кактус агава, из которого делают, нет, лучше сказать, добывают текилу, был доставлен в доисторические времена на нашу грешную уже землю прямехонько с умершей сожженной солнцем планеты Меркурий.

Почему, спрашивается, так много летающих тарелок на древней земле майя? Чего им тут, собственно, делать? Не учиться же уму-разуму у нынешних мексиканцев! Последние научные изыскания говорят о том, что пришельцы запасаются текилой. Жить не могут без ее энергии. К тому же есть гипотеза, что и тарелки их действуют в основном на этом дивном горючем.

А Бродя? Разве мог бы он родиться в Петином сознании без текилы. Ну да ладно, оставим их в покое — пусть себе гуляют в черных трусах и павлиньих перьях среди ветвистых кактусов агавы, совершая время от времени известный уже ритуал.

Я хочу сказать другое. Мысль моя, как никогда, свежа и плодотворна. И я чувствую, как из бренного моего организма текила выводит вредные вещества. О, много их накопилось за годы жизни! Я уж давно перешел тот рубеж, когда Данте спускался в ад, а Пушкин в последний раз стрелялся на дуэли. Вредные вещества сказываются на моем литературном стиле. Простите, друзья!

Но если бы я пил текилу лет с двадцати… О, как бы кристально чисты и звонки были мои внутренности и мой слог! Признаюсь, за последний год я практически распростился с холестерином. Так и говорю: «Прощай, холестерин! Не поминай лихом. Здравствуй, здравствуй, дорогая текила!»

Конечно, как считает Бродя, злоупотребление может быть чревато. Но один глоток! Ну, два-пять.

Лучше — пять. После двадцати пяти, если уж заниматься арифметикой, следует, так сказать, — вышка, жертвенный алтарь.

То есть в принципе ничего страшного. Просто вы превращаетесь временно в пирамидальный кактус агаву, произрастающий на выжженной солнцем планете Меркурий. Ваши сочные листочки скукоживаются и опадают. Корни безнадежно тянутся к отсутствующей влаге. А в стволе — головокружение и тошнота. Что тут поделаешь?!

Но есть, есть одно средство, проверенное тысячелетиями майской истории. Да, вы правы — глоток текилы! Затем три оборота вокруг оси и легкое постукивание рюмкой по башке. И вот — вы уже вернулись с Меркурия. Вы дома, за столом. Вы узнаете родных и близких, вы любите их и даже хотите погладить свою собаку, вспомнив вдруг, что звать-то ее вовсе не Тузик, как вам мерещилось минут пять назад, а Белоснежка. Вы снова живы и полны текильной энергией.

Поверьте, я знаю, о чем говорю. Вы радостны, как знаменитый Чижик-Пыжик. А вокруг вас и в самой душе вашей бьют цветные и музыкальные фонтаны.

О, с чем сравнить ощущение текильного возрождения! Только что ты был серым пеплом, раздуваемым сквозняком. И вдруг ты снова гордый Феникс!

Разница только в том, что Феникс возрождается из пепла раз в пятьсот лет. Мы же, брат, способны устраивать подобный аттракцион каждый день, не говоря уж об официальных праздниках.

А почему бы и нет? Ведь все в этом мире умирает и возрождается. И чем, спрашивается, мы хуже какого-нибудь там пшеничного зерна? Во многом, во многом лучше…

Это зерно только и ждет легкого орошения и некоторого удобрения. Пока оно заколосится, пока вызреет… А мы-то тем временем можем хватить пару-тройку рюмашек текилы, облизнув соль с кулака и укусив лимон.

Если вы еще не пробовали текилу, что само по себе преступно, — я расскажу вам, как начать.

Непременно наденьте свой лучший костюм — из почтения к многовековой истории текилы. Соберите на стол соль в плошке и нарезанный пополам лимон. И, конечно, маленькие рюмки с толстым, заметьте, дном.

Сам розлив текилы по рюмкам ничем существенным не отличается от аналогичного водочного, но дальше… Дальше начинается колдовство, брухерия, если по-испански.

Накройте наполненную рюмку ладонью. Теперь зажмите ее в кулаке. Нежно, будто там у вас птичка колибри. Поднимите кулак на уровень плеча и со всей решительностью шарахните дном рюмки о стол. Этот акт пробуждает спавшую до поры до времени текилу. Так новорожденному дают шлепок, чтобы он наконец-то понял, куда его занесла нелегкая.

Итак, текила оживает!

Поглядите, гляньте скорее в рюмку — текила уже приоткрыла свой сорокаградусный глаз. Она смотрит на вас. Она оценивает, достойны ли вы ее. В подавляющем большинстве случаев она решает, что достойны. Она будто бы соглашается идти с вами под венец. Если у вас чуткий слух, вы даже различите легкое, как дуновение ветра, — «си», что в переводе на русский означает — «да»!

Это самый подходящий момент. Выпейте ее, не мешкая! До дна! И вы обретете вторую жизнь в глубине своей первой. Помимо того, вас захлестнет волна полезных сведений — начиная с завтрашнего биржевого курса и кончая хронологией мексиканской революции. Испанский язык покажется таким же близким и родным, как и язык древних майя.

Поговорите, поговорите немножко по-майски. Текила вас хорошо поймет. Ей будет это приятно. И она сделает приятно вам.

Но, впрочем, что-то мы заболтались. Текила грустно глядит на меня со стола, и я слышу ее печальный шепот: «Совсем обалдел, парень. Столько времени потеряно». «Но пьердас эль тьемпо!» — приблизительно так звучит это в оригинале. Действительно, друзья, — пора!

Педро, майское солнце вышло из-за туч, как говорили в старину наши предки. Помянем же их добрым текильным словом! А потом доберемся авось до материка.

Ониксовый столик

К Пете приехала жена Оля.

Это ожидалось давно. Но, как все давно ожидаемое, случилось внезапно.

Вдруг средь бела дня приземлился большой самолет, летевший из Москвы через всю Европу и Атлантику, и оттуда вылезла Оля.

Она была из тех женщин, для которых конь на скаку — детская шалость. Оля смогла бы, вероятно, не слишком напрягаясь, остановить тяжелый самосвал, если б, конечно, в этом самосвале сидела.

Петя был прав — в жене его присутствовала некая великость. Она знала, чего хочет, и шла к этому прямой дорогой.

Всякая замутненная терминология — сангвиник, холерик, экстраверт, интроверт — не имела к ней отношения. Ее характер и образ поведения можно было определить устоявшимся и емким суждением — активист, или деятель.

Это понятие давно уже превзошло социально-временные рамки. При любом режиме, в любой исторический период, в любой стране мира Оля смогла бы кое-чего достичь. От поста министра культуры до хозяйки ресторана, от места в сенате до директорства в банке или бане. От и до — а между ними широта Тихого океана и долгота Атлантического. Будь Оля крепостной, неминуемо получила бы вольную. А в худшем случае управляла бы всеми делами в помещичьей усадьбе.

Для встречи Петя нахлобучил знаменитый шлем «Всегда верен!», но большого эффекта не достиг.

— Знаете, — обратилась ко мне Оля, как к умственному собрату. — Мой муж с детских лет имел слабость к ночным горшкам — любил на голову надеть. Думаю, это скрытые фрейдистские комплексы.

Петя поглядел на меня грустными глазами работяги-хорошиста, которого выперли из класса за чужую проделку.

— Мамочка, ну причем тут горшки?

— Конечно, Фетюков, причем тут горшки, — с убивающей иронией сказала Оля и кивнула мне, приглашая в союзники. — Горшки, образно говоря, твое призвание. Сколько ты за свою жизнь горшков побил?

Петя окончательно смешался и чуть не заехал в кювет.

— Я не понимаю, мамуля, чего ты все о горшках? Может, тебя в самолете растрясло, оттого и в голове язвительность?

— Суди не выше сапога, — ледяным голосом отрезала Оля, — как писал Александр Сергеевич Пушкин!

Петя глубоко вздохнул, поглядев на свои сандалии.

Я не мог допустить такого внезапного и полного растаптывания моего приятеля.

— Простите, Оля, — нагло сказал я. — Как и горшки, Александр Сергеевич тут ни при чем! У Пушкина, насколько я знаю, совсем другие строки: «скажи-ка, тетя, ведь недаром…» И еще припоминаю: «на солнечной поляночке дугою выгнув бровь…»

Оля побледнела и отвернулась в сторону дикой сельвы.

— Ты с Олей не спорь, — примирительно сказал Петя. — Она школу с красным дипломом… Если говорит Пушкин, так оно и есть.

Оставшуюся до отеля дорогу мы мирно беседовали о погоде, о ценах на разных континентах. Прощаясь со мною до вечера, Петя шепнул:

— Ты, знаешь, не зови меня больше Педро. А то моя опять чего-нибудь отчебучит про комплексы.

Вот так и расстался я с Педро. В памяти сохранился его танец на тулумской пирамиде. Теперь только и понял, что этой неистовой пляской в честь Пятого солнца Петя прощался с Педро, который, конечно, не укладывался ни в какие семейные отношения, тем более с деятельным обладателем красного диплома.

Хотя к вечеру, отдохнув, Оля стала немного помягче и лиричней. Воздух Карибского моря действует таким образом на самые что ни на есть крепкие орешки.

Мы отправились погулять в торговый центр «Кукулькан». Если уж выдерживать до конца образ змея, то это был гигантский удав, анаконда, заглотившая несметное число промтоваров, народных поделок, драгоценностей разного пошиба, а также выпивки и закуски.

Я не силен в быстрой цифровой оценке действительности, но, возможно, тысяча магазинов и ресторанов разместилась в этом зеркально-мраморном змеином брюхе.

Мы шли чинно, всем своим видом показывая, что не постоим, как говорится, за ценой, если вещь будет стоящая.

— Послушайте, мальчики, — нервно сказала Оля. — Тут все очень дешево! По московским меркам — так просто даром!

Этот факт ее как-то раздражал. Она еще не поняла, какую позицию должна занять по отношению к здешним ценам. Все ли так, как видится с первого взгляда, или есть какой-то подвох.

А Петю неотвратимо тянуло к «триптихизму» — шляпам, сандалиям и плавкам. Это крепко-накрепко засело в нем, еще со счастливых времен Педро. Всяческими уловками он пытался затащить Олю примерить какую-нибудь шляпку.

— Взгляни-ка, мамочка! — указывал он мизинцем, как бы строя «козу», на соломенную шляпу с черной тульей и красными полями, усеянными звездами. — Не правда ли — прелесть?

— Прелесть, — откликалась Оля с кротким скептицизмом. — Говна пирога! В такой только поминки по совдепии справлять.

Петя заискивающе улыбался:

— Мамуля, ты бы поаккуратнее выражалась. Тут русские на каждом шагу.

— И что?! — повышала она голос. — Совков наших стесняться? Ты меня удивляешь, Петр!

— И меня тоже, — поддакнул я.

— А чем же это, простите, он вас удивляет? — насторожилась Оля.

— А он меня всем удивляет!

— Как это? — напугался Петя.

— Да так, — махнул я рукой. — Удивляешь — и все тут!

— Не будьте голословны, — напирала Оля, — приведите, пожалуйста, пример!

— Издалека придется. Пожалуй, не доведу!

— По-моему, вы опять валяете дурака! — заметила Оля с обидой.

— Верно, — согласился я. — Валяю понемногу.

Петя дико заржал на русском языке, вспугнув парочку украинских канадцев. А Оля вдруг потупилась и сказала с застенчивой улыбкой:

— А зря вы так. У меня сегодня, между прочим, день рождения.

— Она всегда такая нервная на свой день рождения, — подхватил Петя. — Это от расположения звезд.

— Излишние подробности никого не интересуют. Понимаешь, Фетюков? — посуровела опять Оля.