Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы глубоко проникнуть в мир литературы, наверное, не найти лучшего проводника, чем Лопе де Вега. И не только по причине его необычайной плодовитости и гениальности, которые сделали его уникальным творцом, но и потому, что его жизнь вобрала в себя как все величие, так и тяготы писательского существования и ведет нас по полям сражений, на которых разворачивались литературные бои того времени. К тому же присутствие столь неординарной личности в обществе эпохи золотого века любопытным образом освещает некоторые нравственные отклонения общества в целом.{206}
Представитель семьи весьма скромного происхождения из
Свою учебу он начал в Мадриде у иезуитов в 1572 году в возрасте одиннадцати лет, и его рано проявившаяся интеллектуальная развитость снискала ему протекцию одного из иерархов Церкви Херонимо Манрике, который позже стал епископом Картахены. Благодаря ему юный Лопе был принят в один из больших колледжей Алькалы, а именно в Сантьяго, и его будущая карьера казалась предопределенной: стать членом религиозного ордена, жить — как поступил его враг Гонгора — на доходы от пребенды и церковного бенефиция. Но только посещал ли Лопе университетские лекции? Его имя не фигурирует в журналах отметок, которые сохранились от той эпохи, и, вероятно, ему были знакомы все прелести студенческой жизни: свобода, дружба, удовольствия, которыми восторгается Гусман де Альфараче. Во всяком случае, он покинул Алькалу, не получив степень, и в течение нескольких лет, о которых меньше всего известно, вероятно, вел жизнь, полную приключений, в компании с актерами и актрисами, с чего и началась его карьера драматурга и обольстителя.
Он снова появляется в Мадриде в 1583 году среди других молодых людей, составлявших «богему», жадную до удовольствий, риска и славы. Случай представился: готовилась морская экспедиция для покорения Азорских островов, которые отказались признать господство Испании над Португалией. Лопе де Вега вместе с несколькими товарищами отправился в Лиссабон, но успех этой кампании не наставил его на путь армейской карьеры, и по возвращении в столицу он посвятил себя музам и тем, кто представлял их на подмостках. Он написал для Херонимо Веласкеса, «автора» (то есть директора театральной труппы), несколько комедий, создавших ему самому репутацию и вместе с тем обогативших Веласкеса. Но когда Лопе дарил свои пьесы импресарио, он делал это не совсем бескорыстно: он ухаживал за дочерью Херонимо Еленой (которая была замужем за актером, но рассталась с ним) и, вероятно, при пособничестве матери Елены легко одержал победу. Слишком легко: воспользовавшись отъездом Лопе в Севилью, красавица нашла себе более богатого и более могущественного покровителя. Лопе отомстил, не только начав писать пьесы для конкурента Веласкеса, но и выставляя в них Елену и ее семью в самом невыгодном свете.{207}
Но комедианты нанесли ответный удар, обвинив писателя в очернительстве. Лопе был арестован во время представления в собственном театре, где он над ними подтрунивал. Его допрашивали. Он дерзко отрицал всё, хотя свидетельств было достаточно. Приговор был суров: в течение восьми лет ему запрещалось жить в Мадриде, а на два года его высылали из «королевства» (то есть с территорий, подвластных Кастильской короне).
Итак, надлежало покинуть Мадрид в течение двух недель. Этого времени ему как раз хватило, чтобы совершить более тяжкое преступление — похитить человека. К тому времени Лопе уже забыл измену Елены. Он был увлечен молодой девушкой из буржуазной семьи, Изабеллой де Урбина, родители которой не слишком желали для своей дочери мужа-поэта, не имевшего ни гроша за душой. При помощи одного альгвасила, явившегося к девушке и велевшего ей следовать за ним «именем святой инквизиции» — страшная формулировка, которой невозможно было не подчиниться, — Лопе выманил Изабеллу из дома и увез ее с собой в Валенсию. Но риск был слишком велик, потому что похищение человека каралось смертью, и уголовная юстиция могла преследовать виновного по всей Испании. Оставался один выход — бежать. Несчастная Изабелла, беременная, была снова отправлена в Мадрид, правда, Лопе выдал одному из своих друзей доверенность от его имени жениться на ней. Но где спрятаться? К счастью, вся Испания была тогда охвачена религиозным и патриотическим воодушевлением: Непобедимая армада, которая должна была сломить английское могущество, собиралась в порту Лиссабона, и со всех сторон туда хлынули потоки добровольцев, желавших принять участие в великом предприятии. Лопе решил присоединиться к ним. Не в том ли спасение: сначала заставить забыть о себе, затем вернуться, покрытым славой, выхлопотать амнистию, в которой не смогут отказать одному из тех, кто обеспечил победу испанскому оружию?
Исход этой экспедиции был, как известно, иным, и Лопе де Вега не удалось стяжать себе на борту судна «Сан Хуан» лавры, какие достались Сервантесу в битве при Лепанто пятнадцатью годами раньше. Он тайно пересек Кастилию и вернулся в Валенсию, где воссоединился со своей женой Изабеллой, поскольку брак по доверенности тем временем загладил обвинение в похищении. В Валенсии очень любили театр, и для
Сколь бы притягательна ни была столица Леванта, его тянуло обратно в Кастилию. В 1590 году окончился срок высылки из «королевства». Не имея возможности обосноваться в Мадриде (откуда он был изгнан на восемь лет), Лопе селится в Толедо в качестве слуги (
На что теперь жить? Не приходилось больше рассчитывать на продажу своих пьес руководителям театральных трупп; что касается издателей, то они платили за произведения в прозе и стихах так мало, что об этом не стоило и говорить. Итак, надо было снова обращаться к грандам: на счастье, Лопе познакомился с герцогом де Сарриа (позднее графом де Лемосом, покровителем Сервантеса) и стал его секретарем, особым поручением которого было ведение любовной переписки. Лопе также мечтал о том, чтобы получить деньги от собственных любовных связей или по крайней мере их видимости: он ухаживал за Хуаной де Гвардо, дочерью крупного торговца, специализировавшегося на сделках по обеспечению Мадрида продуктами питания, очень богатого, что давало повод надеяться на большое приданое, которое компенсировало бы некрасивую внешность дочери. Несмотря на возражения отца, мало чувствительного к обаянию поэзии, Лопе — шарм которого был неотразим — «уладил дельце», которое окончилось катастрофой, поскольку тесть умудрился не заплатить ни гроша из обещанного приданого. Правда, поэт быстро нашел компенсацию недостатку красоты Хуаны: он не был женат и трех месяцев, как уже начал ухаживать за безработной актрисой Микаэлой де Лухан, которой было 27 или 28 лет, красивой, остроумной женщиной, но бывшей замужем за посредственным актером, от которого у нее было трое детей. Он еще не успел одержать над ней победу, а герцог де Сарриа велел ему сопровождать его в Валенсию, где он должен был принять участие в больших торжествах по случаю свадьбы Филиппа III с Маргаритой Австрийской. В череде многочисленных развлечений: «битвы Карнавала и Поста», коррид, состязаний и турниров (участие в которых Лопе заключалось в декламации стихов о «странствующих рыцарях» и панегирика в честь короля) — было время, чтобы если не забыть о Микаэле, то по крайней мере дать выход своему любовному пылу, и от мимолетной связи с жительницей Валенсии у него родился сын (который впоследствии стал монахом).
Незадолго до возвращения Лопе в Толедо муж Микаэлы уехал в Америку, и она уступила страсти Лопе. В течение последующих нескольких лет Лопе разрывался между двумя семьями, одной законной, другой незаконной, но в обеих появились дети. Открытие театров в 1600 году по приказу Филиппа III вынудило Микаэлу отправиться в турне, и чтобы встретиться с ней, любовник совершал многочисленные путешествия в Гранаду и Севилью, где местные литераторы обычно очень тепло принимали самого знаменитого испанского драматурга. Однако и там находились завистники, которые злословили о его стихах и — с большим основанием — о его жизни. На первой странице издания
Поскольку возобновление театральной деятельности позволило ему снова продавать свои пьесы, Лопе де Вега оставил службу у герцога де Сарриа; но ему представился случай нового покровительства, со стороны герцога де Сессы, молодого человека двадцати трех лет от роду, страстно любившего стихи и женщин, но не имевшего таких талантов, как Лопе, ставший на всю оставшуюся жизнь его «сердечным секретарем», которому поручалось сочинять в вычурном стиле, который был тогда в моде, письма, адресованные его возлюбленным.
Тем временем Лопе порвал с Микаэлой де Лухан (оставив ей несколько детей) и в 1610 году перебрался в Мадрид, где купил на Французской улице маленький домик с цветущим садом. Его слава драматурга и поэта была тогда в самом зените. «Он подчинил себе, — писал Сервантес, — всех комедиантов Испании». На целом полуострове не было театра, который бы не ставил его пьесы, и выражение «Это от Лопе…» стало крылатым, означая «все самое лучшее». И как раз в этот момент Лопе, казалось, захотел удалиться от мира, чтобы приблизиться к Богу: с 1608 года он сопровождал свое имя на титульных листах словами «приближенный Святой службы» и в этом качестве принял участие в 1624 году в шествии, которое сопровождало на казнь одного из «лжехристиан», уличенного в осквернении просфоры. В 1609 году он вступил в Братство рабов Святого причастия и три года спустя опубликовал «
Скандал был настолько громкий, что новоиспеченному священнику — который, впрочем, продолжал вести любовную переписку герцога де Сессы и даже принимать участие в его любовных авантюрах — сначала не удавалось найти исповедника. За Херонимой в скором времени последовала другая актриса, Лусия де Сальседо, которую сам Лопе в своих письмах называл «Безумная» (
Лишь еще более поглощающая страсть избавила его от «Безумной»: в 1617 году он познакомился с молодой женщиной, Мартой де Неварес, двадцати шести лет, женой одного «старикашки» (а сам он разве не был таким?..), от которого у нее родилось несколько детей. Она была красива, очень образованна, в свое время сочиняла стихи и была верна мужу — во всяком случае, хотела хранить ему верность. Именно благодаря рясе священника и своему сану Лопе сблизился с ней в качестве «духовного наставника»… Вскоре она забеременела, и по настоянию Лопе де Вега начала бракоразводный процесс с мужем, который закончился раздельным проживанием супругов и раздельным владением имуществом. Муж умер, признав себя отцом последнего ребенка, а Марта переехала на Французскую улицу, где у нее родились еще две дочери, которые считались не только незаконнорожденными, но и святотатственными, поскольку их отец был священником, регулярно служившим мессу в монастыре Магдалины, что послужило поводом для едкой эпиграммы Руиса де Аларкона:
И тем не менее его слава была такова, что со скандалом примирились, и Лопе де Вега приглашали принимать участие в самых торжественных церемониях. В 1620 году Мадрид обратился к нему с просьбой председательствовать на поэтическом турнире, проводившемся в честь праздника по поводу беатификации покровителя города, святого Исидро-работника. Лучшие поэты Испании были приглашены к участию в этом конкурсе, в котором отличился тот, кто после Лопе унаследовал скипетр короля драматургов — Кальдерон де ла Барка. Двумя годами позже святой Исидро был канонизован: новые праздники, новые литературные состязания, в которых приняли участие 132 поэта. Лопе получил первый приз, два других достались Кальдерону и Гуильену де Кастро. В тот же год мадридские власти провели в честь канонизации святой Терезы другой поэтический турнир, проходивший во дворе Королевского дворца в присутствии короля и королевы. «„Лопе де Вега Карпьо был секретарем конкурса“, — сообщали „
Лопе был тогда, по словам его биографа Монталбана, самым богатым и самым бедным человеком своего времени. Богатый литературными трудами, разнообразие и масштабы которых были поистине удивительными; бедный, потому что дохода от этих трудов едва хватало на содержание его незаконной семьи, руководители театральных трупп, чье материальное положение было весьма трудным, и поэтому они часто разорялись, очень нерегулярно оплачивали пьесы, которые покупали по достаточно высокой цене в 500 дукатов; к тому же отсутствие какой бы то ни было защиты «интеллектуальной собственности» позволяло пользоваться ею плагиаторам: некто Луис Рамирес де Арельяно, бывший студент Алькалы, одаренный феноменальной памятью, специализировался на том, что запоминал наизусть текст пьесы, слушая ее на двух-трех спектаклях, записывал ее и перепродавал. Напрасно Лопе выражал протесты и обращался в суд: факт запоминания текста не мог, по словам судей, рассматриваться как кража.
Нужны были другие источники дохода, и Лопе без конца обращался к герцогу де Сесса, просил дать ему карету напрокат, послать отрез на платье дочерям, иногда даже просил денег, разумеется, в достойных выражениях, но это все равно унижало его, особенно когда, например, герцог вызывал его, чтобы публично использовать в роли капеллана, «служащего перед ним мессу каждый день за весьма скромное жалованье». То, что и сам он ощущал свою рабскую зависимость, чувствуется в наставлениях, адресованных им своему сыну в посвящении ему одной из книг: «…если вы чувствуете потребность сочинять стихи (храни вас Бог от этого), позаботьтесь, чтобы это не стало вашим главным занятием… Не ищите лучшего подтверждения этим словам, чем мой собственный пример, поскольку, даже если вы проживете долгую жизнь, вы все равно не сможете сделать для хозяев своей родины столько, сколько сделал я, чтобы заслужить награду; а ведь у меня, как вы знаете, есть лишь бедный домик, убогая кровать, скудный стол и маленький сад, цветы которого являются моим единственным утешением во всех моих бедах».
Молодой Лопе не последовал по стопам своего отца. Поссорившись с ним, он избрал карьеру военного и погиб в кастильских колониях. У драматурга остались две дочери, которые считались родившимися от «неизвестного отца». Одна постриглась в монахини монастыря Троицы в Мадриде. Другая, Мария Антония, которую выдавали за его племянницу, стала его единственной отрадой после того, как Марта де Неварес ослепла, затем сошла с ума и умерла в 1632 году. Но богиня мести Немезида не пожелала, чтобы Дон Жуан, поэт-богохульник и любимец женщин, мирно окончил свой жизненный путь. В 1634 году Мария Антония с собственного согласия была похищена Кристофором Тенорио де Вильяльта, как Изабелла де Урбина была когда-то увезена ее отцом. Через несколько месяцев (в августе 1635 года) братья из Святой службы, рыцари ордена Святого Иоанна и братство священников Мадрида понесут к могиле «феникса поэтов», Феликса Лопе де Вега Карпьо.
То, что Лопе де Вега, в течение двадцати лет бывший постоянным «поставщиком» пьес для всех театральных трупп Испании, мог существовать только благодаря материальной помощи знатных сеньоров, весьма красноречиво рисует положение писателей того времени. Никто из них не мог прокормиться своим пером, и те, кому не посчастливилось встретить великодушного покровителя или извлечь какую-то выгоду из церковных должностей (как Гонгора, бывший пребендарием капитула Севильи), вынуждены были зарабатывать себе на хлеб, выполняя недостойную их гения работу, как, например, «поставка продуктов для флота» — этим занимался Сервантес, после чего по обвинению в растрате попал в тюрьму Севильи — менее славное место, чем каторга в Алжире, куда привела его военная карьера.
Тем не менее, несмотря на такую нищенскую жизнь писателей, литература начинала играть в жизни испанцев все более важную роль, стремясь превратиться в «обычную деятельность общества, в которую вмешиваются все и которая затрагивает всех».{211} Особенно это относилось к поэзии, которой занимались люди всех слоев общества, от знатного сеньора до студента и простого ремесленника, так что Испания была просто наводнена поэтами и рифмоплетами, занятыми поисками рифм — и конечно же издателя.
Любовь к поэзии и литературным дискуссиям находит свое излюбленное место с конца XVI века в «академиях», число которых быстро множится в первой половине следующего века. Существуя под покровительством известного человека, — для Придворной академии это был сам король, — они собирали писателей, лучшие умы страны и знатных сеньоров. Последние не ограничивались вдыханием поэтического фимиама, курившегося в их честь, а часто присоединялись к пишущим стихи. Каждый приходил туда сорвать аплодисменты, либо читая свои самые последние произведения, либо слагая остроумный экспромт в форме сонета, песни, «романса».{212} В обязанности жюри входило присуждение пальмы первенства в этих состязаниях, но, как советовал Сервантес одному молодому поэту, «претендуйте на второй приз, поскольку первый всегда дается по благосклонности и за личные качества, а второй — за заслуги». Никто не слушал этих мудрых советов, и досада от того, что стихи не были оценены, нарушала спокойствие этих мирных турниров. «Мне только и говорят, что об академиях, где соревнуются знатные люди и многие поэты, — писал в 1612 году Лопе де Вега герцогу де Сесса. — В академии Парнаса были поэтически „укушены“ лиценциат Сото, родом из Гранады, и знаменитый Луис Велес. Дело дошло до размахивания щитами и поджиданий друг друга у ворот. Никогда еще Марс не проявлял себя столь жестоким по отношению к Музам…»{213}
Мы видели, сколь важны были поэтические состязания, устроенные по случаю канонизации святой Терезы и святого Исидро-работника, в которых приняли участие самые знаменитые поэты Испании. Этот вид конкурсов стал обычным сопровождением праздников, проводившихся в крупных городах и даже в маленьких поселениях. Эстебанильо Гонсалес рассказывал, что, проезжая через маленькую деревушку в Арагоне, где готовились к «битве мавров и христиан»,{214} он увидел на двери церкви «двадцать четыре приза, которые должны были быть вручены за двадцать четыре лучших сонета, сложенных в честь розы, которая утром всего лишь бутон, в полдень расцветает, а вечером увядает… Призами служили пояса, перчатки, кошельки и пара цветных подвязок для чулок. Когда мы пришли на это „академическое“ состязание, было уже более двадцати сонетов, сочиненных студентами и почтенными горожанами из числа собравшихся поглазеть на этот праздник».
Истинная поэзия мало что выигрывала от этих оргий рифмоплетов, где красноречие обычно было важнее, чем вдохновение. Но более конкретное выражение эти навыки красноречия получили в двух поэтических школах, между которыми, особенно с 1610 до 1650 года, распределился испанский литературный мир: культеранизм и концептизм. Культеранизм стремился к созданию оригинального поэтического языка, обогащенного лексикой и синтаксическими фигурами латыни, и искал самые утонченные и витиеватые формы выражения. Концептизм больше заботился о том, чтобы передать всю сложность идей и концепций с помощью красноречивых сравнений и антитез, в конечном счете выходя за пределы здравого смысла.
Доведенные до логического конца, концептизм и культеранизм приводили практически к идентичному результату — созданию искусственного языка, вычурного и непонятного, бесконечно далекого от того, на котором говорил народ. Поэтому борьба, которая развернулась между сторонниками двух школ, и атаки на них, предпринимаемые их общими противниками, были бы менее яростными, если бы зависть и соперничество не прибавляли к ним личные обвинения и оскорбления. Никогда еще
Кеведо еще язвительнее нападает на севильского «пребендария», обвиняя его — несмотря на его положение лица духовного звания — в том, что он всего лишь не до конца обращенный в христианство иудей:
Но несмотря на нападки на мастеров и их учеников, масштабы этого зла не уменьшались; каждый рифмоплет стремился превзойти своих соперников в утонченности формы и темноте смысла. Напрасно Эстебанильо Гонсалес, остановившись в арагонской деревеньке, пытался постичь смысл сонетов, авторы которых оспаривали поэтический приз. Не сумев их разобрать, он обратился к одному из находившихся там студентов и спросил, на каком языке — халдейском или арамейском — написаны стихи: «На что он мне ответил, что не рискнет этого сказать; он и сам представил один из плодов своего гения, за который рассчитывал получить первый приз, и хотя он пытался объяснить мне смысл, у него ничего не получалось, потому что если что и ценится в наше время, так это умение
Он повесил его на двери церкви. «Едва он там появился, как тут же набежала целая толпа любопытных, желавших прочесть его; не медля ни секунды и осыпая сонет похвалами, люди сделали более тридцати копий; члены жюри вручили мне в качестве приза подвязки, о которых я говорил и которые принесли мне славу второго Гонгоры».
«Разумные» люди, естественно, выступали против злоупотреблений языком, который стал предназначаться лишь для посвященных. «И что бы вы сказали, — говорит один из персонажей
И несмотря на то, что академии несли большую долю ответственности за эти стилистические излишества, «шутовская академия», собравшаяся во дворце Буэн Ретиро в 1637 году, забавлялась тем, что, пародируя стиль королевских указов, поднимала на смех поэтическую напыщенность, от которой страдала страна, а заодно нравы и ревностные чувства литературной публики:
«Дон Аполлон, милостью поэзии король Муз, принц Зари, граф и сеньор оракулов Дельфа и Делоса, герцог Пинда, эрцгерцог двух фронтов Парнаса, всем эпическим, лирическим, трагическим, комическим, дифирамбическим, драматическим и проч. мой привет и гармония.
Знайте же, что, познав ужасные беспорядки и вред, в котором до сих пор жили те, кто владел нашей рифмой и стихами, и несметное число тех, кто, не боясь Бога и не веруя в него, составлял, писал и сочинял стихи, воруя и списывая днем и ночью стили, идеи, манеру письма у своих старших собратьев, присваивая заимствованное у другого и совершая все виды мошенничества и жульничества со своими стихами, желали бы исправить положение нижеследующими мандонами и ордононами:
Во-первых, пусть все пишут кастильскими словами, не употребляя слов иностранных, и тот, кто введет в свои стихи необычное предложение или гиперболу, будет лишен академиками звания поэта, и в случае рецидива у него будут конфискованы все стихи.
Но ни протесты, ни шутки ничего не могли поделать с литературной модой, которая охватила всю испанскую поэзию первой половины века и даже затронула тех, кто, как Кеведо, больше других нападал на нее. Вопреки шутовской «прагматической» санкции, изданной Придворной академией, поэты продолжали голодать, прибегать к протекции знатных людей и беспощадно терзать друг друга…
Глава Х
ЖИЗНЬ ВОЕННЫХ
Когда Пьер де Брантом, дворянин и писатель, увлеченный героизмом, узнал в 1566 году, что войска герцога д’Альба, идущие из Италии, собираются пересечь Лотарингию, чтобы добраться до Фландрии и покарать восставших против власти испанского короля, он в почтовой карете отправился посмотреть на поход «этой славной армии храбрых и доблестных солдат… все они бывалые и закаленные в боях и так прекрасно одеты и экипированы, что их скорее можно принять не за солдат, а за офицеров… И даже можно сказать, что это были принцы — столь они были надменны и столь высокомерно и грациозно маршировали». Действительно, со времен Итальянских войн «французская ярость» разбилась о стойкость испанских гвардейских полков, и испанский солдат пользовался непревзойденной славой, сохранявшейся вплоть до первой половины XVII века.
Однако не все, кто сражался под знаменами и во имя Католического короля, были испанцами. Значительную часть составляли иностранцы-наемники (особенно немцы и ирландцы), нанимавшиеся на время какой-либо кампании, или подданные короля Испании из итальянских вице-королевств, которые в лице Александра Фарнезе и Амбросио Спинолы дали испанской армии золотого века замечательных полководцев. Тем не менее испанские солдаты составляли костяк этой армии, в которой они отличались храбростью, выносливостью и своим высокомерием.
Старинный средневековый принцип, согласно которому дворянин должен был служить королю с оружием в руках, все еще оставался в силе; иногда встречались даже дворяне, которые шли служить простыми солдатами. Но это были исключительные случаи; дворяне все больше стремились стать придворными и уклонялись от военной службы. Если исключить случаи принудительной отправки на королевские галеры в качестве наказания за преступление и мобилизации войск, поручавшейся муниципалитетам, для противостояния серьезной угрозе, солдат набирали добровольно, что создало профессиональную армию, в которой проявились все военные доблести — а также их оборотные стороны.
Офицер, получавший особое поручение от короля, должен был для его выполнения сам сформировать подразделение, которое затем возглавлял. Для этого он «втыкал копье» и водружал свой флаг в тех городах или деревнях, которые были ему определены, и, собрав толпу на звук барабанной дроби, бросал клич добровольцам. Если волонтеров оказывалось недостаточно, то (впрочем, как и в других странах Европы) все средства были хороши — обещания, хитрость, насилие, что нередко вызывало ответную реакцию. «Высекли хлыстом, — сообщали „
По дороге рекруты упражнялись в обращении с копьем, аркебузой и мушкетом — типичными видами оружия для пехотинцев. В очень редких случаях использовались длинные пики, которыми вооружали всадников. Кавалерия большей частью формировалась из иностранных наемников, а испанцы пополняли в основном ряды пехотинцев, которые были личным составом гвардии. Каждое гвардейское подразделение находилось под командованием полевого командира и включало дюжину рот по 200–250 человек; но нехватка денег, которую испытывала монархия, не позволяла постоянно держать в готовности укомплектованную армию. Обычно любая военная кампания заканчивалась не только увольнением наемников, но и расформированием некоторых рот, офицеры которых увольнялись в запас до того дня, когда возобновление военных действий или серьезная угроза Испанской империи не потребуют проведения новой мобилизации.
Существовало поразительное несоответствие между протяженностью владений Католического короля, многочисленностью сухопутных и морских границ, подверженных нападениям со стороны врагов, и незначительностью вооруженных сил, которые должны были держать оборону. При Филиппе IV в эпоху, когда Испании приходилось подавлять восстания фламандцев в Соединенных провинциях и отражать натиск французов и англичан, их численность не превышала ста тысяч человек, включая иностранных наемников. Поэтому для того, чтобы вести военные действия, приходилось без конца перебрасывать войска, снимать подразделения с наименее угрожаемых мест, чтобы усилить оборону там, где опасность была наиболее велика. Львиная доля усилий и ресурсов испанской монархии уходила на борьбу с самым опасным из противников, с тем, над которым не одержать долговременной и надежной победы — расстоянием.{219}
Но какой простор для приключений открывали обширные поля сражений и разнообразие стран, где от Вест-Индии до Германии и Ионического моря разыгрывались судьбы испанского могущества! Из всех сохранившихся до наших дней многочисленных автобиографических свидетельств о полной приключений жизни солдата наиболее выразительно то, что оставил нам капитан Алонсо де Контрерас. Ни малейшей напыщенности, ни малейшего расчета на эффект нет в его рассказе о своей жизни: Контрерас довольствуется тем, что просто-напросто излагает то, что он делал или видел, простодушно описывая как свои проступки, так и подвиги, и от его повествования возникает ощущение поразительной достоверности.{220}
Алонсо родился в Мадриде в 1582 году в очень простой семье. «Мои родители, — рассказывает он, — были старыми христианами, без примеси мавританской или еврейской крови, и не подвергались приговорам Святой службы; они жили в браке, как повелевает наша Святая Мать Церковь, и за двадцать четыре года у них родилось шестнадцать детей. Когда умер мой отец, нас осталось восемь — шесть мальчиков и две девочки, а я был старшим». В школе, куда его отправили учиться, юный Контрерас убил одного из товарищей ударом ножа, чтобы отомстить за унижение, которому тот его подверг; вмешалось правосудие и, учитывая возраст Контрераса, ограничилось ссылкой на один год в Авилу. Когда он вернулся в Мадрид, его мать пристроила его учеником к золотых дел мастеру, несмотря на то, что он уже заявил о том, что хочет быть солдатом. Но хозяйка стала с первых же дней посылать мальчика за водой, и его гордость взыграла: он убежал и смешался с бродягами и женщинами легкого поведения, которые шли, как за любой армией в то время, за полками, направлявшимися во Фландрию под командованием эрцгерцога Альберта. Алонсо представилась возможность стать поваренком у французского повара эрцгерцога, что позволило ему сесть на корабль в Барселоне и добраться до Савоны. Во время этого путешествия он впервые увидел, что такое реальность войны: «… Прежде чем добраться до места, мы захватили корабль, не знаю, чей — турецкий, мавританский или французский (поскольку тогда была война); я получил большое удовольствие, увидев артиллерийский бой».
Из Савоны войско эрцгерцога Альберта добралось до Франш-Конте, где уже собрались другие войсковые подразделения. Алонсо, которому тогда было 14 лет, заметил среди солдат мальчишек, которые явно не были старше его; он попросил у своего шеф-повара позволения покинуть кухню и воевать с оружием в руках, но тот отказал. Тогда Алонсо обратился прямо к эрцгерцогу, который дал письменное разрешение вступить в войско, но все же заметил, что Алонсо еще не достиг необходимого возраста. Принятый в роту, он вместе с ней преодолел путь до Фландрии, но, прежде чем достигнуть ее, «мой капрал, которого я уважал, как самого короля, однажды ночью велел мне идти за ним и сказал, что это приказ командира; мы оставили армию, поскольку он вовсе не любил воевать. Когда рассвело, мы были уже в пяти лье от армии. Я спросил его, куда мы направляемся, и узнал, что в Неаполь…».
Дезертир поневоле, Контрерас не стал стремиться обратно на службу. Из Неаполя он добрался до Палермо, где нанялся в качестве «пажа-щитоносца» к одному каталонскому дворянину. Как раз в это время в Неаполе и у берегов Сицилии собирался флот, чтобы атаковать турок в Морее; на борту одного из судов Алонсо принял участие в штурме Патр: «Именно там я впервые услышал, как пули свистят у виска, поскольку я стоял перед моим командиром со щитом…; город взять не смогли, но захватили много добычи и рабов». В следующем году, покинув своего каталонца, чтобы наняться уже не пажом, а солдатом в другую роту, он сел на один из боевых кораблей, который охотился за турецкими судами и совершал набеги у берегов Берберии и Леванта: «Мы совершили столько налетов, что об этом долго рассказывать. Мы вернулись богатыми настолько, что даже я, простой солдат на жалованье в три экю, привез более чем на триста экю пожиток и денег; кроме того, по возвращении в Палермо, вице-король приказал отдать нам часть добычи, и мне досталась шляпа, до краев наполненная серебряными реалами… но уже через три дня я все потратил, проиграв и прокутив в оргиях». Потеря была быстро восстановлена, — впрочем, опять ненадолго, — в других экспедициях в восточной части Средиземного моря: «Мы совершали невероятные грабежи на земле и на море; мы ограбили склад Александретты, морского порта, где скапливались товары, поступавшие по суше из португальских колоний через Вавилон и Алеппо. Поистине огромны были богатства, которые мы привезли», а потом они растрачивались «то в одной гостинице, то в другой, то в одном доме, то в другом».
Но Алонсо де Контрерасу было мало участвовать в битвах и грабежах и тратить награбленное в попойках и других оргиях. Он пользовался плаванием по Ионическому морю, чтобы овладеть основами навигации, и начал составлять
Вице-король Неаполя формировал роту, чтобы передать ее в командование своему сыну. Несмотря на то, что он знал, почему Алонсо и его приятели бежали из Палермо, он принял беглецов и разрешил им поступить на службу, которая, однако, оказалась недолгой. После очередной драки, закончившейся убийством, двое компаньонов Алонсо были повешены. Сам он бежал к одному мальтийскому рыцарю, который его спрятал, а потом тайно посадил на корабль, отправлявшийся на остров. Мальта была не только христианским аванпостом в борьбе против турок, но также и опорным пунктом испанского флота, действовавшего в восточной части Средиземного моря, и рыцарям нужны были матросы, чтобы формировать экипажи для своих галер. Так Контрерас поступил на службу к гроссмейстеру Мальтийского ордена, французу Алофу де Виньякуру, и принял участие в нескольких морских битвах, описания которых представляют собой живые свидетельства о том, чем была в те времена морская война:
«Под вечер мы заметили корабль, который казался огромным и на самом деле таким был. Мы плыли за ним, чтобы не потерять его из виду, и настигли его глубокой ночью. Наша артиллерия была наготове, и мы спросили у капитана судна: „Что это за корабль?..“ — на что получили ответ: „Это корабль, который плывет по морю!..“ — и поскольку тот корабль тоже был готов и на нем было все, что должно быть на корабле (он вез более четырехсот турок и был прекрасно оснащен артиллерией), он дал по нам залп, который унес на тот свет семнадцать наших людей, не считая нескольких раненых. Мы дали ответный залп, который был не слабее, после чего взяли судно на абордаж, и завязалось сражение, поскольку они захватили носовую часть нашего судна и было нелегко сбросить их обратно на их корабль. Так прошла ночь, а с рассветом мы атаковали корабль, и ему не удалось уйти. Наш капитан прибег к действенному средству, оставив на палубе только тех людей, которые могут пригодиться в сражении, и приказал задраить все люки, так, чтобы не было иного выбора, кроме как сражаться либо бросаться в море. Битва была жестокой. Мы оказались уже на носу их корабля, овладели им, но они отбились. Тогда мы отступили, чтобы атаковать их с помощью артиллерии, поскольку наши парус и артиллерия были лучше. Весь день прошел в сражении, а когда наступила ночь, противник попытался высадиться на ближайший берег, и преследуя их, мы оказались очень близко от земли. Когда наступил следующий день, праздник Благовещения Пресвятой Богородицы, капитан отдал приказ, чтобы все раненые поднялись на палубу, чтобы достойно умереть, сказав: „Сегодня вечером мы пообедаем с Христом — или в Константинополе“. Грехи наши отпускал брат-кармелит, которому капитан сказал: „Брат мой, дайте нам ваше благословение, ибо это последний наш день“. Добрый брат исполнил просьбу, и после этого капитан приказал атаковать корабль, который был совсем близко. Когда мы брали его на абордаж, завязался жестокий бой, прекратить который, даже если бы мы захотели, было невозможно, поскольку с другого корабля к нам перекинули якорь на длинной цепи, так, чтобы наши суда не могли разойтись. Борьба длилась более трех часов, к исходу которых мы уже видели, что победа склоняется в нашу сторону, поскольку турки стали, благо берег был недалеко, бросаться в воду, хотя с нашего корабля их продолжали преследовать. Победа была одержана, и, пленив турок, захватив их в качестве рабов, мы принялись грабить судно, а там было много дорогих вещей. На их судне оказалось множество убитых, число которых превысило 250 человек: турки не захотели скинуть их в море у нас на виду».
Военная доблесть Контрераса, в совокупности со знаниями в области навигации, позволила ему быстро продвинуться вперед. Гроссмейстер выдал ему капитанский патент и поручил выполнять «разведывательную миссию» в восточной части Средиземного моря: речь шла о том, чтобы узнавать о продвижениях и планах османской эскадры, которая каждый год объезжала острова Архипелага, чтобы собрать дань, положенную султану, и которая иногда разрасталась за счет других флотилий, прибывавших с Родоса, из Александрии и Сирии, и доходила до Сицилийского пролива и дальше, совершая грабительские набеги на христианские берега. Но можно было предвидеть масштабы намеченных акций, если знать число кораблей, вышедших в море, и особенно — количество провизии, которую они брали с собой. Чтобы это узнать, можно было прибегнуть к различным средствам: проскользнуть на быстрой галере в самый центр турецких вод, захватывать торговые суда и выяснять у экипажа или пассажиров — если надо, то и с помощью пыток — сведения о передвижениях в порту, откуда они отплывали; или же высадиться на османском побережье, где можно было найти полезных людей среди христианского населения, попавшего под иго Константинополя. При исполнении этого задания Контрерас проявил завидную отвагу, продвигаясь до Яффы, Акры и Бейрута и не ограничиваясь только сбором информации, но тут и там вступая в морские схватки и совершая сухопутные набеги.
Один удивительный подвиг вознес его на вершину славы. На Мальте стало известно, что турецкий султан собирает большую флотилию, «но не знали, куда она отправится, что вызывало сильную озабоченность». Однако с помощью шпионов выяснили, что ростовщик-еврей, которому было поручено обеспечить необходимое финансирование экспедиции (в частности, за счет его единоверцев), жил в укрепленном доме в пяти милях от Салоник: «…Рыцари отдали мне приказ похитить ростовщика, как будто речь шла о том, чтобы пойти на базар и купить пару груш». Тем не менее Алонсо де Контрерас вместе с семнадцатью верными помощниками отправился в путь на фрегате, который довез их до Салоникского залива, высадился на небольшом расстоянии от дома ростовщика, взорвал дверь, похитил еврея, его жену, двух детей, отвез их на судно и вышел в море как раз в тот момент, когда 400 турецких всадников, поднятых по тревоге, появились на берегу. «Еврей предлагал мне все, что бы я ни пожелал, лишь бы я его отпустил, но, хотя я мог бы это сделать, я не захотел, поскольку потом он мне сказал, что собран флот против венецианцев и что турки потребовали у них миллион цехинов, угрожая захватить Канди, остров почти такой же величины, как Сицилия, который находился в водах, контролируемых турками». На обратном пути Контрерас, узнав от греческих моряков, что бей Хиоса Солиман покинул остров, похитил его сожительницу, «венгерку по рождению, самую красивую женщину, которую я когда-либо видел», и увез с собой на Мальту. «Позже я узнал, — пишет он, — что бей, полагая, что я сделал ее своей любовницей, поклялся посадить меня на кол в тот день, когда я попадусь ему в руки… Я приехал на Мальту, где был принят, как и можно было предполагать, ибо после привезенных мной вестей все успокоились и рыцари прекратили переброску пехотинцев, которых набрали в Неаполе и Риме».
Кроме славы, Контрерас получил и добычу: в 1601 году экспедиция против Плацы в Морее дала 500 пленных, мужчин и женщин, среди которых были губернатор этой местности, его жена, дети, лошади, а также тридцать пушек. Пленники, проданные в рабство, принесли хорошую прибыль, поскольку на Мальте за них платили по 60 экю, «как за хорошего, так и плохого». Что касается захватов на море, то они приносили целое состояние, если нападали на торговое судно с товарами с Востока. Но деньги утекали сквозь пальцы Контрераса и его приятелей и обогащали мальтийских девиц, которые были «столь же красивы, сколь и коварны и становились хозяйками всего, чем только владели рыцари и солдаты». Своей любовнице Контрерас построил шикарный дом.
Увы! Возвратясь из своего триумфального похода в Салоники, он застал ее в комнате с одним из его приятелей. «Я нанес ему удар, от которого он очутился на волоске от смерти; выздоровев, он покинул Мальту, опасаясь, что я его убью». Что же касается девицы, то сначала она сбежала, а потом, «хотя и просила меня тысячу раз, я не вернулся к ней, поскольку выбор был широк, я быстро нашел способ утешиться, тем более что я считался очень важной персоной».
Этот неприятный эпизод, видимо, побудил нашего героя покинуть Мальту. После очередного похода к берегам Берберии, откуда он вернулся с четырнадцатью рабами и с таким количеством тканей, «что заполнил ими целый магазин», он попросил гроссмейстера об отставке, которую тот дал ему с большим сожалением, и отправился в Испанию. Королевский двор помещался в то время (1603 год) в Вальядолиде. Узнав о том, что обсуждается вопрос о создании «группы капитанов», Контрерас занялся этим, и его услуги были оценены военным советом; но ему удалось добиться лишь назначения лейтенантом (
По пути с Алонсо случилась интересная история. Его рота остановилась в Орнахосе, крупном селении, в котором жили одни мориски, за исключением священника. Солдаты остановились у одного из жителей, и некоторые из них, отправившись пошарить в подвалах хозяина в поисках съестного, увидели три могилы, выбеленные известкой. Они пошли за лейтенантом и рассказали ему об этом, намереваясь вскрыть эти могилы, чтобы выкрасть оттуда драгоценности, которые мавры имели обычай класть в могилу Но Контрерас поскреб кончиком копья известку и понял, что это не могилы, а ящики с аркебузами и патронами, «что так меня обрадовало, поскольку я подумал, что этим оружием можно будет вооружить всю мою роту и нас будут еще больше уважать,
Контрерас продолжил свой путь вместе с ротой, а через несколько дней пронзил шпагой своего командира, потому что тот хотел овладеть его любовницей, проституткой. Приговоренный к смерти за попытку покушения на своего командира, «самое тяжкое, сопряженное с неуважением вышестоящего, преступление, — говорит он, — которое только можно совершить в армии», он стал узником в одной из тюрем Мадрида, добился пересмотра дела, в результате чего его признали невиновным. Но когда он вернулся в Бадахос, от ста пятидесяти человек, которых он мобилизовал, осталось не больше двадцати, и поскольку еще несколько побегов было совершено во время последнего перехода, он прибыл в Лиссабон с четырнадцатью бойцами и одним барабанщиком… Ему удалось избежать посадки на судно, чтобы не попасть под командование офицера, которого он ранил, и, имея разрешение короля, Алонсо отправился в Палермо, где вице-король Сицилии, зная о его подвигах, совершенных на службе на Мальте, поручил ему проведение новых экспедиций в воды Леванта и в Берберию.
Его репутация и талант соблазнителя снискали ему любовь богатой испанки, вдовы важного сановника, которая согласилась выйти за него замуж, «хотя я был, — говорит он, — всего лишь солдатом с несколькими грошами в кармане». Но через год после свадьбы недоброжелатели сообщили ему, что его жена тайно встречается с одним из его приятелей. «Однажды я застал их врасплох, и они поплатились своими жизнями. Бог поможет им на небесах, если в последний момент они раскаялись».
Снова Алонсо де Контрерас проделал путь до Испании, чтобы еще раз получить патент капитана; но, потеряв терпение от всех хлопот и проволочек, с какими пришлось ему столкнуться, он принял неожиданное и странное решение: стать отшельником, чтобы окончить свою жизнь в одиночестве: «Я купил все необходимое: власяницу, плеть, грубую ткань, из которой шьют монашеские рясы, солнечные часы, множество книг для покаяния, зерна, череп и маленькую кирку». Затем, экипированный этим снаряжением образцового отшельника, он добрался до Арагона и поселился в уединенном домике, который построил себе на склонах Монкайо, близ города Агреда, где находился один из монастырей францисканцев. «Я каждый день ходил на мессу в монастырь; по субботам я ходил в город просить милостыню; я не брал денег, но только растительное масло, хлеб и чеснок, которыми я питался. Каждое воскресенье я исповедовался и причащался. Меня звали Фрей Алонсо де ла Мадре де Диос, и братья иногда сажали меня за свой стол в надежде, что я стану монахом. Мне было радостнее, чем в Вербное воскресенье, и я думаю, что стал бы им, если бы меня насильно не увели отсюда, как это в действительности случилось».
В одно прекрасное утро 1608 года Фрей Алонсо увидел, как к его домику направляются вооруженные люди, которые, не дав ему никаких объяснений, связали его и увезли в соседний город, где коррехидор обвинил его в намерении провозгласить себя «королем морисков» и поднять всеобщее восстание. Обвинение, очевидным образом абсурдное, явившееся местью того самого военного комиссара, которому он несколькими годами раньше сообщил о находке ящиков с оружием в Орнахосе и который, чтобы скрыть собственную халатность, донес на него. Контрерас был подвергнут допросам, пыткам и наконец был признан невиновным, а в качестве компенсации за испытания ему, вместо требуемого капитанского патента, дали письмо для эрцгерцога Карла, наместника во Фландрии, в котором король Испании рекомендовал ему доверить Контрерасу роту.
Контрерас сел на судно в Сан-Себастьяне и добрался до Брюсселя, где эрцгерцог принял его весьма доброжелательно, обещая ему первую же вакантную должность капитана… Но прошло два года, и ничего не изменилось. Устав ждать — тем более что убийство Генриха IV отдалило угрозу войны, которую все полагали неизбежной, — и узнав, что вскоре должен был собраться генеральный капитул Мальтийского ордена, Алонсо попросил об отставке, чтобы вернуться на остров и попытаться получить компенсацию за свои былые заслуги. Он пересек Францию, переодевшись пилигримом, и через Неаполь и Палермо вовремя добрался, чтобы успеть на генеральный капитул, который принял его в члены ордена как «служащего с оружием», единодушно избавив от представления доказательств дворянского происхождения, обычно требовавшихся, чтобы вступить в орден. Исключительная честь для выходца из бедной семьи, который пятнадцатью годами раньше покинул Мадрид, будучи мальчишкой-прислужником на кухне. Затем он снова поспешил в Испанию, «где все меня восторженно поздравляли, некоторые с завистью, другие с симпатией».
Но его темперамент остался прежним. Он приревновал одну замужнюю женщину и ранил ее двумя ударами шпаги, и лишь его принадлежность к Мальтийскому ордену позволила ему избежать обычного уголовного правосудия, которое уже наложило было свою руку на него. Через Геную, Рим и Неаполь он вернулся на Мальту, где, наконец, обрел капитанский патент, пожалованный ему королем Испании, который к тому же попросил гроссмейстера оставить его у себя на службе. Вернувшись в Испанию, где он некоторое время выполнял различные приказы и контрприказы, Контрерас получил задание отправиться в Кадис и сесть там на судно с двумя сотнями людей, предназначенных для оказания помощи Пуэрто-Рико, над которым нависла угроза со стороны голландского флота: рискованная задача, поскольку уж если непросто было собрать рекрутов, то было гораздо сложнее заставить их сесть на судно, отправлявшееся в колонии. Поэтому все приготовления проходили тайно, «иначе не удалось бы посадить на судно ни одного человека, поскольку солдаты этого гарнизона и матросы флота были самыми продувными плутами в Андалусии». Когда солдат неожиданно привели на борт судна, «они оказались в роли похищенных обманом, которые даже не понимали, что с ними произошло». Теперь надо было не допустить бунта, который представлялся вполне вероятным, учитывая вызывающее поведение солдат в отношении капитана. Заручившись поддержкой дюжины надежных людей, Контрерас прикончил ударом шпаги первого же осмелившегося говорить с ним на повышенных тонах, и спокойствие было восстановлено.
После сорокадневного путешествия галион прибыл в Пуэрто-Рико, где наместник поздравил Контрераса с тем, что тот избежал встречи со знаменитым корсаром Уолтером Рейли, промышлявшим у здешних берегов, и умолял оставить ему человек сорок для укрепления обороны острова… «Но ни один человек не хотел сходить на берег; все едва не плакали при мысли о том, что надо оставаться, и они были правы, поскольку это означало стать навсегда рабом». Решение о том, кто останется в Пуэрто-Рико, было принято с помощью жребия. Пятьдесят человек остались в Санто-Доминго, где при входе в порт Контрерас велел построить бастион. Другое сооружение, построенное за четыре дня, было возведено на Кубе, и там было оставлено десять человек для обороны… Затем, потопив один из кораблей эскадры Рейли, галион вернулся в Испанию. Едва он прибыл в Кадис, как пришла весть о том, что мавры в количестве тридцати тысяч осадили крепость Ла Мамора на побережье Африки. Контрерас вызвался командовать подкреплением. Ему удалось прорвать вражескую блокаду и войти в крепость, где он был принят губернатором как «голубь-посланец». Он ввел в город подкрепление и привез боеприпасы, что склонило осаждавших к переговорам.
Губернатор Андалусии, герцог де Медина Сидония, поручил ему самому доставить эту счастливую весть в Мадрид, и Алонсо имел честь лично предстать перед королем Филиппом III и сообщить ему об успехе своего предприятия. В качестве награды за заслуги, а также учитывая свои знания в области навигации, он попросил себе пост адмирала, то есть главнокомандующего флотом. Но снова чиновники дворца затягивали исполнение обещания, данного Контрерасу, и ему пришлось довольствоваться привилегией «собрать роту» в самой столице (что никогда до этого не делалось), чтобы сесть с ней на корабли, которым были поручены наблюдение за Гибралтарским проливом и охрана судов, прибывавших с грузом серебра из Америки. Но Контрерас заболел и стал недееспособным. В Мадриде, куда он возвратился, без средств к существованию, он жил и питался в течение восьми месяцев у Лопе де Вега, который его никогда не видел, но принял со словами: «Сеньор капитан, с таким человеком, как вы, следует разделить даже свой плащ!» — и посвятил ему пьесу «
Настойчивыми требованиями Алонсо де Контрерас добился от военного совета, чтобы его послали на Сицилию, где вице-король поручил ему управление островом Пантеллария, «расположенным почти в Берберии». Этот остров контролировал Сицилийский пролив, и его Контрерас должен был охранять с отрядом в 120 человек. По истечении нескольких месяцев он попросил у вице-короля разрешения отправиться в Рим, где он получил аудиенцию у папы. Алонсо изложил ему все, что сделал для защиты католической веры, и получил от папы послание, адресованное Мальтийскому ордену, освобождавшее его от обязательства постоянного местопребывания, которое обычно требовалось для того, чтобы быть рыцарем и получить командорство. Затем, имея столь ценный документ, он вернулся на Мальту, где с соблюдением всех надлежащих формальностей был посвящен в «рыцари справедливости».
Получив столь блестящий титул, Алонсо де Контрерас вернулся в Неаполь, где вице-король герцог Де Монтеррей дружески принял его и поручил ему управление островом д’Аквила, где законы диктовали бандиты и знатные семьи, поручив ему навести там порядок и заставить жителей острова повиноваться королю Испании и его представителю. Несколько смертных приговоров, приведенных в исполнение вопреки всем ходатайствам, быстро укрепили авторитет Алонсо; но неумолимое правосудие, распространенное им на всех, вызвало такое количество жалоб, что через три месяца Монтеррей вынужден был его отозвать. В качестве компенсации он пожаловал ему командование кавалерийской ротой, и Контрерас во главе своих войск, в роскошном экипаже, принял участие в генеральном смотре всей кавалерии Неаполитанского королевства: «Я был беден, но одел своих двух трубачей и четырех лакеев в ливреи, сшитые из ярко-красной материи с вышивкой и серебряными обшлагами, с портупеями, перьями, а поверх одежды у них были такие же плащи… Мои пять лошадей скакали под седлами, украшенными серебряными галунами, с парадными седельными пистолетами…» Но поскольку герцог де Монтеррей отказал в капитанском патенте одному из его братьев (который, как и он, вел полную приключений жизнь военного), Контрерас оставляет службу у него. Снова он рисковал остаться не у дел и без средств к существованию, но в это время пришла весть о том, что гроссмейстер Мальтийского ордена пожаловал ему Испанское командорство со всеми доходами, которое оно приносило. Тогда он отправился в Испанию, и, вероятно, это было его последнее путешествие, поскольку его автобиография неожиданно прерывается на этой дате (1633).
Подобная жизнь кажется настолько необычной, что можно было бы подвергнуть сомнению правдивость рассказа о ней, но, даже если не принимать в расчет длинное посвящение, которое Лопе де Вега предпослал своему «
Другие испанские солдаты эпохи золотого века тоже оставили рассказы о своей жизни, которые, возможно, и менее удивительны, чем повествование Алонсо Контрераса, но являются не менее ценными свидетельствами того, как протекала жизнь военных:{222} таков Диего Дукве де Эстрада, происходивший из дворянской семьи, который убежал из тюрьмы Толедо, куда был помещен в возрасте тринадцати лет за убийство товарища, и нашел убежище в армии. Вернувшись в Мадрид, он приобрел известность не только благодаря своему поэтическому таланту, но и из-за своих любовных похождений; но, убив одного из своих соперников, он был приговорен к повешению. Ему удалось бежать еще раз, добраться до Италии, затем перебраться в Трансильванию, где он стал одним из уважаемых людей при полувосточном дворе местного правителя и принял участие в борьбе с турками. Потом Диего перебрался в Германию и во время Тридцатилетней войны поступил на службу к императору, кузену короля Испании, и стал управляющим Богемии. Снова попав в Рим, он впал в мистику, вступил в орден Святого Иоанна Божьего и стал основывать монастыри на Сардинии. Нападение на остров французов в 1637 году побудило его снова взять в руки оружие. Диего Дукве де Эстрада отбил атаку захватчиков, затем вернулся к монашеской жизни и окончил свое существование в монашеской рясе.{223}
В повествовании Дукве де Эстрада о своей полной приключений жизни фигурирует одна весьма примечательная история: во время своего возвращения из Трансильвании он проезжал через Вену, где был представлен императору Фердинанду, который спросил его, кто он такой. «Солдат удачи», — ответил Дукве. «Император захотел узнать, чего он добился в военной карьере, на что Дукве ответил: „Я — солдат, и этим все сказано“». Ни один другой ответ не проливает столько света на состояние духа солдат-авантюристов, которые считали себя больше, чем просто воинами, и которые повсюду, где бы они ни были, в Италии, Фландрии, Германии, в самой Испании, привыкли чувствовать себя хозяевами.
Испанский солдат возвел на самую верхнюю ступень чувство собственного достоинства, базировавшееся одновременно на воинских качествах, которые составляли его репутацию, и на сознании того, что он, сражаясь за своего короля, служит более высоким целям — воюет во имя Господа. Поэтому легко объяснить то, что профессия военного по определению придавала некоторое благородство тому, кто ею занимался:
В эпоху, когда в армии не носили униформу, солдат, как и дворянин, старался выделиться из общей массы не только шпагой, но и роскошью, иногда даже экстравагантностью одежды, и сделать это было тем легче, что королевские указы, ограничивавшие чрезмерную роскошь в одежде, в армии не действовали. «Никогда, — говорится в тексте начала XVII века, — в испанской пехоте не было „прагматичности“ в вопросах одежды и украшений, поскольку она лишила бы солдат душевных сил и блеска, которыми должны обладать военные».{225} Поэтому длинные плащи, камзолы, штаны и пояса ярких цветов, иногда украшенные серебряной вышивкой, большие шляпы с разноцветными перьями внешне определяли достоинство солдата.
Но это чрезмерное чувство ценности собственной личности, отражением которого был костюм, стало препятствием для офицеров в проявлении своей власти над обычными солдатами, поскольку, как говорит Кальдерон в своей
Требования к боевым качествам и безжалостные наказания, следовавшие за любым нарушением дисциплины на военной службе, компенсировались терпимостью, проявлявшейся командованием вне службы, терпимостью, границы которой были очень широки.
Два порока были особенно распространены в армии: азартные игры и женщины. До какой степени мог доходить азарт, можно судить по истории, рассказанной Алонсо де Контрерасом: захват вражеского корабля в турецких водах принес такую добычу, что капитан галеры-победительницы в интересах своих людей запретил все игры, «чтобы каждый из них прибыл на Мальту богатым», и для большей уверенности выбросил в море все игральные карты и кости, которые смогли найти на борту. Тогда солдаты придумали организовать «взаимное пари» очень странного рода: на палубе нарисовали круг, который обозначал поле для скачек. Каждый солдат брал «свою» вошь и одновременно со своими товарищами сажал ее в центр круга: тот, чья вошь первой пересекала границы, получал весь выигрыш… «Когда капитан увидел, как мы увлечены, — комментирует Контрерас, — он позволил нам играть в то, во что нам хочется: столь силен был порок азарта у солдат!» Королевское правительство, так же как и капитаны, было беспомощно в борьбе с играми. Самое большее, что им удалось сделать — регламентировать азартные игры, запретив использование карт и костей только в караулах, «поскольку, если солдаты отлучались, чтобы где-то поиграть, это могло повлечь за собой самые серьезные последствия», но этот запрет остался на бумаге.{226}
Что касается женщин, следовавших за войсками, то иногда это были законные жены солдат и офицеров, которые тащили за собой детей, но большей частью это были девицы легкого поведения, существование которых было признано официально, поскольку некоторые уставы фиксировали их численность пропорционально количеству солдат: обычно 8 на 100… Поэтому армия, находясь в полевых условиях, с сопровождавшими ее женщинами, детьми, странствующими торговцами и нищими всех сортов, была похожа на некий табор — впрочем, тогда это относилось не только к испанским войскам. Но ухаживания и проституция, как и азартные игры, были поводом для частых ссор, которые иногда заканчивались трагически: пятеро или шестеро убитых сотоварищей, в смерти которых Алонсо де Контрерас, образцовый солдат, признал себя виновным, красноречиво говорят об этом.
Более серьезным было то, что свобода, предоставлявшаяся солдатам, проявлялась не только в презрении к гражданскому населению, но и в различных формах насилия по отношению к нему. Уже при Филиппе II посол Венецианской республики Сурьяно, восхищаясь доблестью испанских солдат, подчеркивает и оборотную ее сторону: «Испанский король владеет рассадником стойких людей, сильных телом и духом, дисциплинированных, годных для военных кампаний, маршей, приступов и обороны; но они настолько наглые, жадные до чужого добра и завидующие чужой чести, что невольно спрашиваешь себя: может быть, эти бравые солдаты были бы более полезны своим правителям, если бы не причиняли им столько вреда за последние годы? Ведь они, хотя и являются средством достижения побед, плохим обращением с населением уничтожают его добрую волю и привязанность к правителю».{227}
Итак, в начале XVII века, и особенно после 1621 года, когда возобновилась война против Соединенных провинций, все эти отрицательные стороны усилились растущими трудностями, с которыми сталкивалось испанское правительство при наборе и содержании своих войск. Как раз в это время выражение «воткнуть копье в землю Фландрии» стало синонимом почти невозможного предприятия. Поскольку добровольцы становились все более редки, офицеры, набиравшие солдат, брали всех подряд, в частности, всех бездельников и нищих, от которых старались избавиться городские власти под предлогом мобилизации. В обедневшей Испании голод заменил сержанта по вербовке в армию, и многие становились солдатами только для того, чтобы обеспечить себе хотя бы пропитание, средство к существованию. «Нет человека, каким бы бедным и опустившимся он ни был, — иронично пишет Эстебанильо Гонсалес, — который бы, убедившись, что ему из-за его недостатков нет места в этом мире и никто не даст ему кусок хлеба, не искал спасения в этом приюте…»
Командиры мало заботились о качестве рекрутов, тем более что зачастую их нанимали для количества. Обычай ставить «подставных солдат» (
Тем не менее королевское правительство было не в состоянии содержать и этот численно сокращенный личный состав своих армий, особенно когда они находились на далеких театрах военных действий. Выплата жалованья (так, около 1630 года: от 4 до 6 экю в месяц для простого солдата; 50 — для офицера; 500 — для командующего) производилась настолько нерегулярно, что могли проходить многие месяцы, но ни один человек, ни один офицер не получали ни
Понятно, почему в этих условиях так трудно было поддерживать дисциплину в армии и довольно часто случались мятежи, которые, особенно во Фландрии, неоднократно сводили на нет успехи испанских вооруженных сил. Понятно также, что война должна была кормить войну, что солдат вынужден был выживать в стране, в которой находился, дружественной или враждебной, и что грабеж и обворовывание местного гражданского населения стали не просто обычным, но и терпимым делом. В самой Испании размещение солдат на постой в домах стало бедствием для деревень и городов, которые не были избавлены от этой повинности, и те безобразия, которые творили войска, сосредоточенные в Каталонии для отражения французского вторжения, стали определяющим фактором восстания графа Барселоны против власти короля Испании в 1640 году.
Сам Мадрид, где правительство обычно не размещало войска (за исключением королевской гвардии), не смог полностью избежать этих неприятностей, поскольку столица постоянно испытывала на себе прилив большого количества военных: офицеры, оказавшиеся не у дел и осаждавшие кабинеты военного совета и приемные дворца; простые солдаты, уволенные вследствие расформирования их роты или в момент зачисления в армию; инвалиды, настоящие или мнимые, взывавшие к милосердию прохожих, рассказывая о своих былых армейских подвигах. Под защитой привилегий, которые обеспечивал им статус военнослужащего, некоторые из них совершали другие «подвиги», о которых сообщали «
Более серьезной опасностью, чем индивидуальные эксцессы, для испанской монархии в целом был общий упадок воинского духа. В указе, датированном 1632 годом, король признал, что «…военная дисциплина в моей армии пришла в упадок во всех отношениях, так что даже не пользуется теперь уважением, как в былые времена». В 1640 году, во время мятежа в Каталонии, даже дворянство отказалось откликнуться на призыв короля или же покидало ряды армии, как это сделала часть знати, «мобилизованной» Оливаресом.{231} Спустя двадцать лет, когда Луис де Харо в спешном порядке прибыл на помощь защитникам Бадахоса, осажденного португальцами, «едва ли с ним было пятнадцать — двадцать известных людей, поскольку остальные отказались покидать королевский двор и предпочли удовольствия доблести оружия и чести нации».{232}
Забвение военной доблести, контрастировавшее со все большей наглостью солдат и растущим количеством преступлений, которые они совершали, объясняли, почему к военным относились все хуже и хуже и что послужило причиной появления не только за границей, но и в самой Испании расхожего образа фанфарона, труса и хвастуна, опасного не столько для врага, сколько для бутылок и девичьей чести.
говорит один из персонажей Тирсо де Молины. И Лопе де Вега, который, как мы видели, очень восхищался героизмом Алонсо де Контрераса, вставил в одну из своих комедий, действие которой разворачивается в Палермо, такой диалог:
Но не в этих насмешках следует искать самые красноречивые свидетельства упадка воинского духа, а в плутовском романе «
Родившись в Риме в 1608 году от отца-испанца, подросток Эстебанильо убежал, как это сделал Алонсо, из лавки, в которую его устроили учеником, и в 13 лет поступил знаменосцем в роту, формировавшуюся в Мессине. Но его устремления были противоположны тем, которые воплотил юный Контрерас: если последний отказался от неопасной службы в качестве поваренка, чтобы сражаться с оружием в руках, то Эстебанильо оставил свою службу в качестве знаменосца, чтобы сделаться помощником повара на корабле, на который села его рота, чтобы отправиться сражаться с турками, поскольку, объясняет он, «я был настолько безразличен к этому делу, что не мечтал ни о чем другом, кроме как набить себе брюхо, имея под боком вместо арбалета плиту, вместо копья — ложку и добрый котел — вместо корабельной пушки».
Недолгой оказалась столь приятная жизнь: командир его выгнал, и Эстебанильо слонялся по Италии, пробуя себя в разных занятиях, но его всякий раз прогоняли за воровство, и он, оказавшись без средств к существованию, снова записался в армию. Но, узнав, что его отряд отправляется «на мулах святого Франциска» (то есть пешком) во Фландрию, он с пятнадцатью другими приятелями дезертировал, чтобы поискать места в другой роте, которую он через несколько дней также оставил, чтобы добраться до Испании. Поочередно выступая в роли «паломника в Сантьяго-де-Компостела», актера и торговца снадобьями, он прибывает в Андалусию, где снова поступает на военную службу и припеваючи живет на постое в одном из домов до тех пор, пока его рота не выступила в поход. Во время перехода через лес Эстебанильо и пятьдесят солдат «бросили» своего командира: «Мы оставили его одного — со знаменем, барабанами, лейтенантом и сержантом, а также мальчиками, которые несли поклажу». Правда, этот командир был не слишком умен и не очень-то старался как можно меньше утомлять своих людей, «не понимая, что очень легко найти командира и гораздо труднее собрать пятьдесят человек…». Легкость, с какой удалось ему это проделать, побудила Эстебанильо действовать тем же манером всякий раз, когда у него не было денег.
Под угрозой тюремного заключения за совершение преступлений в Малаге он все-таки сумел сесть на корабль, отплывавший во Францию (которая в то время находилась в состоянии войны с Испанией). Что было делать, дабы прожить в этой чужой стране? «Я встретил в одной деревне сержанта, который спросил меня, не хочу ли я стать солдатом и служить христианнейшему королю. Чувствуя, что голод одолевает меня,
И когда командира, доблестно сражавшегося в бою, принесли смертельно раненного, Эстебанильо сделал циничное заключение: «Его отнесли в город, где он, не будучи столь же мудрым, как я, отдал свою душу создателю».{234}
Победа под Нордлингеном (1634) была одержана, когда Алонсо де Контрерас, воплощение героического духа, уже закончил свою военную карьеру. К тому времени, когда спустя пятнадцать лет Эстебанильо живописал о своих приключениях, с удовольствием выставляя напоказ собственную трусость и безразличие к делу, за которое продолжали гибнуть его товарищи, битва при Рокруа (1643) окончательно развеяла миф о непобедимости испанской армии. Противопоставление одного другому принимает символический характер: Алонсо де Контрерас начал военную карьеру в конце правления Филиппа II, когда Испания, уже внутренне истощенная, еще доминировала в Европе; именно эту Испанию, не только приходившую в упадок, но и сомневающуюся в себе, отражают насмешки Эстебанильо Гонсалеса.
«Что осталось от тех королей, которые из своих дворцов или монастырского уединения правили миром? — спрашивает современный испанский историк. — Что стало с теми полководцами, которые завоевывали королевства и миры? Во что обратились героические подвиги, вписанные кровью наших солдат и моряков при Гарильяно, Оране, Павии, в Тунисе, Отумбе и Перу, при Лепанто и Сен-Кантене?
Поделиться книгой: