Слеза Шамаханской царицы

– Ой, да что вы как с голодного края, Лена, Максим! – сердито вклинилась Лиза в их возню. – Нельзя сразу столько соленого, желудок заболит!

– Не заболит, мам. Нам, беременным, все можно, – уклоняясь от Ленкиного локотка, со смехом произнес Макс.

– Ты мне лучше скажи, беременный, когда у тебя экзамен? – глядя на них и невольно улыбаясь, спросила Лиза.

– В понедельник... И не экзамен, а зачет... Мам, чего она в меня своим локтем тычет?

– А заниматься когда будешь? Я серьезно, Макс, хватит придуриваться!

– Ой, да ладно, мам, не переживай... Что у нас, первая сессия, что ли? Мы с Ленкой умные, все на лету схватываем, хоть и беременные. Правда, сеструха? – приобняв, бодро потряс он Ленкино плечо.

– Да уж, умные... Вот прямо сейчас идите и садитесь за учебники, хватит уже, нагулялись! Идите, идите, нечего тут с банками обниматься! Я серьезно говорю, ребята! И чтоб ни одного завала мне не было, понятно?

– Чего вы тут? – заглянул в кухню Влад, обвел всех настороженным взглядом.

– Да ничего, пап! – радостно вскинулась ему навстречу Ленка. – Просто тетя Лиза нас повоспитывать маленько решила!

– Да уж, не помешает... – дрогнул уголком рта Влад, довольно-таки равнодушно. И, обращаясь к Лизе, так же тускло-равнодушно произнес: – Я, пожалуй, спать пойду...

– Так рано? – удивленно вскинула она на него глаза. – Посмотри на часы – еще и девяти нет...

– Я устал, Лиза. Я очень спать хочу. Могу я, в конце концов, просто пораньше лечь спать? Или должен у тебя разрешения спрашивать?

Сказал – и оторвался от дверного косяка, и ушел, оставив после себя серое облачко раздражения. Ребята притихли, сидели на кухонной скамье плечом к плечу, смотрели на нее настороженно.

– Чего это он, мам? – тихо спросил Максим.

– Да ничего... Устал человек, сами же слышали. Ну, чего расселись? Идите и впрямь позанимайтесь немного...

Остаток вечера прошел кое-как – все у нее валилось из рук. И на сердце такая вдруг оторопь несусветная образовалась – пришлось даже валерьянки себе накапать. В одиннадцать часов зашла на цыпочках в спальню, постояла, прислушиваясь к сонному дыханию Влада... Хорошее дыхание, ровное, спокойное. Ну, рано завалился спать, что тут особенного? Может, и впрямь устал. Или жизненные биоритмы в другую сторону повернули. А может, с мамой поссорился. У Екатерины Дмитриевны характерец далеко не сахар, она и сама это понимает. Да мало ли отчего у человека может испортиться всегда веселое настроение? Всякое в семейной жизни бывает...

Спи, дорогой муж, спи. Я люблю тебя, я верю тебе. И ты меня любишь, я знаю. Скоро пролетят праздные новогодние каникулы, все закрутится как обычно, жизнь пойдет своим чередом...

* * *

Не пошла после каникул жизнь своим чередом. Сразу не пошла, будто кто невидимый провел черту, перечеркнул прежний уклад, образовал в нем явные прорехи. Взять хотя бы их милую, сложившуюся с годами привычку – всегда вместе с работы уходить... Вместе садиться в машину, вместе в магазин за продуктами заезжать, потом подруливать на машине к Сонечкиному садику...

В первый день она, конечно, удивилась, когда обнаружила, что Влад уехал с работы на полчаса раньше, ее не дождавшись. Мог бы и предупредить, если уехать по делам надо, она бы поняла! Даже звонить не стала, обиделась. Так и принесла свою обиду домой в надежде на его извинения-объяснения, да только так и осталась в тот вечер ее обида невостребованной. Ушла, растворилась в долгом и беспокойном ожидании, когда телефон Влада вдруг упорно начал талдычить про недоступность вызываемого абонента...

Нет, он пришел в тот вечер домой, конечно же. Именно такой и пришел – недоступный. Вяло пробормотал извинения, еще что-то про неотложные дела... И сразу ушел спать, будто отгородившись. А утром в глаза не смотрел, все отводил их куда-то, и маялся своей же виноватостью, и злился! И ей тоже – ох как не хотелось вникать в эту его злость-виноватость! Очень уж хотелось спрятать голову под крыло, скукожиться и оттолкнуть от себя... Что, что, собственно, оттолкнуть-то? Правду? Догадку? Недоразумение?

Наверное, в таких ситуациях многие женщины сначала робеют. И не верят. И не хотят верить. Так не хотят, что на прямые вопросы-ответы ни сил, ни смелости не остается. Парализует ситуация организм, заставляет натянуть на себя панцирь прежних привычек, цепляться за них, как за соломинку. Все ведь идет как идет, и слава богу? Вот утро, вот завтрак, вот на работу вместе поехали... А на работе куча бумаг, и суета, и с отчетом не успеваешь, а с утра в налоговую ехать надо, этот самый отчет сдавать! И хватаешься за телефон, привычно кликаешь нужный номер...

– Влад, ты где сейчас? Забери Сонечку из садика, мне часа на два задержаться надо, с отчетом не успеваю!

– Я... Я никак не могу, Лиз... Извини...

Голос тихий, издалека, виноватый. И опять – черт побери! – будто припылен злой досадой. Да что такое происходит, в самом деле? Речь же о ребенке идет!

– Почему не можешь, Влад?! Я же тебе объясняю – у меня отчет...

– Не могу, я же сказал. Позвони Анне Сергеевне, она заберет. Или Максиму с Леной...

– Но маме же с другого конца города надо ехать! А у ребят сессия, они наверняка в институтах! И что у тебя за обстоятельства такие, что ты не можешь?!

– Все, Лиза, я не могу говорить... Извини...

Показалось, короткие злые гудки прошлись дробью по сердцу, и без того измученному растерянностью. Когда мамин телефон набирала, руки тряслись.

– Да, конечно, конечно, я Сонечку заберу, чего ты... Что стряслось-то, доченька? Говоришь, будто плачешь...

– Ничего не стряслось, мам. Устала, работы много.

– А Влад где?

– Он... Он занят.

– Что ж, понятно...

– Что тебе понятно, мам?! Ну вот что, что тебе понятно, ты можешь мне объяснить?!

– Господи, да что с тобой... Ну, занят и занят, и хорошо, что занят... Чего ты так нервничаешь?

– Извини, мам... Я... Я сама не знаю... Извини. Ладно, все, пока. Спасибо, мам...

Нажала на кнопку отбоя, уставилась в окно с полосками жалюзи, рассекающими зимнюю темень. Потом перевела взгляд на Свету, сидящую за своим компьютером тихо, как мышка. Не надо было, наверное, при ней с Владом говорить... И так наверняка по фирме слухи ползут – не все, мол, хорошо и благополучно, как раньше, в семье Вершининых. А что делать – от родного коллектива не скроешься. Все свои, все давно друг друга знают и, вероятно, почуяли идущие от нее флюиды унизительного беспокойства. Нет, никто ничего прямо не спрашивает, но эти взгляды – короткие, противно сочувствующие...

А может, она себе все эти страхи надумала с перепугу? Недаром же говорят – какой беды боишься, ту и притягиваешь. Ну вот с чего она вдруг переполошилась? Подумаешь, не так посмотрели... Да и откуда кому знать, что у них в семье происходит? И что там происходит особенного? Ну, не приехали вместе на работу, как обычно... Ну, не смог вечером ребенка забрать...

– Елизавета Васильевна... – высунулась из-за своего монитора Света, глянула на нее, как показалось, с тем самым явным сочувствием. – Если хотите, идите домой, а я останусь, сама все доделаю...

Нет, ничего ей не показалось. Точно, носится в воздухе унизительное сочувствие. Чтоб Света когда-нибудь сама вызвалась после работы задержаться... Сроду такого не было.

Распрямила спину, улыбнулась, вложила в голос побольше удивленной насмешливости:

– Чего это вдруг, Свет? Откуда такое рвение к работе взялось? Обычно тебя в шесть часов как ветром сдувает...

– Ну... Я не знаю, Елизавета Васильевна... Я просто хотела...

– Ладно, не нужно ничего. Иди домой. Я останусь и все сама сделаю. А за предложение спасибо, конечно.

– Да вы не расстраивайтесь, Елизавета Васильевна! Всякое в жизни бывает... Ну, я тогда пойду?

– Иди, Света.

Еле дождалась, когда за ней закроется дверь. Откинулась на спинку стула, уставилась в потолок, залитый ярким люминесцентным светом. Значит, всякое в жизни бывает, говоришь... Значит, все-таки есть повод для сочувствия, да?

Господи, как же противно... Противно не знать всей правды. А еще хуже – страстно не хотеть ее знать и в то же время очень хотеть... И плавать в мороси хотения-не-хотения, и отвергать с досадою очевидное... Что за маета собственной гордыни, честное слово! Наверное, надо было припереть Свету к стенке и четко обозначить всю подоплеку сочувствия? Хотя – зачем... Разве только в сочувствии коллектива тут дело... Да плевала она на сочувствие, если уж на то пошло.

И все равно – противно. Вот и Тигран сегодня весь изошел на комплименты. Даже захотелось его осадить – слишком уж много в этих комплиментах бодрой нарочитости. Как он не понимает, что в данной ситуации лишние и старательные комплименты только во вред – сразу чувствуешь за ними унизительное к себе сострадание. А может, осмелиться да в лоб у него спросить – давай, мол, открывай правду-матку? Если назвался другом семьи, то и будь этим другом до конца? А что – это мысль, между прочим. Конечно, и Свету к стенке припереть можно, но лучше у друга семьи спросить. Подойти завтра и спросить, застать врасплох, если уж с Владом не хватает смелости поговорить...

Эта мысль не давала ей покоя, засела в голове решительным намерением. Влад вечером пришел домой поздно, встретила его в прихожей, глянула смело, пронзительно – ну, погоди, мол, завтра обо всем дознаюсь... А ему, похоже, все ее пронзительные взоры вообще до лампочки. Смотрит, будто не видит, глаза снова равнодушной пленкой подернуты... И вопросы задает равнодушно, как автомат, – что, мол, ребята, как сессия... Добрый вечер, Анна Сергеевна, как поживаете, как ваш радикулит... А Сонечка где, ах да, она давно спит, конечно...

– Лиза, я завтра тебя не смогу на работу отвезти, мне с договорами в Заречье надо ехать. Сама доберешься?

– Ну, куда же я денусь... Сама так сама.

– Понимаешь, они нам некомплект поставили, разбираться нужно...

– Да. Я понимаю. Езжай.

– Я к одиннадцати уже на работе буду!

– Да хоть к двенадцати. Мне-то что.

Глянул – будто слегка удивился ее тихо-раздраженному тону. А в следующую секунду опять глаза равнодушной пленкой прикрыл, улыбнулся потерянно, виновато. И закивал головой, как китайский болванчик, часто, убито. И зевнул нервно – спать, мол, хочу. Ну что ж, иди, засыпай скорее, если так для тебя удобнее.

Еле дождалась утра, помчалась в налоговую с отчетом. Приехала на работу – сразу на совещание к Пал Степанычу вызвали... Черт бы побрал эту любовь к утренним совещаниям – столько времени и сил отнимают! Пока сидела, невольно проигрывала в голове предстоящий с Тиграном разговор... Главное – ему опомниться не дать! Зайти – и сразу в лоб!

После совещания решительно процокала каблуками в его кабинет. Дернула за ручку двери, вошла – никого... Экран монитора мерцает, кружка с кофе стоит на столе. Дотронулась пальцами – теплая. Значит, где-то здесь. Скоро придет. Так даже и лучше. Забежит, удивится – о, мол, Лиза, привет! А она ему – сразу в лоб...

Оттолкнувшись каблуками, повернулась на стуле, ненароком смахнула какую-то круглую пластмассовую штуковину, и она, тренькнув, укатилась под стол. Нагнулась – где она, не видать. Да что ж такое! Придется лезть под стол, надо найти, вдруг эта штуковина необходимая деталь какая...

Нет, нужно худеть. Подумаешь – эка невидаль, под стол залезть, а располневшее тело уже с трудом слушается, ни туда, ни сюда его не развернешь... Где ж эта зараза пластмассовая? Ага, вот она, в самый угол закатилась. Так, теперь надо выползать осторожно... Придется задом из-под стола пятиться, а в коридоре уже и голос Тиграна слышен... Вот будет картина – зайдет в кабинет, а из-под стола ее зад выползает! Боже, да он, похоже, не один идет... Слышно, как ругается с кем-то. Распахнул дверь, впихнул этого «кого-то» в кабинет...

– ...А я тебе говорю, сукин сын, ты меня сейчас выслушаешь! Я тебе все скажу, юный любовничек, павиан хренов! Голову он потерял, отец наш многодетный, посмотрите на него! А совесть ты свою отцовскую не потерял?

– Да пусти ты... Чего орешь, мне и без тебя тошно...

Она так и застыла там, под столом, в неудобной раскоряченной позе, сжимая в ладони добытую штуковину. Как странно сюда долетают голоса, узнать трудно... Никогда она не слышала в голосе Влада таких жалобных, почти плачущих интонаций...

– Ты понимаешь, я и не думал, Тиграш... Я будто сам себе принадлежать перестал! Больше думать ни о чем не могу, нормально работать не могу, да я жить не могу, в конце концов! Только и могу, что о ней думать... Это ж ненормально, наверное, это уже на душевную болезнь смахивает... Что мне делать-то, а, Тигран?

– А я тебе что, психиатр? Если болеешь, в психушку попросись, там тебя с распростертыми объятиями примут! Потому что ты и есть больной, иначе не назовешь! Да кто, кто она вообще, эта Эльза, распахни глаза-то?! Соплюха-малолетка, таких вон, выйди на улицу, в базарный день за рубль ведро... А Лиза, Лиза твоя! Да она ж святая, честное слово! Она ж твою взрослую дочь, как родную... Ты думаешь, легко ей это далось? Да где ты еще такую бабу найдешь, псих несчастный, придурок!

– Ой, заткнись, прошу тебя, не бей по больному... Я и сам знаю, что она святая. Только мне от этого не легче, поверь... Иду домой каждый вечер, как на казнь, в глаза ей глянуть боюсь.

– Ну, допустим, ты сам себе эту казнь организовал!

– Да не организовал я! Ты же знаешь, я не бабник! Объясняю же тебе – от меня уже ничего не зависело! Пропал я, Тиграш, совсем пропал, с головой накрыло. Я даже и не знал, что так бывает... Не могу без нее, хоть убей. Это даже не любовь, это вообще черт знает что...

– А сколько тебе годков, ты не забыл? И ей сколько?

– Да при чем тут...

– Да при том. На хрена ты ей сдался, старый козел? Ну, поиграется, потешит самолюбие, а дальше что? Ты думаешь, она твою Ленку удочерять кинется? Хороша будет мачеха-одногодка! Ты хоть думаешь, во что лезешь?

– Если б я мог нормально думать, Тиграш... Не знаю я, что делать... Как по лезвию ножа иду. Что, что мне делать, скажи?

– Да что я тебе должен сказать? Ты взрослый мужик, не мне тебя учить... Только я бы в твоем положении в первую очередь о долге перед семьей думал. По крайней мере, не торопись, не сигай дурной головой в омут. Погоди, поостынь, может, все само разрешится...

– То есть ты предлагаешь жить, как раньше? Ходить, маяться, Лизе врать?

– Да. Маяться и врать. Говорю же – со временем рассосется... Хотя, знаешь – врезать бы тебе сейчас как следует, прямо рука чешется, как хочется...

– Ну, врежь. Может, я спасибо скажу.

– Ладно. Подумаю. У тебя курить есть?

– Есть. Погоди, ты ж вроде бросил!

– Бросишь тут с вами... Ладно, пошли в курилку, псих-мазохист недоделанный... Не ожидал от тебя, честное слово...

– Ты думаешь, я сам от себя ожидал, что ли? – послышалось уже из-за дверей Владово жалкое, раздраженное. – Да если б мне раньше кто про такое сказал...

Она так и сидела там, под столом. Ноги затекли в неловкой позе, сердце бухало сильными частыми толчками, отдавалось болью в боку. И жар пошел по всему телу, обморочный, будто температурный. Наконец, ухватившись за сиденье стула, выползла из своего нечаянного укрытия, раскрыла ладонь, долго смотрела на красные вмятины, оставшиеся от дурацкой штуковины. Потом закрыла глаза, медленно набрала полную грудь воздуху...

А выдыхать оказалось – страшно. Вместе с выдохом надо начинать жить, с только что озвученным обстоятельством. Там, под столом, дышать как-то не так страшно было. Больно, но не страшно.

Ну, все, выдохнула. Живи теперь... Что, хотела получить правду в лоб? На, получи, вот она, правда. Но что теперь с этой правдой делать? Действительно – как жить?

Так. Так... Во-первых, надо уйти отсюда поскорее, они ж сейчас из курилки вернутся, придется им в глаза глядеть. Давай, давай... Вон дверь, нужно идти. Шажок, еще шажок... Черт, как нога затекла...

– Лизонька, вот ты где, а я тебя везде ищу! – сразу наткнулась в коридоре на вездесущую Ангелину. – Что, на обед в кафе идем или просто чаем с бутербродами обойдемся? Пойдем в кафе, Лизонька, чего мы который день всухомятку!

– Да... Да, конечно... То есть нет...

– Не поняла... Что – да или нет? Да что с тобой, Лизонька? И почему хромаешь?

– Но... Ногу подвернула.

– У-у-у... Ну, тогда точно в кафе не пойдем! Я пошла чайник включать! Давай у меня в кабинете, там уютнее!

– Идите, Ангелина Ивановна. Я потом приду, чуть позже.

– Ой, да ты бледная какая! Заболела, что ли? Вообще-то сегодня магнитную бурю обещали... У меня тоже давление с утра подскочило, пришлось таблетку пить. Хочешь, я тебе тоже таблеточку дам, Лизонька?

– Нет, не надо ничего. Наверное, я устала просто. Знаете, я лучше домой отпрошусь...

– Что, даже чаю не попьешь?

– Нет... Нет, потом как-нибудь...

– Да что случилось-то, Лизонька? На тебе же прямо лица нет!

– Есть у меня лицо. Все у меня есть, не волнуйтесь. Дайте мне пройти, наконец...

* * *