Слеза Шамаханской царицы

Ночью разбудил короткий дверной звонок – соскочила, бросилась в прихожую, кто там? Оказалось – Лена вернулась. И чуть не сказанула ей в лоб спросонья – чего, мол, так рано? Собиралась же все каникулы у матери прогостить... Хорошо, вовремя опомнилась. Обняла, расцеловала в холодные щеки, проговорила с искренним укором:

– Ты почему не позвонила, я бы встретила! Ночь на дворе, страшно же одной!

– Да ну, я на такси... Чего меня встречать, невелика персона!

Так. Понятно. Голосок сердитый, сама взвинченная. Что ж, пойдем ночные чаи пить, обиды на мать выслушивать...

– Вы представляете, теть Лиз, она в общей сложности и трех часов со мной не провела... И зачем я поехала, дура такая? Гости в Новый год пришли, она перед ними расстилается и так и сяк, а меня будто нет... Еще и очередную подтяжку себе сделала! Чего она все время рожу свою тянет? Там уж и тянуть больше некуда!

– Не надо так о маме говорить, Лена. Не злись. Ты уже большая девочка, сама, можно сказать, невеста. А у нее своя жизнь...

– Ну да. Вернее будет сказать – свое понятие о жизни. И я в это понятие не вписываюсь. Не нужна я ей. Мешаю. Возраст своим присутствием выдаю. Она ведь меня даже гостям не представила, теть Лиз... Гостей полный дом, а я хожу среди них как неприкаянная... Всем я мешаю, никому не нужна! Вообще никому...

Подтянула косолапо ступни, скукожилась на кухонном диванчике, обнимая себя за колени, опасно задрожала губами. Сглотнула в себя первую слезу, шмыгнула носом, глянула на Лизу коротко. Чего молчишь, мол? Не слышала разве, что я сказала? Никому не нужна, мол... А ты молчишь почему-то...

Милая, дорогая моя падчерица, кокетка ты моя, провокаторша! Конечно, знаешь, что я тебе сейчас говорить буду! Конечно, мол, нужна, еще как нужна, просто до слез необходима! И получишь-таки поток любви по полной программе, и поплачешь на моем плече сладко. В чем нуждаешься, то и получишь. Мне не жалко. У меня этого добра пока хватает...

– Ну, ну, что ты, маленькая, не говори глупостей... Ты очень нужна, тебя здесь все любят... Мы же одна семья, что ты! И в горе, и в радости! Да ты и сама все понимаешь, что я тебе говорю! Ну, иди ко мне...

Ткнулась в плечо с готовностью, расплакалась надрывно, извергая из себя накопленную за новогоднюю поездку обиду. И вот так все время – каждый раз одни и те же грабли... Ну в самом деле, трудно, что ли, той «подтянутой» лицом матерешке дочку раз в полгода приласкать? Чудны дела твои, господи...

– Вы... Вы не думайте, тетя Лиза, я все понимаю... Вы просто ради отца...

– Что? Что ты такое говоришь, Леночка?

– А то... Вы сейчас меня жалеете, а сами... Ради отца стараетесь... Хотите хорошей для него быть...

– Лена... Я понимаю, конечно, как тебе сейчас плохо, как больно... Я даже не обижаюсь... Но поверь мне, пожалуйста...

– Да ладно вам, тетя Лиза! Я давно уже никому не верю! И вы не старайтесь особо, он и так от вас никуда не денется. И без меня... И не говорите мне больше ничего, пожалуйста! И про вашу любовь, и про вашу семью! Все равно я знаю, что никому не нужна! И не говорите мне ничего!

Всхлипнула, расплакалась еще горше. Да, совсем плохи дела с девчонкой. Лучше и впрямь пока с душевными разговорами не приставать. Потом уж, на свежую голову...

– Ладно, не буду ничего говорить, Леночка. Завтра поговорим. Ты просто устала с дороги, я понимаю. Пойдем, я тебя в ванную провожу... Умоешься, под горячим душем постоишь... А я пока тебе постель постелю... Чаю еще хочешь?

– Не-ет...

– Ну и ладно, ну и не надо. Пойдем, солнышко... На, тапочки мои надень... А утром поспишь подольше, все и образуется...

Полночи потом таращилась в потолок, вздыхала тяжко, изо всех сил тащила мудрость на чашу весов, чтоб не заболеть, не дай бог, обидою. Надо же понимать – это всего лишь эгоизм юности, ни больше ни меньше. Мое, мол, горе горше всех, и все в этом виноваты. Умеет юность-эгоистка больно сделать, походя, что ж поделаешь. Ударила и дальше пошла. Но не отвечать же ударом на удар, в самом деле...

А утром проспала. Очнулась от прикосновения Сонечкиной ладошки к щеке, открыла глаза, уставилась удивленно на перепачканную шоколадом дочкину мордашку. Ничего себе, мамаша...

– Сонечка, ты где конфету взяла? Тебе же нельзя!

– Можно, можно! Я на стульчик забралась, а там конфетки...

– А почему ты в пижамке и неумытая? Где Лена, где Максим?

– Нету, нету никого... – повертела Сонечка перед лицом растопыренными шоколадными ладошками. – Макся гулять пошел, а Лена говорит: «Я с тобой пойду...» Я не спала, я слышала... Дверь хлопнула, а потом я на стульчик забралась, а там конфетки...

– Да. Про конфетки я уже поняла, – качнула головой виновато. – Значит, к вечеру диатезных пятнышек нам не миновать. Надо же, как это я так проспала... И вазу с конфетами забыла со стола убрать после ночного чаепития... Что ж делать, сама виновата. Ладно, пойдем умываться...

К обеду приехала мама. Села на кухне, раскрасневшаяся от мороза, возбужденно потерла руки:

– Дай-ка чаю горячего, дочка. Ты чего грустная такая? А где твои? Что-то тихо в доме...

– Мои разбежались кто куда.

– И Лена приехала?

– И Лена.

– Ну, и как на этот раз? Без истерик обошлось?

– Мам... Давай не будем это комментировать, ладно? Приехала, и слава богу. А остальное как-нибудь выправится.

– Понятно, понятно... А вы, значит, одни с Сонечкой кукуете?

– Выходит, что так.

– Ну, и ты куда-нибудь сходи! Я с Сонечкой посижу, а ты сходи, развейся!

– Куда?

– Да хоть к Светке! Позвони да напросись в гости! Посидите, по-бабьи потолкуете. Подружки вы или кто? Если со мной не хочешь... комментировать, так хоть подружке наболевшее нутро вывернешь. Есть ведь оно, наболевшее?

– Нет у меня ничего наболевшего, мам. А вот к Светке я бы и впрямь сходила, давно не виделись.

– Ну так в чем же дело? Давай звони...

Светка приняла ее предложение с восторгом. Правда, через этот восторг упорно пробивалось хныканье шестимесячного Степки – наверняка его на руках держала, пока с ней по телефону разговаривала.

– Давай, давай, Лизка, конечно! Пока ты едешь, и Степка уснет... Я как раз его кормить собралась... И моего Романова дома нет, он в автосервис к мужикам уехал, а это надолго! Давай, жду!

Засобиралась, засуетилась с удовольствием – и впрямь хорошо мама придумала, к Светке в гости... Надо бы по пути еще в супермаркет заскочить, сухого вина купить, хотя бы так, для своего гостевого обозначения. И торт. Вино Светка, как кормящая мать, пить не будет, конечно, а от орехового тортика не откажется – та еще сладкоежка. И ведь, главное, сколько бы она этих тортиков ни поглощала, все равно тонкой-звонкой остается, вот ведь повезло с конституцией! И с характером повезло – такой же тонкий-звонкий, как веселый разухабистый колокольчик. Никому от него вреда нет, а одно сплошное веселье-отдохновение. Бывают такие люди. Все на их звон душой тянутся. Вот и она – потянулась, приросла...

Светка образовалась в ее жизни лет десять назад, совершенно случайно. В доме отдыха познакомились. Они тогда с Владом решили отметить годовщину совместной жизни в доме отдыха, и Светку с Романовым туда же судьбой занесло. Позвали к себе за столик – ради компании...

Помнится, поначалу ей Светка не понравилась. Слишком живая, слишком вертлявая. И эта привычка ее дурная – весело-пристально в глаза собеседнику всматриваться, просверливать потихоньку дырочку в чужую душу. Вот и ей – просверлила. Не дырочку, а дырищу. Как-то само собой получилось, переросло в женскую дружбу их нечаянное общение, так растет в цветочном горшке случайно брошенное наудачу семечко. Глядишь – росток проклюнулся. Потом окреп. А затем вверх-вширь пошел, цветочки к весне образовались. Так и Светка для нее стала цветочком-колокольчиком, незаметно оттеснив из поля зрения старых подруг. Нет, подруги никуда не делись, конечно, просто градус потребности в общении вдруг резко снизился. А к Светке тянет общаться, и все тут.

– Т-с-с!

Светка открыла на звонок дверь, приставила палец к губам, распахнула красивые зеленые глазищи:

– Давай, Лизка, заходи, только тихо... Степка, лиходей, так чутко спать стал, мы с Романовым ходим вокруг него на цыпочках... Проходи на кухню, посидим, пока возможность есть...

– Молодец, хорошо выглядишь! – сев за стол, похвалила снующую по кухне Светку. – Похудела, помолодела...

– Ну, с комплиментом насчет «помолодела» ты уж того... Не перестарайся. Я и так вроде нестарая, мне тридцать три всего!

– Да, тридцать три... Тридцать три – это еще соплячество совсем, тут я с тобой согласна. Зато мне уже сорок, представляешь?

– Так... Что-то чует мой дух неизбывную тоску в твоем голосе. Давай-ка, выкладывай, и желательно конспективно, а то не успеешь, Степка проснется.

– Да нет у меня никакой тоски!

– Чесслово?

– Да правда, нет! Так, маленькие страшилки. Да и то – самой придуманные.

– И что за страшилки?

– Да сама не знаю... Вернее, не знаю, какое им название дать...

– Что, Владик загулял, да?

– Ой, что ты, бог с тобой! Скажешь тоже! Откуси пол-языка, как говорит моя мама! Он сроду в таких безобразиях замечен не был!

– Ну, если не загулял, значит, около того... Значит, покушается. Иначе бы ты сейчас на стуле так не подпрыгнула.

– Нет, Светка, нет...

– Да ладно! Сама-то себя не обманывай. И тем более меня не обманывай. Меня в этих делах обмануть трудно, ты же знаешь, какую я в них собаку съела. Романов у этой собаки фамилия. Сволочь и собака Романов...

– И давно он у тебя сволочью-собакой стал? Вроде всегда любила...

– А я и сейчас люблю. Так люблю, что за саму себя страшно. Но сейчас уже по-другому люблю... Сейчас я уже законные цветы терпения срываю, нюхаю, наслаждаюсь...

– Хм! Интересно... Цветы терпения, значит... Очень, очень интересно...

– Да что тут интересного-то, Лиз? Как будто сама не знаешь, как мы с Романовым жили... Не знаешь, какой он бабник, как со своей свободой носился, как жениться на мне не хотел, ребенка не хотел... Да другая бы и дня не выдержала с Романовым жить! А я, дура, влюбилась... Я ж еще девчонкой-соплюхой была, когда в него влюбилась! Соплюха соплюхой, а как-то сразу поняла – или Романов, или вообще никто никогда... Ну, вот крест у меня такой, а что делать? Потому и приходилось терпеть... Десять лет – все терпеть и терпеть...

– А не противно было, Светк? Терпеть-то?

– Противно, конечно. Так на то они и есть, цветы терпения, они обязаны когда-нибудь прорасти.

– И что, проросли?

– А как же! Теперь я вся в цветах, деваться от них некуда! Романов меня, можно сказать, на руках носит...

– И ты счастлива?

– А то! Конечно, счастлива, по самую макушку! И свадьбу наконец сыграли, и Степку в любви родили, и живем в любви... Цветы терпения, Лизонька, цветы терпения! Когда знаешь, ради чего терпишь, обязательно цветы прорастут!

– Не знаю, не знаю... Я бы не смогла, наверное. Да как это – жить с человеком, который тебя ни во что не ставит? Терпеть его измены, явное пренебрежение... Нет, я бы не смогла!

– Ну да, ну да... Вот так многие бабы цветы гордыни в букетик и собирают. Они ж яркими такими, роскошными поначалу кажутся! Правда, живут недолго, быстро подсыхают... А потом так и остаются сухим букетиком на всю оставшуюся жизнь. Можно поставить его в вазу, любоваться в одиночестве... Ах, какая я гордая, когда-то унизить себя не позволила! Тут, понимаешь ли, милая Лизонька, каждому свое... Я вот, например, цветы терпения выбрала. Мужики, они же как младенцы, им долго все вниз головой видится. Тем более если ты этого младенца любишь без ума...

– Да. Все ты хорошо говоришь, Светка. Правильно говоришь, не спорю. Но ведь не каждая женщина со своей гордостью совладать может!

– Конечно, не каждая. Всем с детства внушают: надо быть гордой, надо быть гордой, не позволять об себя ноги вытирать... А только это разные вещи, Лизк, – гордость и гордыня. Гордость – это для сильных и умных, а гордыня – для самолюбивых и слабых. Гордость – это тихая штука, о себе криком не кричит, а гордыня – та, наоборот, все норовит наружу выпятиться. Когда гордыня в любви присутствует, она ее на корню губит. Особенно гордыня женская. Говорю же тебе – мужики, они ж как младенцы, все наоборот видят! Ударь по этому «наоборот» гордыней, и все, и конец отношениям пришел! Вот скажи, ты своего Влада любишь?

– Да при чем тут Влад? И он вовсе не младенец, который все наоборот видит, как ты говоришь... Нет, он для такой аллегории не пример. Да, собственно, и повода у меня никакого... Нет, Светка, все равно твоя философия у меня в голове не укладывается. Тебе не кажется, что ты просто пыталась облагородить свое унижение, называя его терпением?

– Нет. Не кажется. Унижение – это когда не любишь. А когда любишь – это терпение.

– Да, опять же очень красиво и убедительно звучит... А главное – очень удобно...

– Ну, зачем ты так, Лиз?

– Прости, я не хотела тебя обидеть.

– Да я и не обижаюсь, еще чего! Только вот скажи мне... Если бы, к примеру, твой Владка загулял, ты что, его бы сразу из дома выгнала? Развелась? Горшок об горшок – и до свидания?

– Я... Я не знаю... Не знаю, честное слово...

– Вот то-то и оно, что не знаешь. Потому что любишь. Ведь любишь?

Не дав ей ответить, Светка выставила вперед указательный палец, вытянула шею, вслушиваясь в наступившую тишину, которую в следующую секунду вспорол требовательный Степкин призыв.

– Чего он так рано проснулся-то? – сорвалась она с места, убегая. – Ты посиди, Лиз, я сейчас...

Ох, как вовремя ты убежала, дорогая подруга. Вопрос-то твой врасплох застал...

Откинулась на спинку стула, опустила плечи, вздохнула, как самой показалось, с облегчением. Взгляд споткнулся о бокал с вином, и невольно потянулась, ухватила пальцами тонкую ножку. А ручонка-то дрожит, надо же... Нервничаешь, матушка, не нравится тебе этот разговор... И последний Светкин вопрос ой как тебя напугал...

Нет, а ведь и правда они с Владом никогда не говорили о любви. Старательно избегали этого слова, будто существовала между ними молчаливая договоренность. Собственно, поначалу их семейное строительство с некой договоренности и началось – попробуем, мол, поживем, а там посмотрим, что получится... И честно старались, чтоб получилось. Сходились на общем ложе со своими стараниями, демонстрировали друг другу чудеса нежности, заботливости и отсутствия какого бы то ни было эгоизма. Особенно Влад с «чудесами» старался, надо отдать ему должное. И она тоже не отставала, на лету подхватывая его старания, пытаясь доказать, как по-настоящему, по-женски их оценила...

А потом, со временем, то ли привыкли, то ли просто перестали стараться. Ушло неловкое ощущение старания, что-то большее появилось... Легкость какая-то, потребность в присутствии, в прикосновении, в объятии со смешком-шепотком на ухо, в утренней взаимной улыбке... Может, это и есть любовь? Может, она сама к ним пришла с благодарностью, а они не поняли, не заметили, как должное ее приняли, потому не пришло им голову словами ее обозначить? Да ведь и впрямь – как-то потребности не было... Даже когда Сонечкой забеременела, Влад просто обрадовался, как радуется всякий мужчина подобному известию от любимой жены. А тут еще и Ленка в их жизни образовалась, и забот прибавилось, и всякой бытовой беготни...

Да, есть у них любовь. Безусловно. И Влад ее любит, и она его. Просто у них... Как бы это сказать... Все от обратного пошло. У других любовь перетекает в привычку, а у них выработанная с годами привычка перетекла в любовь. А если уже перетекла, зачем ее лишний раз словами обозначать? И так все понятно, без слов...

Вздрогнула от дверного звонка, обернулась – Светка уже неслась из комнаты в прихожую со Степкой на руках, повизгивая радостно:

– А вот и папочка наш пришел, Степка! Сейчас, сейчас мы папочке дверку откроем...

Романов ввалился в прихожую большой, радостный, возбужденный, притянул к себе Светку за загривок, и снова она взвизгнула, кокетливо из-под его руки выворачиваясь:

– Ой, какой ты холодный, Романов! Сначала руки согрей, а потом уже лезь обниматься! Иди вон лучше на кухню, с Лизой поздоровайся...

– О, так у нас гости? – заглянул улыбающийся Романов на кухню, стаскивая с себя дубленку. – Привет, привет, давно не виделись...

– Здравствуй, Романов. Вот, к подружке на огонек заскочила.

– И правильно сделала, что заскочила! А каков у меня сын, видела? Заметила, как на меня похож?

– Да не успела еще... Я пришла, он спал.