Помоги проекту - поделись книгой:
Но вокзальная деревня — вся одна сплошная внутренность, и ее шокирующая откровенность заставила меня отпрянуть и поскорее сбежать. Я почувствовал, что не имею никакого права смотреть, как люди моются под водопроводным краном совершенно голые среди моря приехавших на работу служащих; как мужчины спят на charpoys[21] или, проснувшись, закручивают свои тюрбаны; как женщины с кольцами в носу и растрескавшимися желтыми ступнями варят похлебку из овощей, полученных в качестве подаяния, кормят грудью младенцев, сворачивают одеяла; как дети мочатся, обрызгивая себе ноги; как маленькие девочки в просторных, сползающих с плеч платьях носят из туалета третьего класса воду консервными банками; и как близ газетного лотка мужчина, лежа на спине, держит на вытянутых руках малыша, любуется им, щекочет ему пятки. Тяжкий труд, жалкие радости и еда, добываемая с боем. Это деревня. Деревня без стен.
В Симлу на автомотрисе с мистером Бхардваджем
В семь пятнадцать утра машинист автомотрисы[22] вставил в двигатель какой-то длинный рычаг и надавил на него. Двигатель встрепенулся, закашлял и, беспрестанно вибрируя и извергая дым, истошно завыл. Через несколько минут мы были уже на горном склоне и созерцали сверху, как на ладони, станцию Калка, где на запасных путях двое мужчин с помощью лебедок разворачивали огромный паровоз. Автомотриса катила в ровном темпе, делая все десять миль в час. Выписывая зигзаги, она взбиралась на крутые склоны и скатывалась в ложбины, а иногда ехала словно бы назад к Калке по террасам с огородами, вспугивая стаи белокрылых бабочек. Мы проехали несколько туннелей, прежде чем я заметил, что они пронумерованы: над входом в очередной была намалевана огромная четверка. Сидевший рядом со мной мужчина — он отрекомендовался как государственный служащий из Симлы — сказал, что туннелей здесь сто три. После этого я старался не смотреть на номера. За окном вагона была пропасть глубиной в несколько сотен футов: в начале XX века для того, чтобы проложить пути, прямо в склоне вырубили террасу — так что колея обвивает гору, точно желоб, по каким у нас в Америке катаются на тобогганах.
Через полчаса все, кроме служащего и меня, заснули. Почтальон, сидевший в хвосте, на полустанках просыпался и вышвыривал через окно на платформу мешок с корреспонденцией, который тут же подбирал носильщик. Я пробовал фотографировать, но пейзаж не поддавался: виды сменялись ежесекундно, словно тасуемые незримой рукой карты. На месте горы вдруг разверзалась пропасть, вместо дымки возникали все оттенки зелени, озаренной утренним солнцем, и этот головокружительный хоровод длился бесконечно. Под полом салона пощелкивали шестерни, словно позаимствованные из мясорубки. А точнее, тикали, как дряхлые часы, навевая дрему. Я достал из сумки резиновую подушку, надул, подложил под голову и заснул безмятежным сном на солнышке. Меня разбудил визг тормозов автомотрисы и хлопанье дверей.
— Десять минут, — сказал машинист.
Прямо над нами было деревянное строение — кукольный домик с алыми махровыми цветами на окнах и широкими карнизами, опушенными мхом. Станция Бангу. На просторной замысловатой веранде стоял официант, держа под мышкой меню. Пассажиры автомотрисы поднялись по лестнице. Я ощутил запахи кофе и яичницы, услышал, как бенгальцы по-английски препираются с официантами.
Я же отправился бродить по посыпанным гравием дорожкам, любуясь ухоженными клумбами и тщательно выстриженными газонами у железнодорожных путей. На склоне под зданием вокзала журчал быстрый ручеек. На клумбах имелись таблички «Не рвать». Около ручья меня нагнал официант с криком: «У нас есть соки! Любите сок из свежих манго? Чуть-чуть овсянки? Чай-кофе?».
Восхождение возобновилось. Время шло незаметно: я опять задремал, а проснулся уже намного выше в горах: деревьев поубавилось, склоны стали каменистыми, а хижины, казалось, лишь чудом не сползали в пропасть. Дымка рассеялась, и склоны стали видны четко, зато похолодало; в открытые окна автомотрисы поддувал свежий ветерок. В каждом туннеле машинист включал оранжевые светильники, а стук колес усиливался и множился, отдаваясь эхом. После станции Солон в салоне осталось только семейство паломников-бенгальцев (все они крепко спали, похрапывая, запрокинув лица), почтальон, служащий из Симлы и я. На следующей остановке — «Пивоварня „Солон“» — в воздухе пряно запахло дрожжами и хмелем. Потом начались сосновые и кипарисовые рощи. Бабуин ростом с шестилетнего ребенка вскочил и сошел с колеи, пропуская нас. Я вслух подивился его величине.
Служащий сказал: «Когда-то недалеко от Симлы жил один saddhu — святой человек. Он умел разговаривать с обезьянами. У одного англичанина был сад, и обезьяны все время ему досаждали. Обезьяны могут все у вас сломать и разорить. Англичанин рассказал saddhu о своей беде. Saddhu сказал: „Посмотрю, что я смогу сделать“. Он пошел в лес и созвал всех обезьян. И сказал: „Я слышал, что вы досаждаете англичанину. Это нехорошо. Прекратите; не трогайте его сад. Если я услышу, что вы ему вредите, я вас сурово накажу“. И с тех пор обезьяны больше не лазили в сад англичанина».
— Вы верите, что так было на самом деле?
— О да. Но он уже умер — saddhu умер. Не знаю, что сталось с англичанином. Может быть, уехал, как все они.
Спустя некоторое время служащий спросил меня:
— Что вы думаете об Индии?
— Сложный вопрос, — сказал я. Мне хотелось рассказать ему, как сегодня утром дети растаскивали объедки моего завтрака — смотреть на это было больно. Хотелось спросить, есть ли, по его мнению, доля истины в отзыве Марка Твена об индийцах: «Занятный народ. Кажется, для них священна жизнь любого существа, за исключением человеческой». Но вместо этого я, помолчав, добавил:
— Я здесь недавно.
— Я скажу вам, что я сам думаю, — произнес служащий.
— Если бы все люди, которые говорят о честности, справедливости, социализме и так далее, — если бы все эти люди начали с себя, в Индии все бы наладилось. Иначе дело кончится революцией.
Это был неулыбчивый человек лет пятидесяти двух с суровым лицом брахмана. Он не пьет и не курит. До того как устроиться на государственную службу, он был ученым — изучал санскрит в одном из индийских университетов. Каждое утро он встает в пять, съедает яблоко и горсть миндаля, запивая молоком; моется, молится и совершает долгую прогулку. Потом идет на службу. Чтобы показать пример подчиненным, он всегда ходит на работу пешком, обставляет кабинет скромно и не требует, чтобы его курьер носил униформу цвета хаки. Он сам признался, что его пример никого не вдохновляет: у подчиненных есть разрешения на парковку машин, роскошная мебель и курьеры в форме.
— Я их спрашиваю, зачем они тратят столько денег зря. Они мне говорят: «Хорошее первое впечатление — это очень важно». Я говорю этим прохвостам: «А какое будет второе?».
Слово «прохвост» срывалось с его языка часто. Лорд Клайв[23] был прохвост, и почти все вице-короли — тоже. Прохвосты ничего не делают без взяток, прохвосты пытаются обмануть учетно-контрольное управление, прохвосты говорят о социализме, а сами купаются в роскоши. Мой знакомый гордился тем, что никогда в жизни не давал и не брат бакшиша: «Ни одной пайсы». Некоторые из его клерков брали; за восемнадцать лет на государственной службе он лично уволил тридцать два человека. Наверно, это рекорд, — предполагал он. Я спросил, в чем была их вина.
— Вопиющая некомпетентность, — сказал он. — Вымогательство. Мошенничество. Но я никого не выгоняю, не поговорив прежде по душам с его родителями. В управлении аудита был один прохвост, всегда щипал девушек за ягодицы. Индусок из хороших семей! Я сделал ему предупреждение, но он так и продолжал. Я сказал ему, что хочу увидеться с его родителями. Прохвост сказал, что им надо ехать за пятьдесят миль. Я дал ему денег, чтобы они заплатили за автобус. Они были люди бедные. Сильно переживали за своего прохвоста. Я сказал им: «Поймите: ваш сын очень виноват. Ом досаждает барышням, которые служат вместе с ним. Пожалуйста, поговорите с ним, втолкуйте ему, что если это будет продолжаться, мне придется его уволить». Родители уезжают, прохвост выходит на работу и через десять дней снова берется за свое. Я уволил его тут же, не сходя с места, и сделал запись в его личном деле.
Я спросил, не пытались ли ему отомстить.
— Да, один пытался. Однажды вечером он напился и пришел к моему дому с ножом. «Выходи, я тебя убью!». И так далее. Моя жена нервничала. Но я разозлился, прямо сам с собой не мог справиться. Я выбежал на улицу и хорошенько пнул прохвоста ногой. Он выронил нож и заплакал. «Не вызывайте полицию, — говорил, — у меня жена и дети». Понимаете, он был просто трус. Я его отпустил, и все меня ругали — говорили, надо было на него заявить. Но я отвечал, что он больше никогда никому угрожать не станет.
Еще был случай. Я работал в министерстве энергетики, проверял одних жуликов из Бенгалии. Строительство с нарушением нормативов, двойная бухгалтерия, приписки — расходы в пять раз больше, чем надо! И аморальность тоже. Один тип — сын подрядчика, богатей — содержал четырех проституток. Напоил их виски и заставил раздеться и вбежать нагишом в группу женщин и детей, которые совершали пуджу. Вот подлец! Ну, я им совсем не понравился, и когда я уезжал, на дороге к станции меня ждали четыре dacoits[24] с ножами. Но я все предусмотрел: я поехал другой дорогой, и прохвосты меня не догнали. Через месяц dacoits убили двух других аудиторов.
Автомотриса, покачиваясь, обогнула гору, и мы увидели Симлу — город находился на противоположном склоне глубокого ущелья. Большая часть города занимает вершину холма; кажется, будто на холм надето седло, сшитое из лоскутов — ржавых крыш, но чем ближе подъезжаешь, тем сильнее иллюзия, будто окраины соскальзывают в ложбину. Симлу ни с каким другим городом не спутаешь: «Ее архитектурными доминантами являются такие столь необычные для этих мест сооружения, как готическая церковь, баронский замок и викторианский усадебный дом», как сообщает «Справочник Мюррея». На заднем плане за этими кирпичными зданиями виднеется остроконечный пик Джакху (его высота — восемь тысяч футов), а внизу ленятся друг к другу небольшие домики. Южная часть Симлы — одни сплошные обрывы, вместо улиц — бетонные лестницы. Из окон автомотрисы Симла выглядела чудесно: ветшающая роскошь на фоне заснеженных вершин.
— Я работаю в этом замке, — сказал служащий.
— Гортон-кастл, — проговорил я, заглянув в справочник.
— Наверно, ваш начальник — генеральный аудитор штата Пенджаб?
— Собственно, я и есть генеральный аудитор, — сказал он. Он не хвастался, а просто информировал.
На перроне в Симле носильщик приторочил мой чемодан к спине. Я тут же узнал от носильщика, что он из Кашмира, приехал на заработки на время курортного сезона. Служащий представился — его звали Вишну Бхардвадж и пригласил меня сегодня вечером к себе в гости на чаепитие.
Улица Молл кишела индийцами. Это были курортники, совершающие утренний променад. Тепло закутанные дети, женщины в шерстяных кофтах поверх сари, мужчины в твидовых костюмах: в одной руке трость, в другой книжица в зеленой обложке — путеводитель по Симле. Променад происходит по четкому графику: с девяти утра до полудня и с четырех дня до восьми вечера. Это продиктовано часом приема пищи и расписанием работы магазинов. График был установлен еще сто лет назад, когда Симла была летней столицей вице-короля Индии, и с тех пор совершенно не изменился. Неизменен и архитектурный облик города — ярко выраженное викторианство, но с вульгарным уклоном в грандиозность — ведь в колониях рабочая сила дешевая. Экстравагантные портики и водосточные желоба укреплены на специальных массивных опорах — а то, не ровен час, съедут под горку. Театр «Гэйети» (1887 года постройки) сохранил свое историческое название (правда, когда я там был, в нем проводилась «Духовная выставка», на посещение которой я не имел права); в Гортон-кастле по-прежнему занимаются крючкотворством, а в англиканской Церкви Христа (1857) — возносят молитвы; достойный какого-нибудь баронета дворец Растрапати Нивас, где ранее была резиденция вице-короля, теперь стал Индийским институтом высших исследований, но по его залам, где царит могильная затхлость, заезжие ученые семенят с подобострастным видом, точно какие-нибудь привратники. Между больших зданий разбросаны небольшие особнячки, каждый из которых имеет собственное имя: «Падуб», «Замок Ромни», «Лесная панорама», «Семь дубов», «Папоротник» — но теперь их населяют индийцы, индийцы особой, уважающей английское наследие породы. Это те, кто крепко держится за путеводители, трости, галстуки, чаепитие в четыре часа пополудни и вечернюю прогулку до Скэндэл-пойнта. Это Британская Империя со смуглым лицом, форпост, охраняемый от перемен курортниками-эпигонами. Впрочем, Симла, конечно, больше не очаг запутанных интриг, описанных Киплингом в «Киме». За истекшие сто лет она определенно присмирела. Когда-то именно здесь ступила на стезю разврата Лола Монтес, la grande horizontale[25], но единственные женщины, которых я здесь видел без сопровождения мужей, были малорослые краснолицые тибетки в стеганых кофтах, таскавшие по Молл на горбу тяжелые камни.
Я отправился к мистеру Бхардваджу на чаепитие, ожидая скромной трапезы. Однако на стол подали восемь или девять блюд: pakora — овощи, пассерованные на сливочном масле, poha — рис, смешанный с горохом и приправленный кориандром и куркумой; khira — мягкий сладкий пудинг из риса на молоке; chaat — это наподобие нашего фруктового салата, но с добавлением лимонов и огурцов; тамильское лакомство murak — здоровенные кренделя с орехами; картофельные лепешки tikkiya; сладкие сахарные шарики, намазанные сливками, под названием malai; и пахнущие миндалем pinnis. Я наелся до отвала, а на следующий день побывал в кабинете мистера Бхардваджа в Гортонкастле. Обстановка, как он и рассказывал, была скромная. Над его столом висел листок с фразой:
«МНЕ НЕ ВАЖНО, КАК ВЫ БУДЕТЕ ОПРАВДЫВАТЬСЯ ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ РАБОТЫ В СРОК; МНЕ ВАЖНО, ЧТОБЫ РАБОТА БЫЛА ВЫПОЛНЕНА ВОВРЕМЯ.
По Джайпуру с мистером Гопалом
— Что это? — спросил я мистера Гопала, рекомендованного мне посольством, указывая на сооружение наподобие крепости.
— Это вроде крепости, — сказал он.
Когда мы познакомились, он посмеялся над «Справочником Мюррея», который я таскал с собой:
— У вас есть эта большая книга, но я вам скажу: закройте ее и оставьте в гостинице. Для меня Джайпур — открытая книга.
Я по глупости последовал его совету. Теперь мы находились в шести милях за окраиной Джайпура и брели по песчаным наносам к разрушенному городу Галта. Ранее мы прошли через шумную компанию бабуинов этак в двести голов. «Ведите себя, как нормально», — велел мистер Гопал, а бабуины меж тем подпрыгивали, лопотали, скалили зубы, толпясь на дороге с любопытством, едва не переходившим в агрессию. Почва была каменистая и высохшая, а каждый скалистый холм венчала крепость с растрескавшимися стенами.
— Чьи они?
— Махараджи.
— Нет, кто их построил?
— Это имя вы все равно не знаете.
— А вы-то знаете?
Мистер Гопал зашагал дальше. Надвигалась ночь, и дома, теснящиеся в ущелье Галты, терялись в сумраке. Над головой Гопала обезьяна с возгласом вспрыгнула на баньян. Ветка зашелестела, закачалась, как punkah — висячее индийское опахало. Мы вошли в ворота, пересекли Двор и приблизились к каким-то руинам с разноцветными Фресками на фасадах — изображениями людей и деревьев. Некоторые росписи были неразличимы под смазанными граффити или закрашены; целые фрагменты стесаны.
— Что это? — спросил я, люто возненавидев Гопала за то, что он принудил меня оставить путеводитель в номере.
— Ну… — проговорил мистер Гопал. Это был храмовый комплекс. В арках дремали или сидели на корточках какие-то мужчины, а прямо за оградой были лотки, где торговали овощами и наливали чай. Стена, к которой прислонялись лоточники, обтирая ее своими спинами, тоже была расписана. Меня поразила тишина: горстка людей в лучах заката, и все молчат. Слышалось, как топочут по булыжнику козы да где-то далеко верещат обезьяны.
— Это храм?
Мистер Гопал призадумался.
— Да, — сказал он наконец, — это вроде храма.
На богато декорированных стенах храма, ныне оклеенных плакатами, изувеченных резцами каменотесов, покрытых разводами мочи и испещренных громадными надписями на деванагари[26] — рекламой джайпурских магазинов — висела также синяя эмалированная табличка, предупреждающая гостей на хинди и английском, что «осквернять, разрушать, оставлять надписи или наносить какой-либо иной вред стенам запрещается». Табличка сама была осквернена: эмаль облупилась, словно ее кто-то обкусал.
Мы пошли дальше. Дорога, вымощенная булыжником, превратилась в узкую тропинку, а затем в крутую лестницу, вырубленную в стене ущелья. Наверху оказался храм, обращенный фасадом к недвижному черному пруду. Насекомые, плавающие кругами на поверхности воды, распространяли вокруг себя мелкую рябь; над прудом маленькими облачками парила, жужжа, мошкара. Храм представлял собой незамысловатую выемку в толще скалы — неглубокую пещеру, освещенную масляными светильниками и восковыми свечками. С обеих сторон ворот были мраморные плиты высотой в семь футов — вылитые скрижали, что вручил Господь своему избранному народу на Синае, только более увесистые: самый мускулистый пророк заработал бы грыжу. На скрижалях был высечен свод пронумерованных правил на двух языках. Напрягая зрение в сумерках, я переписал себе английскую часть:
1. В храме строго воспрещается пользоваться мылом и стирать белье.
2. Пожалуйста, не приносите обувь к водоему.
3. Женщинам не подобает совершать омовение среди мужских членов общества.
4. Плевать, одновременно купаясь, — очень нехорошая привычка.
5. Не портите одежду других, пластая воду при купании.
6. Не входите в храм в мокрой одежде.
7. Не плюйте без нужды, делая место грязным.
— «Пластая»? — спросил я мистера Гопала. — Что такое «пластая»?
— Здесь не написано «пластая».
— Посмотрите повнимательнее. Номер пять.
— Здесь написано «плеская».
— Здесь написано «пластая».
— Да нет же, здесь написано…
Мы подошли к плите. Буквы двухдюймовой высоты были глубоко врезаны в камень.
— A-а… «пластая», — сказал мистер Гопал. — Впервые встречаю это слово. Наверно, это вроде «плеская».
В настоящую Индию на «великом сундучном экспрессе»
Неуклюжий «Grand Trunk Express», рассекающий Индию с севера на юг, — он пробегает тысячу четыреста миль по прямой от Дели до Мадраса — обязан своим названием дороге «Grand Trunk Route». Но легко подумать, что он прозван в честь громадных сундуков, которые споро затаскивают в его вагоны носильщики[27]. По всему перрону — сундуки, сундуки, сундуки. Я еще никогда в жизни не видел таких гор багажа и такого множества навьюченных людей; казалось, это беженцы, которым дали время на сборы, неторопливо спасаются от какой-то замедленной катастрофы. Когда в Индии объявляют посадку на поезд, эта операция даже в лучших случаях не проходит гладко, но у людей, забиравшихся в вагоны «Великого сундучного экспресса», был такой вид, словно они собрались поселиться тут насовсем — у них были лица новоселов и все необходимые вещи. Не прошло и нескольких минут, как купе были обжиты, сундуки опустошены, корзины с припасами, бутылки с водой, скатанные матрасы и кожаные, так называемые «гладстоновские» саквояжи разложены по местам; и еще до отправления в поезде воцарилась совсем иная атмосфера: мы еще стояли на вокзале Дели, а мужчины уже сбросили свои саржевые пиджаки и мешковатые брюки, переодевшись в традиционную южно-индийскую одежду: майки-безрукавки типа спортивного трико и саронги, которые сами называют «лунги». На материи были жесткие складки от долгого хранения. Казалось, пассажиры все разом — предвкушая свисток локомотива — сбросили маскарадные костюмы, которые в Дели носили, чтобы не выделяться. В мадрасском экспрессе они снова могли стать сами собой. Поезд кишел тамилами; они так уютно устроились, что я ощутил себя новичком среди старожилов, хотя занял свое место раньше.
Тамилы костлявы и смуглы; волосы у них густые и прямые, а крупные зубы сверкают, так как их старательно чистят очищенными от коры молодыми ветками. Понаблюдайте, как тамил водит по зубам длинной — дюймов восемь веткой, и вам померещится, что он хочет вытащить из своего желудка огромный сук. Одно из достоинств «Великого сундучного экспресса» — то, что его маршрут пролегает по лесам Махья-Прадеша, где можно найти лучшие ветки-зубочистки; их продают на станциях штата связками, в обертке, — совсем как расфасованные сигары-черуты. Еще одна отличительная черта тамилов — стыдливость. Приступая к переодеванию, они непременно закутываются в простыни, как в тоги, и только после этого, приплясывая и работая локтями, выскальзывают из обуви и брюк. Во время этой процедуры они не перестают болтать на своем журчащем наречии. Когда звучит тамильская речь, кажется, будто говорящий, стоя под душем, одновременно поет и выплевывает попавшую в рот воду. Тамилы треплются без умолку — только при чистке зубов поневоле затихают. Величайшее удовольствие для тамила — поговорить о чем-нибудь основательном (о жизни, истине, красоте, «принцепах») за основательной трапезой (хорошенько вымоченные овощи, фаршированные перцем чили и испанским перцем, а к ним две горки клейкого риса и сыроватые лепешки «poori»). В вагонах «Великого сундучного экспресса» тамилы были счастливы: беседа идет на их языке, на столе — блюда их кухни, их пожитки разбросаны там и сям в обычном для тамильских домов беспорядке.
Поначалу я ехал в купе с троими тамилами. После того как они переоделись, сняли ремни с чемоданов, разложили матрасы и подкрепились (один мягко пожурил мою ложку: «Пища с руки вкуснее, чем пища с ложки — легкий вкус металла»), тамилы потратили невероятно много времени на то, чтобы представиться друг другу. Иногда в потоке тамильских слов звучали английские слова: «командировка», «отпуск по семейным обстоятельствам», «годовой аудит». Как только я включился в беседу, они перешли в разговорах между собой на английский — думаю, с их стороны это был верх мужества и тактичности. Все трое были единодушны в одном: Дели — варварский город.
— Я жил в отель «Лоди». Я бронировал много месяц вперед. В Триче мне все говорил: это хороший отель. Ха! Я не мог пользоваться телефон. Вы пользовался телефон?
— Я не мог пользоваться телефон совсем.
— Это не только отель «Лоди», — сказал третий тамил.
— Это весь Дели такой!
— Да, мой друг, вы правы, — сказал второй.
— Я говорил портье: «Будьте любезны не говорить со мной хинди. Или тут никто не говорит английский? Говорите со мной английский, пожалуйста!»
— Ужасно, просто ужасно.
— Хинди. Хинди. Хинди. Тьфу!
Я сказал, что со мной произошло нечто похожее. Они сочувственно покачали головами и возобновили свои печальные повести. Мы сидели, точно четверо беглецов из царства дикарей, сокрушаясь по поводу всеобщего незнания английского, и вовсе не я, а один из тамилов подметил, что в Лондоне человек, говорящий только на хинди, совсем пропадет.
Я спросил:
— А в Мадрасе такой человек пропадет?
— В Мадрасе все говорим английский. Мы говорим и тамильский, но хинди — мало. Это не наш язык.
— На юге у всех атесты.
Они ловко сокращали слова для удобства: «атест» значило «аттестат о среднем образовании», «Трич» — город Тируччираппалли.
В купе заглянул кондуктор. Это был задерганный человек с нашивками и символами власти индийского начальника: он располагал латунным компостером, угрожающе-острым карандашом, пухлой папкой со списками пассажиров на слипшихся от пота листках и бронзовым кондукторским значком, а его голову венчал тропический шлем цвета хаки. Он тронул меня за плечо:
— Берите ваш чемодан.
За некоторое время до этого я потребовал, чтобы он согласно моему билету посадил меня в двухместное купе — как-никак я заплатил деньги. Он сказал, что мне продали билет на место, которое уже забронировано. Я потребовал вернуть деньги. Он сказал, что я должен подать заявление по месту приобретения билета. Я заявил, что он халатно относится к своим обязанностям, и он ушел. Теперь он нашел для меня подходящее купе в соседнем вагоне.
— Надо доплачивать? — спросил я, засовывая чемодан под лавку. Слово «бакшиш» мне не нравилось — очень уж отчетливо звучали в нем нотки вымогательства.
— Как хотите вы, — сказал он.
— Значит, не надо.
— Я не говорю, надо или не надо. Я не прошу.
Этот подход мне понравился. Я спросил:
— А как должен поступить я?
— Дать или не дать, — сдвинув брови, он уставился на списки пассажиров. — Это ваше дело.
Я дал ему пять рупий.
В купе было грязно. Раковина отсутствовала, столик был расшатанный, а оконное стекло жутко дребезжало, особенно когда нам попадался встречный поезд, — аж уши болели. Иногда мимо в ночной тьме проносился дряхлый паровоз: котел кипел, свисток завывал, пистоны взволнованно шипели, намекая, что клапан выбило и топка вскоре взорвется. Часов в шесть утра, вскоре после Бхопала, в дверь постучат. Это был не проводник с утренним чаем, а претендент на верхнюю полку. «Простите», — сказал он, проскальзывая в дверь.
Леса Мадхья-Прадеша, где произрастают все зубочистки, с виду ничем не отличались бы от лесов Нью-Гемпшира, если убрать с горизонта призрачно-голубые силуэты последних северных гор. Леса были зеленые, буйные — лесники явно за ними не ухаживал и — со множеством заросших оврагов и текущих под сенью ветвей ручьев, но на второй день в воздухе прибавилось пыли, и Нью-Гемпшир уступил место индийскому зною и индийскому воздуху. Пыль оседала на окне и просачивалась внутрь вагона, припорошив мою карту, трубку, очки и блокнот, мой новый запас книг («Изгнанники» Джойса, стихи Браунинга, «Тесный угол» Сомерсета Моэма). Пыль облепила тонким слоем мое лицо, одела зеркало в пушистый чехол; пластмассовая лавка из-за нее стала колючей, а пол поскрипывал. Из-за жары окно приходилось держать чуть-чуть приоткрытым, но расплатой за этот сквозняк был поток удушливой пыли с равнин Центральной Индии.
Днем, в Нагпуре, мой сосед по купе (инженер с необычайным шрамом на груди) сказал: «Здесь есть дикий народ, называется гонды. Они очень странные. Одна женщина может иметь четыре или пять мужей. И взаимно наоборот».
На станции я купил четыре апельсина, переписал в блокнот рекламу гороскопов с вывески («Жените своих дочерей всего за 12 рупий»), накричал на какого-то плюгавого типа, который издевался над нищим, и прочел в своем справочнике главку о Нагпуре (названного в честь реки Наг, на которой он стоит):
«Здесь живет много коренных жителей, которых называют „гонды“. Гонды из горных племен отличаются черным цветом кожи, плоскими носами и толстыми губами. Их обычный наряд — кусок материи, обернутый вокруг талии. Религиозные верования варьируются от деревни к деревне. Почти все поклоняются божествам оспы и холеры, сохраняются рудименты культа змей».
К моему облегчению, раздался свисток, и мы продолжили путь. Инженер читал нагпурскую газету, я же съел нагпурские апельсины и прилег вздремнуть. А проснувшись, увидел нечто экстраординарное — первые после отъезда из Англии дождевые облака. В сумерках близ границы южного штата Андхра-Прадеш над горизонтом висели крупные синевато-серые, с черной каймой тучи. Мы ехали в их сторону по местности, где только что прошел ливень: на небольших станциях все было забрызгано грязью, у шлагбаумов образовались коричневые лужи, земля порыжела — запоздалый муссон поработал. Но под дождь мы попали только в Чандрапуре, станции столь крохотной и закопченной, что на картах она не указана. Здесь лило как из ведра, и стрелочники у путей прыгали с кочки на кочку, размахивая мокрыми флажками. Люди, стоявшие на перроне, разглядывали нас из-под огромных черных зонтиков, блестящих от воды. Под ливень выскочило несколько торговцев, предлагая пассажирам бананы.
С перрона под дождь выползла женщина. Казалось, она ранена: она ползла на четвереньках, медленно приближаясь к поезду — ко мне. Я увидел, что ее позвоночник искорежен полиомиелитом; колени у нее были обвязаны тряпками, а в руках она сжимала деревяшки, которыми упиралась в землю. С мучительной медлительностью она перебралась через рельсы и, оказавшись у двери вагона, подняла глаза. Ее улыбка завораживала: сияющее лицо молодой девушки на изломанном теле. Опираясь на одну руку, она в терпеливом ожидании протянула ко мне другую; по ее лицу струился дождь, одежда вымокла до нитки. Пока я искал в карманах деньги, поезд тронулся, и я был вынужден швырнуть пригоршню рупий прямо на полузатопленную колею.
На следующей остановке ко мне пристал другой нищий — мальчик лет десяти в аккуратной рубашке и шортах. Умоляюще глядя на меня, он выпалил: «Пожалуйста, сэр, дайте мне денег. Мои отец и мать уже два дня находятся на станции. Они лишены средств. У них нет еды. У отца нет работы, у матери рваная одежда. Нам надо срочно попасть в Дели, и если вы дадите мне одну или две рупии, мы сможем поехать».
— Поезд отходит. Тебе лучше сойти.
Он снова произнес: «Пожалуйста, сэр, дайте мне денег. Мои отец и мать…» — и вновь, словно робот, отбарабанил заученный текст. Я снова предупредил его, чтобы он сошел с поезда, но было ясно, что английского он не знает. Я ушел в купе.
Поделиться книгой: