Помоги проекту - поделись книгой:
Пол Теру
По рельсам, поперек континентов
«Все четыре стороны», кн. I
Посвящается Энн Теру: без нее я не смог бы совершить ни одного из этих путешествий.
— У моего отца на любой случай была припасена пословица, — заметил гаваец. — Однажды он сказал мне: «Запомни, Каниэла: куда бы ты ни уехал, от себя никуда не денешься».
Предисловие
Больше десяти лет я скитался по Африке, Азии и Европе, но ни разу даже не подумал взяться за книгу путевых очерков. Этот жанр я всегда недолюбливал: за избыток самовлюбленности, за отсутствие юмора, а еще потому, что слишком многое, на мой вкус, оставалось за пределами повествования. Мне казалось, что писатели-путешественники (и писательницы-путешественницы) умалчивают о массе важных вещей, зато непременно стремятся рассказать обо всем, что вообще не заслуживает внимания. Я терпеть не мог осматривать достопримечательности, а эти писатели только о них и толковали: пирамиды, Тадж-Махал, Ватикан, картины в пункте А, мозаики в пункте Б… Наступила эпоха массового туризма, когда все ездили смотреть одно и то же, а авторы путевых очерков, соответственно, об одном и том же писали. (Учтите, я имею в виду период с начала 60-х по первую треть 70-х.)
Путевые очерки были скучнейшим чтением. Сочиняли их зануды для таких же зануд. Воображаю: какой-нибудь замухрышка в мягких шлепанцах переворачивает страницы, то и дело слюнявя палец, а потом, заложив книгу своим читательским билетом, заявляет: «О, я-то путешествую сидя у камина!» Что касается авторов, то в них меня раздражало нежелание упоминать о моментах, когда ими завладевало отчаяние, похоть или панический страх. В книгах не упоминается, как писатель наорал на таксиста, или как переспал с кем-то из местных, или как дрых до полудня, проспав все царство. А чем они питались? Что читали, коротая время в пути? И каковы в чужих землях сортиры? На своем веку я достаточно поездил, чтобы уяснить: путешествие как минимум наполовину состоит из ожидания и неприятностей. Автобусы ломаются, портье хамят, торговцы на рынках так и норовят обмишулить. Правда о путешествиях неожиданна и неказиста. Писать о ней решаются немногие.
Время от времени натыкаешься на эту правду в отдельных книгах — в эпизоде «Ярлыков» Ивлина Во, когда автора путают с его братом Алеком, или у Найпола, когда он пытается поступать великодушно, но тут же раздражается, в «Территории тьмы»[1] — книге весьма информативной, безупречно выстроенной, выстраданной, написанной с фантазией, но все-таки чересчур субъективной. Или у Троллопа в его очерках «Вест-Индия и континентальные владения Испании», если брать юмор и диалоги.
О том, как надо и как не надо писать путевые очерки, хорошо сказано в романе, который, казалось бы, совсем о другом — у Набокова в «Смехе в темноте». Один из персонажей говорит: «Беллетрист толкует, например, об Индии, где вот я никогда не бывал, и только от него и слышно, что о баядерках, охоте на тигров, факирах, бетеле, змеях — все это очень напряженно, очень прямо, сплошная, одним словом, тайна Востока, — но что же получается? Получается то, что никакой Индии я перед собой не вижу, а только чувствую воспаление надкостницы от всех этих восточных сладостей. Иной же беллетрист говорит всего два слова об Индии: я выставил на ночь мокрые сапоги, а утром на них уже вырос голубой лес (плесень, сударыня, — объяснил он Дорианне, которая поднимала одну бровь), — и сразу Индия для меня как живая, — остальное я уж сам воображу».
Путевые очерки хороши, когда описываются немудрящие бытовые подробности.
Чрезвычайно важно и само путешествие — надо выбрать правильный маршрут. Очень многие из прочитанных мной путевых очерков выросли из блужданий по какому-то большому городу или небольшой стране — «Мое открытие Португалии» и всякое такое. Но разве ж это путешествия? Просто разновидность оседлости, с которой я давно знаком по собственному опыту — я ведь успел пожить в Малави, в Уганде, в Сингапуре и в Англии. Поселяешься где-то надолго, и жизнь входит в колею: у меня была работа и местные водительские права, каждую субботу я ходил по магазинам — но и не думал писать обо всем этом «путевые очерки». Понятие «путешествие» предполагает движение и поиски истины: стараешься все перепробовать, отдаешься впечатлениям, а потом делишься приобретенным опытом. Вдобавок мне казалось, что с появлением телевидения «певцы достопримечательностей» все равно остались не у дел.
Я полагал, что для приобретения верных впечатлений главное — верный путь: лучший маршрут и стопроцентно соответствующий ему способ передвижения. В культуру непременно надо окунуться с головой: долго-долго ехать по захолустью, а не перелетать на самолете из одного крупного города в другой: такие перелеты, по мне, вообще за путешествие нельзя считать. Путевые очерки, которые мне нравились, ломали стереотипы жанра. Я имею в виду не только Троллопа с Найполом, но и «Аэрокондиционированный кошмар» Генри Миллера (по Штатам от побережья до побережья на автомобиле) или «По экватору» Марка Твена (лекционный тур вокруг света). Мне захотелось написать книгу о череде длительных переездов по железной дороге, но куда лучше направиться?
Всем этим размышлениям я предавался осенью 1972 года, когда в течение семестра преподавал в Виргинском университете. Тогда я работал над романом «Черный дом» и дожидался выхода в свет «Святого Джека». В те времена я приступал к написанию новой книги, едва закончив предыдущую. Моя жена Энн жила с детьми в Лондоне. Она работала — и, надо сказать, очень неплохо зарабатывала, — но я продолжал чувствовать себя единственным кормильцем семьи и казниться, что приношу в дом слишком мало денег. Аванс за «Святого Джека» от британского издателя составил примерно пятьсот долларов. За «Черный дом», как я отлично сознавал, заплатят ненамного больше. «А дальше что?» — постоянно вопрошал я.
О финансовых вопросах говорить в приличном обществе не принято, но именно они побудили меня впервые в жизни взяться за путевые заметки. Просто деньги понадобились, вот и все. Когда в разговоре со своей американской редакторшей я обмолвился, что мог бы написать нечто в этом роде, она пришла в восторг. «Мы вам дадим аванс» сказала она. На такой ранней стадии мне еще ни разу авансов не платили. Обычно я писал книгу, отдавал в издательство и только тогда получал деньги; я никогда не требовал — да мне и не предлагали — аванса за еще не написанную книгу или хотя бы заключения договора.[2]
Так уж заведено: только после того, как тебе задают конкретные вопросы, начинаешь четко формулировать для себя собственные намерения и планы. Я предполагал, что будущие путевые очерки будут иметь какое-то отношение к железной дороге, но понятия не имел, куда мне хочется отправиться, — главное, чтобы ехать пришлось долго. В моей голове уже существовал смутный образ будущей книги: большой объем, множество персонажей, уйма диалогов и ни единой достопримечательности. Но расспросы редакторши заставили меня все как следует обдумать, и я решил — пусть это будет «Путешествие поездом по Азии». Я решил стартовать в Лондоне и обязательно прокатиться на «Восточном экспрессе»; заглянув в атлас, увидел, что могу продолжать путь и дальше: через Турцию попасть в Иран и там, после короткого автобусного переезда по Белуджистану, в городе Захедане снова сесть на поезд, попасть в Пакистан и на местных поездах объездить всю Азию.
Вначале я собирался добраться до Вьетнама, доехать по железной дороге до Ханоя, а оттуда замкнуть петлю через Китай, Монголию и Советский Союз. При ближайшем рассмотрении большая часть намеченного маршрута оказалась неудобной с практической точки зрения или недоступной для простых смертных. В китайском посольстве просто бросили трубку, когда я сказал, что мне нужна виза для поездки по Китаю по железной дороге. Это было в 1972-м. Мне пришлось ждать четырнадцать лет, прежде чем я смог совершить путешествие, описанное в моей книге «На „Железном петухе“». Затем я обнаружил, что в Белуджистане идет война, и нашел другую дорогу — через Афганистан. Решил включить в маршрут Японию и всю Транссибирскую магистраль. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы это были государства Азии, которые соглашались дать мне визу и располагали хоть одной железнодорожной веткой. Я заранее предвкушал, как буду ехать под мерный стук колес, с каждой пересадкой попадая в новую страну.
Параллельно я дописывал роман «Черный дом» — вещь сумрачную и серьезную, действие которой происходило в английской деревне, — и мечтал, чтобы в моей следующей книге сияло солнце. Когда я вручал рукопись своему английскому издателю, маршрут поездки был уже выбран. Издатель пригласил меня на ленч. Я пришел. Еще до того, как мы успели приступить к еде, он заговорил о том, что «Черный дом» ему совсем не понравился. — Он испортит вам репутацию — так сформулировал он свою мысль. — А вот ваши путевые очерки я хотел бы выпустить. (Я уже сообщил ему, что подписал договор на путевые очерки со своим американским издательством). — Что ж, если вы издадите роман, я дам вам и путевые очерки, — сказал я. — Хорошо, издам я ваш роман, раз вы мне руки выкручиваете, — сказал он. Это была последняя капля. Я почувствовал, что больше не могу сотрудничать с этим человеком.
Упустив меня из своих лап — в конце концов, дорого ли я ему обходился? — он сделался посмешищем в профессиональных кругах. Но это случилось позже. Когда я думаю о своей первой книге путевых очерков — «Большом железнодорожном базаре» — мне вспоминаются скорее обстоятельства написания, чем ее содержание. Мне страшно не хотелось расставаться с женой и детьми — они остались в Лондоне, я никогда еще не путешествовал со столь конкретной целью, выплаченный мне в счет авторских отчислений аванс, при всей его мизерности, тяготил совесть, а друзья-писатели — тяжелые на подъем англичане — в большинстве своем насмехались над моей затеей. За всеми этими переживаниями мне было недосуг тревожиться о деталях самого путешествия, хотя мое сердце ныло от эмоциональной и физической боли, неотступного предчувствия беды: ощущения, что мне не вернуться живым.
У меня смолоду было чувство — собственно, оно не оставляет меня до сих пор, — что причиной моей кончины станет, так сказать, свидание в Самарре[3]: отправлюсь за тридевять земель, терпя страшные неудобства и влезая в непосильные расходы, чтобы именно там найти свою смерть. Если я предпочту сидеть дома, пировать и выпивать в свое удовольствие в окружении родных и близких, мне ничего не сделается — доживу до ста лет. Но, разумеется, я обязательно попрусь куда-то к черту на кулички, и очень скоро на каком-нибудь заграничном поле появится кусок земли, который по справедливости можно будет считать частицей моего родного города Медфорда, штат Массачусетс. А погибну я, как мне представлялось, по дурацкой оплошности, совсем как монах и мистик Томас Мертон[4], который, двадцать пять лет прожив в тихом монастыре в Кентукки, отправился в путь, посетил, помимо других стран, Сингапур (в то время, пока там жил я сам) и еще через неделю нечаянно лишил себя жизни, дотронувшись до оголенного провода вентилятора в Бангкоке. Такой долгий путь, столько тягот, — и все для того, чтобы щелкнуть сломанным выключателем в каком-то паршивом отеле!
Я покинул Лондон 19 сентября 1973 года, под серым небом, простуженный. Жена помахала мне с перрона. И почти сразу же у меня появилось ощущение, что моя затея — полный идиотизм. Я сам не понимал, во что ввязался. На душе у меня скребли кошки, и, чтобы приободриться и внушить себе, будто я действительно занят делом, я начал вести пространные записи. Каждый день, с самого отъезда до момента возвращения в Англию спустя четыре месяца, я заносил в блокнот все, что видел и слышал. Блокнотов набралась целая стопка. Я записывал разговоры, отличительные черточки людей, мест и поездов, занятные детали и факты, даже мысли о книгах, которые я тем временем читал. Некоторые из этих книг в бумажных обложках: «Изгнанники» Джойса, рассказы Чехова, «Молчание» Сюсаку Эндо и другие — я до сих пор храню. Их форзацы и поля испещрены мелкими, как муравьиные следы, заметками, которые я дополнял, перенося в большие блокноты. Писал я всегда в прошедшем времени.
Эта поездка и запечатлена в «Большом железнодорожном базаре». Способ путешествовать и манера описания стали для меня испытанным методом работы, от которого я не отказался и в других путевых очерках. Некоторых людей я назвал другими именами, оберегая от последствий огласки, но много подлинных сохранил. Форму книги я нащупал далеко не сразу — просто не знал, как строить композицию. В конце концов просто сделал стержнем мое путешествие по железной дороге с пересадками с поезда на поезд. Мне не доводилось читать ничего похожего на книгу, которую я писал. Это одновременно тревожило и обнадеживало. Работа над текстом заняла столько же времени, сколько длилась сама поездка, — четыре месяца.
Это было семнадцать лет назад. Книга до сих пор переиздается и пользуется популярностью. Иногда думают, что это единственная книга, которую я написал за всю свою жизнь (тогда я взрываюсь), или что это лучшее мое произведение (тоже неправда). По-моему, «Старый патагонский экспресс» написан более раскованно, в «Королевстве у моря» больше юмора и глубже знание темы, а в «Железном петухе» я оказался прозорливее. Например, в «Большом железнодорожном базаре» я проезжал через югославский город Ниш. В книге я о нем упомянул, но что это за город такой, выяснить поленился. И вот недавно мне попался путеводитель по Югославии из серии «Блу гид», из которого я почерпнул, что в Нише родился император Константин. Дочитав до фразы: «Хотя Ниш нельзя назвать приятным городом, в нем имеется несколько интересных памятников», я смекнул, отчего не задержался в Нише.
Я рад, что судьба моего «Железнодорожного базара» (озаглавленного по названию улицы в индийском городе Канпур[5]) и остальных моих книг о путешествиях сложилась счастливо. Работая над первой книгой, я еще не сознавал, что каждое путешествие уникально. Моя книга — о моей поездке: не о вашей, не о чьей-то еще. Сопровождай меня всю дорогу спутник, который вел бы свои заметки, его книга получилась бы иной. Собственно, так вообще устроена жизнь. Меня, как и борхесовского Иренео Фунеса, нервирует тот факт, что «собака, увиденная в три четырнадцать (в профиль) почему-то зовется так же, что и собака, увиденная в три пятнадцать (в фас)».
И вот еще чего я тогда не знал: всякое путешествие прочно впаяно в свой исторический момент. Вскоре после того, как я проехал по всем этим странам, там начались перемены. (Похоже, я всегда оказываю такой эффект). Шаха свергли, и путешествовать по Ирану стало довольно опасно. Афганистан сам на себя пошел войной, Индия и Пакистан слегка помирились и восстановили сквозное железнодорожное сообщение, зато Лаос закрыл перед иностранцами границы и выслал из страны королевскую семью. Вьетнам привел железнодорожную сеть в порядок, и теперь из Хошимина (Сайгона) до Ханоя открыто сквозное движение. Многие из поездов, которыми я ехал, упразднены. Самая заметная утрата — «Восточный экспресс». Ныне поезд с таким названием, курсирующий между Лондоном и Венецией, предназначен исключительно для праздных богачей, которые эгоистично воображают, будто путешествия — это комфорт и нега. Их иллюзии невероятно далеки от реальности. Конечно, мой старый «Восточный экспресс» был ужасен, но в его защиту следует сказать, что он возил всех: имущие и неимущие, старики и молодежь добирались в его громыхающих вагонах с Запада на Восток и обратно. Он был недорогой и гостеприимный, и, подобно всем лучшим поездам на свете, представлял собой целый мир на колесах.
Пытаясь впервые описать свои впечатления от путешествия, я действовал вслепую, хотя тщательно это маскировал. Мне говорят, что в своих путевых очерках я часто срываюсь на самоуверенный тон. Но я не вещаю, закатив глаза, а просто борюсь с тоской — так пеший путник насвистывает, шагая. Я знаю, что узурпировал почтенный жанр — дневник «Большого тура», который в прежние времена был обязан совершить всякий английский аристократ, — и перекроил его под себя, под мой нетипичный маршрут и своеобразный характер. О специфике путевых очерков скажу наверняка лишь одно: пишутся они иначе, чем художественная проза. Проза требует полной сосредоточенности и напряженной работы воображения, подвига веры, чуть ли не волшебства. Но путевые очерки, как я обнаружил, пишутся при помощи другого полушария мозга и притом целенаправленно, подобно тому, как совершается путешествие. Для них необходимо здоровье, выносливость и уверенность в себе. Закончив роман, я никогда не знаю, сумею ли написать еще один. Но закончив первую книгу путевых очерков, понял, что смогу возвращаться к этому жанру снова и снова.
Надеюсь, когда-нибудь написанные мной книги о путешествиях займут целую полку. На ней — от стены до стены — выстроятся все страны мира. А пока этот томик избранных фрагментов, взятых из шести моих книг[6], сгодится в качестве сборника рассказов и баек бывалого странника.
Пол Теру
Большой железнодорожный базар
Загадочный Мистер Даффил
Я запомнил мистера Даффила, потому что его имя стало глаголом — сначала в устах Молсуорта, а потом и в моих. Он стоял прямо передо мной в очереди на вокзале Виктория — седьмая платформа, «Отправление поездов на континент». Это был старик в одежде не по росту: либо, собираясь в дорогу второпях, напялил первое, что подвернулось под руку, либо только что вышел из больницы. Шел он, наступая на свои длиннющие брючины, разлохмачивая их об асфальт; в руках нес множество бумажных свертков странной формы, перетянутых шпагатом, — багаж, подходящий скорее незадачливому террористу, чем отважному путешественнику. Ветер, поддувавший со стороны путей, развевал прикрепленные к сверткам бирки. На каждой значилось его имя (Р. Даффил) и адрес («Отель „Сплендид-Палас“, Стамбул»), Значит, попутчик. Карикатурная вдова в строгой шляпке с вуалью обрадовала бы меня больше, особенно будь при ней туго набитый — джин да наследство — саквояж. Но вдов не было: только туристы с походными рюкзаками, континентальные гости города, возвращающиеся домой с фирменными пакетами универмага «Харродз», коммивояжеры, молодые француженки с насупленными друзьями да седовласые английские парочки — в последних я заподозрил тайных любовников, которые, прихватив с собой чемоданы книг, смываются в чужие края ради дорогостоящего адюльтера, разыгрываемого строго по литературным рецептам. Никто из них не едет дальше Любляны, но Даффил двинул в Стамбул — интересно, под каким предлогом. Вот я, например, просто дал деру. Своих планов не афиширую. На службу мне ходить не надо — ни одна душа не заметит, что я куда-то запропал. А я поцеловал жену и один, без спутников, укатил экспрессом, который отходит в 15.30.
Громыхая и лязгая, поезд несся через Клапэм. Я сделал для себя вывод, что путешествие — побег напополам с погоней, но к тому моменту, когда мы оставили позади пригороды Южного Лондона (угольные склады, стоящие плечом к плечу кирпичные дома, крохотные садики на задворках) — и миновали спортивную площадку Далвичского колледжа — мальчишки в школьных галстуках лениво делали гимнастику, — приноровился к стуку колес и позабыл о газетных заголовках, которые попадались мне на глаза все утро: «ДЕЛО МАЛЫШКИ КРИСТЕН: ПОДОЗРЕВАЕТСЯ ЖЕНЩИНА» и «9-ЛЕТНЮЮ ДЕВОЧКУ, КОТОРАЯ РАНИЛА СВЕРСТНИЦУ, МОГУТ ВЫПУСТИТЬ?». Весть «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПРОЗАИКА» никуда не попала — да оно и к лучшему. Потом, миновав ряд коттеджей на две семьи, мы въехали в туннель и спустя минуту кромешной тьмы выскочили, словно по волшебству, в новый мир: широкие луга, коровы щиплют траву, фермеры в синих куртках укладывают сено в скирды. Мы выбрались из Лондона — серого промозглого города, ютящегося где-то под землей.
Севеноукс: еще один туннель, а после еще одна мимолетная пастораль: в полях лошади бьют копытами, несколько овец, стоящих словно бы на карачках, хмелесушилка, на которой сидят вороны, — все это в одном из окон сменилось рядами типовых коттеджей. Зато с той стороны рельсов — крестьянская усадьба в якобитском стиле и еще коровы. Такова Англия: между фермами вклиниваются пригороды. Переезд со шлагбаумом, и еще один, и еще: на дорогах скопились вереницы машин, пробки чуть ли не на сто ярдов. Пассажиры поезда поглядывали на заторы злорадно, чуть ли не бурча под нос: «Так вам и надо, мы едем, а вы постойте!».
Небо, простиравшееся над нами, выглядело старинным-старинным. На платформе в Тонбридже самодовольно ухмылялись школьники в темно-синих блейзерах и сползающих гольфах, с портфелями и крикетными битами. Мы пронеслись мимо, увозя их ухмылки. Остановок мы не делали, даже на крупных станциях, которые я, сутулясь, разглядывал из окна вагона-ресторана, меж тем как чай в моем картонном стакане колыхался, перехлестывая через край, а мистер Даффил, тоже нахохлившись, не спускал глаз со своих свертков и помешивал чай докторским шпателем. У него был встревоженный вид человека, который не может вспомнить, где позабыл свои вещи, или — это то же самое — человека, который уверен, что за ним следят. Мешковатая одежда подчеркивала его хрупкость. Серый, мышиного цвета габардиновый плащ — точно из гардероба великана, как и разлохмаченные брюки — широкими складками ниспадал с плеч; из длинных рукавов торчали лишь кончики пальцев. Пахло от Даффила заплесневелым черствым хлебом. Он не снимал твидовой кепки и, как и я, боролся с простудой. Обувь на нем была занятная — универсальные деревенские башмаки, хоть в пир, хоть в мир. По его выговору (он спросил у бармена стакан сидра) я не смог определить, откуда он родом, но, помимо ботинок, в нем было еще кое-что провинциальное: практичный наряд, казавшийся бы на лондонце нищенскими лохмотьями, тут свидетельствовал лишь о рачительности, возведенной в жизненный принцип. Только спроси — и он охотно расскажет, где купил эту кепку и плащ, и по какой цене, и сколько уж лет нет сносу этим ботинкам. Спустя несколько минут я прошел мимо него, сидящего в уголке салона-вагона, и заметил, что он распотрошил один из своих свертков. Перед ним были разложены нож, французский багет, тюбик горчицы и алые кружочки копченой колбасы. Погруженный в свои мысли, он медленно жевал сандвич.
На Гар-дю-Нор мой вагон прицепили к другому локомотиву. Мы с Даффилом наблюдали за этой процедурой с платформы, а затем снова вошли в вагон. По ступенькам он взбирался долго, в тамбуре остановился, тяжело дыша. Стоял себе и пыхтел, а нас тем временем повлекли прочь и двадцать минут везли по Парижу на Лионский вокзал, где этот сидячий вагон прицепили к остальному «Прямому Восточному экспрессу». Шел двенадцатый час ночи, и почти все кварталы были погружены во тьму.
На перроне у «Прямого Восточного экспресса» Даффил надел очки в железной металлической оправе, со стеклами, так и сяк заклеенными скотчем — Голубую мечеть он сквозь них точно не увидит. Собрав в кучу свертки, он с кряхтением извлек откуда-то чемодан, перетянутый несколькими кожаными и парусиновыми ремнями, чтобы, не дай бог, не раскрылся. Мы пошли по платформе в поисках своих спальных вагонов и через несколько минут вновь повстречались у таблички на боку одного из них: «Прямой Восточный», а ниже маршрут «Париж-Лозанна-Милан-Триест-Загреб-Белград-София-Стамбул». Мы замерли, уставившись на табличку; Даффил держал очки, как бинокль. Наконец, он сказал:
— Я ехал этим поездом в двадцать девятом году.
Реплика явно предполагала ответ, но, когда мне пришло в голову подобающее замечание («Судя по его состоянию, еще и тем же самым составом!»), Даффил, подхватив с земли свертки и перевязанный чемодан, пошел дальше. В 1929-м это был великолепный поезд. Излишне напоминать, что «Восточный экспресс» — самый знаменитый поезд на свете. Своим романтическим ореолом он отчасти обязан тому, что (как и «Транссибирский экспресс») связывает Европу с Азией. Но также его имя освящено благодаря великим литературным произведениям: это он вез леди Чаттерлей, когда она металась, не находя себе места; этим поездом ездили Эркюль Пуаро и Джеймс Бонд; Грэм Грин отправил «Восточным экспрессом» кучу своих изверившихся скитальцев еще раньше, чем прокатился на нем сам («Я не имел возможности поехать в Стамбул поездом. Все, что было в моих силах, — это купить пластинку с записью „Пасифик-231“ Онеггера»[7], — пишет Грин в предисловии к «Стамбульскому экспрессу».) Литературная основа этой романтики — роман «Мадонна спальных вагонов», написанный в 1925 году Морисом Декобра[8]. Героиня, леди Диана («одна из тех женщин, при виде которых Джон Рёскин прослезился бы от восторга») влюблена в «Восточный экспресс» по уши: «У меня билет до Константинополя. Но, возможно, я сойду в Вене… или в Будапеште. Все решает лишь случай… или цвет глаз соседа по купе».
Мое купе представляло собой тесный чулан с двумя полками и лесенкой, на которую я все время натыкался. Когда я забросил в купе чемодан, ступить там стало негде. Проводник показал мне, как запихнуть чемодан под нижнюю полку. Уходить он не торопился — надеялся на чаевые.
«Со мной еще кто-то едет?» — спросил я. Дотоле мне и в голову не приходило, что в купе я буду не один; путешественник, отправляющийся в дальние края, самонадеянно уверен в своей исключительности — разве можно себе представить, что до такой гениальной мысли еще кто-то додумался!
Проводник неопределенно пожал плечами. Видя такую уклончивость, чаевые я придержал. Я прошелся по коридору: японская пара — больше я так их ни разу и не видел; в соседнем купе — престарелые супруги-американцы; толстая французская мамаша, не дающая и шагу ступить своей прелестной дочке; девушка-бельгийка необычайных габаритов — чуть ли не семи футов ростом, в исполинских туфлях — и ее соседка, элегантная француженка; а также (дверь задвинули прежде, чем я успел всмотреться) то ли монахиня, то ли тучный некромант. В дальнем конце вагона мужчина в водолазке, матросской шапке и монокле расставлял на подоконнике бутылки: три с вином, еще несколько с водой «Перье» и приземистый шкалик с джином — видно, далеко собрался.
Перед моим купе топтался Даффил. Он вконец запыхался: сказал, что еле разобрался, где его вагон — совсем забыл французский. Шумно вздохнув, он снял габардиновый плащ и повесил его, а заодно кепку на крючок по соседству с моей одеждой.
— Вот мое место, — сказал он, похлопав по верхней полке. Сложения он был субтильного, но я подметил: стоило Даффилу войти в купе, как стало вообще негде повернуться.
— Далеко едете? — бодрым голосом спросил я. Хотя ответ был известен мне наперед, услышав его, я содрогнулся. Верно, я намеревался изучить Даффила, но на безопасном расстоянии, а в купе рассчитывал хозяйничать один. Да уж, приятная новость! Даффил заметил, что я расстроен.
— Я у вас под ногами путаться не стану, — заверил он меня. Его свертки валялись на полу. — Дайте только все куда-нибудь пристроить.
Спустя полчаса я вернулся в купе. Лампа горела ярко, а Даффил спал на верхней полке; его лицо, запрокинутое к светильнику над головой, казалось мертвенно-серым; пижама была застегнута доверху. На лице выражалась предсмертная мука: черты застыли, голова моталась в такт с колыханием поезда. Я выключил свет и заполз на свою полку. Но веки не смыкались; простуда и алкоголь — да и просто переутомление — не давали уснуть. И тут я увидел нечто еще более зловещее: сияющий круг — люминесцентный циферблат часов Даффила. Его рука свесилась с полки и от тряски раскачивалась взад-вперед. Мерцающий зеленый циферблат, точно маятник, летал перед моими глазами.
Потом круг куда-то делся. Я услышал, как Даффил слезает по лестнице, кряхтя на каждой ступеньке. Циферблат скользнул вбок, к раковине, зажегся свет. Отвернувшись к стене, я услышал звяканье: Даффил доставал из шкафчика под раковиной ночной горшок; тогда я принялся ждать, и наконец, спустя целую вечность, раздалось журчание. По мере наполнения сосуда тональность журчания менялась. Резкий всплеск, прозвучавший как печальный вздох; свет погас; лестница заскрипела. Даффил в последний раз простонал, и я заснул.
Проснувшись утром, я не увидел в купе Даффила. Не поднимаясь, пнул ногой оконную штору: она медленно поползла вверх, а потом вдруг взвилась, открыв взору лучезарный горный склон: мимо летели драматично освещенные — пятна света, полосы тени — Альпы. В свое первое утро в поезде я впервые за много дней увидел солнце; думаю, тут будет уместно сообщить, что оно продолжало сиять еще два месяца. Ясная погода сопровождала меня до самого юга Индии, и лишь там, спустя восемь недель, я снова увидел дождь — запоздалый мадрасский муссон.
В Вевэ я воскресил себя, приняв раствор антацида, а в Монтрё достаточно ожил, чтобы побриться. Даффил подоспел как раз в срок, чтобы выразить восхищение моей электробритвой, работавшей от аккумулятора. Он сказал, что бреется опасной бритвой и в поездах всегда режет себя до крови. Указав на порез на шее, он представился и сказал, что проведет в Турции два месяца. Чему он их посвятит, однако, не уточнил. На ярком солнце он выглядел гораздо старше, чем на сером фоне вокзала Виктория. Я предположил, что ему не меньше семидесяти. Моложавым его никак нельзя было назвать. Я никак не мог взять в толк, чем можно заниматься в Турции целых два месяца. Или Даффил сбежал из Англии с концами, попавшись, например, на растрате?
Глядя на Альпы, он сказал:
— Говорят, если бы эти горы проектировались швейцарцами, они были бы, э-э-э, намного более плоскими.
Даффил взялся доедать остатки колбасы. Предложил немного и мне, но я сказал, что подожду до Италии — куплю чего-нибудь на остановке. Даффил взял ломтик колбасы и поднес ко рту, но, едва он откусил кусочек, мы въехали в туннель и стало совершенно темно.
— Попробуйте включить свет, — сказал он. — Не могу есть в темноте — вкуса не чувствую.
Я нащупал выключатель, пощелкал, но безуспешно.
— Наверно, электричество экономят, — сказал Даффил.
Во мраке его голос прозвучал совсем близко. Я передвинулся к окну и попытался рассмотреть стены туннеля, но не увидел ничего, кроме сплошной черноты. Перестук колес в темноте казался громче, да и поезд набирал скорость; движение и тьма вызвали у меня острую клаустрофобию. Резко обострилось обоняние: в нос ударили запахи купе, копченой колбасы, трикотажного белья Даффила, заплесневелого хлеба. Минута шла за минутой, а туннель не кончался; уж не падаем ли мы в колодец, в огромную промоину посреди Альп, которая приведет нас в подземную часть Швейцарии, где размещен ее потайной заводной механизм: ледяные колесики и храповики, обледенелые кукушки.
Даффил сказал:
— Должно быть, Симплон.
— Что ж они свет не включают… — пробурчал я.
И услышал, как Даффил заворачивает недоеденную колбасу в бумагу и заталкивает сверток в угол.
— Что вы планируете делать в Турции? — спросил я.
— Я? — переспросил Даффил, точно купе было битком набито стариками, едущими в Турцию, и каждый ожидал очереди объявить цель своего визита. Помолчав, он проговорил: — Немного побуду в Стамбуле. Потом по стране поезжу.
— По делам или для развлечения? — я умирал от любопытства; в этой тьме, уподоблявшей куне исповедальне, мне было не так совестно донимать его вопросами — он же не видит, как я взволнован. Впрочем, я-то ощущал в его интонациях нервозную уклончивость.
— Всего понемножку, — сказал он.
Толку от этой информации было немного. Я ждал продолжения, но он умолк. Тогда я сам спросил:
— А чем вы, собственно, занимаетесь, мистер Даффил?
— Я? — снова переспросил он, но прежде чем я успел ему ответить с сарказмом, на который он напрашивался, поезд выехал из туннеля, в купе хлынул солнечный свет, и Даффил проговорил:
— Наверно, уже Италия.
И надел свою твидовую кепку. Видя, что я ее рассматриваю, он сообщил:
— Я ее много лет ношу. Одиннадцать лет. Когда надо, просто отдаю в химчистку. Купил в Барроу-на-Хамбере.
Тут он достал свой сверток с колбасой и вернулся к трапезе, прерванной из-за Симплонского туннеля.
В девять тридцать пять мы остановились на итальянской станции Домодоссола. Мужчина с тяжело нагруженной тележкой торговал едой и разливал кофе из кувшина. В ассортименте были фрукты, хлеб, булочки, колбаса нескольких сортов и наборы для ленча, содержавшие, по его словам, tante belle cose[9]. Вино тоже имелось. Один англичанин (он нам представился как Молсуорт), купил бутылку «Бардолино» и («так, на всякий случай») три «Кьянти». Я купил по одной «Орвьето» и «Кьянти», а Даффил взялся было за бутылку кларета.
— Пойду отнесу в купе, — сказал Молсуорт. — Возьмите мне набор для ленча, хорошо?
Я купил два набора для ленча и несколько яблок.
Даффил сказал:
— Английские деньги. У меня деньги только английские.
Итальянец выхватил из его руки фунтовую купюру и дал сдачу лирами.
Тут опять подошел Молсуорт и сказал:
— Яблоки обязательно надо мыть. Здесь холера.
Снова окинув взглядом тележку, он заметил: — Возьму-ка лучше два набора для ленча. Мало ли что.
Меж тем как Молсуорт покупал еще еды и вторую бутылку «Бардолино», Даффил заявил:
— Я ехал этим поездом в двадцать девятом году.
— Тогда на нем стоило ездить, — откликнулся Молсуорт. — Да, в прежние времена это был всем поездам поезд.
— Сколько мы здесь будем стоять? — спросил я.
Никто не знал. Молсуорт крикнул станционному жандарму:
— Послушайте, Джордж, мы скоро поедем?
Тот пожал плечами, и в эту самую секунду поезд, дернувшись, пополз назад.
— Может быть, пора садиться? — спросил я.
— В обратную сторону катится, — сказал Молсуорт. — Наверно, на другой путь переводят.
— Andiamo[10], — сказал жандарм.
— Итальянцам нравится рядиться в форму, — проговорил Молсуорт. — Поглядите-ка на него. Но форма у них всегда кошмарная. Верно говорят, нация школьников-переростков. Вы это нам, Джордж?
— По-моему, он хочет сказать, чтобы мы садились, — сказал я. Поезд перестал ехать задним ходом. Я мигом вскочил в тамбур и оглянулся. Молсуорт с Даффилом топтались на перроне.
— У вас пакеты, — говорил Даффил. — Идите первым.
— Ничего-ничего, — отвечал Молсуорт. — Лезьте вы.
— Но у вас пакеты, — повторил Даффил, достал из кармана плаща трубку и начал посасывать мундштук. — Идите, — он посторонился, уступая дорогу Молсуорту.
— Вы уверены? — спросил Молсуорт.
Даффил сказал:
— Тогда — в двадцать девятом — я не доехал до конечной. Только после второй войны удалось… м-да, — он снова засунул трубку в рот и улыбнулся.
Молсуорт поставил ногу на нижнюю ступеньку подножки и начал подниматься — медленно, ведь он нес бутылку вина и второй пакет с ленчем. Даффил ухватился за поручень, но тут поезд тронулся, и он разжал руки. Просто опустил их по швам. Двое железнодорожников, подскочив к нему, подхватили его под руки и повлекли по платформе к подножке нашего девяносто девятого вагона. Даффил задергался, выскальзывая из объятий итальянцев, и отшатнулся; полуобернувшись к поезду, он криво улыбнулся ускользающей двери. Со стороны он казался столетним стариком — никак не моложе. Поезд, разгоняясь, промчался мимо.
Больше я мистера Даффила не видел. Когда мы покупали еду на платформе в Милане, Молсуорт сказал:
Поделиться книгой: