Помоги проекту - поделись книгой:
Познакомились: «Евгений» – «Евгения».
– Он мне сразу-то не понравился,– вспоминает сейчас Евгения Павловна и смеется.– Я на второй день хотела обратно в Харьков уезжать. А он не пустил. Потом-то все очень хорошо у нас было. Братьям, пока они устраивались, мы помогали, некоторые у нас вначале и жили. В 1941 году я ребеночка ждала. Мы все думали, как назвать. Евгений решил, если девочка, то – Маргарита. У тебя, говорю, наверное, какая-нибудь Маргарита в Средней Азии была? Ревную... Ну вот, и тут – 22 июня.
Очень важно знать: к этому дню у кого из братьев были уже жены, дети. Евгения Павловна вспоминает:
– Только Филипп женат не был... И у всех, у всех дети. Ну, я, правда, только ждала еще – «Маргариту»... 22 июня Евгений говорит: «Шей мешок».– «Какой, зачем?» – «Чтоб за плечи повесить можно». Так как-то сразу и очень просто.
Евгений собрал всех братьев, они написали коллективное заявление в военкомат: просим... добровольцами... хорошо водим машины, будем водить танки. Просим всех семерых – в одну танковую часть.
Заявление и клятву семи братьев «биться до последней капли крови» напечатала тогда «Надднипрянська правда». Эту газету Николай, младший, хранил при себе всю войну.
Ушли воевать, даже с матерью и отцом не успели повидаться, написали им письмо. Для Прасковьи Константиновны, может, и лучше, что сыновья решили идти на фронт вместе. Один раз выплакаться – не семь.
Не повезло братьям в том смысле, что не удалось им воевать вместе. Евгений стал политруком стрелковой роты, в этом же полку оказались и Григорий с Павлом – оба были шоферами, возили боеприпасы, горючее, Филиппа определили оружейным мастером на аэродром, в авиачасть попал и Леонид. Николай, как мы уже знаем, был шофером в понтонном батальоне. Владимиру пришлось задержаться дома: занимался демонтажем и эвакуацией фабрики. Он обивал пороги, просил, требовал («Шесть братьев воюют, а я?»), в конце концов отправили на фронт и его.
Было бы заманчиво описать героизм или подвиги братьев, рассказать о многих роковых случайностях, которые сопровождали всякого, кто воевал.
– Было такое? – спросил я Николая Ивановича.
– Да нет,– улыбается.– Переправы наводили под бомбами, и днем, и ночью. Макеты ставили: ложные сооружения для немецких летчиков. И горючее под бомбами возили, да не в цистернах, а в бочках. Я упросил все-таки, меня на танк перевели. Танк-амфибию дали, в разведку ходил на нем, под Белой Калитвой снаряд в гусеницу угодил. И я обратно – на машину.
А у Леонида и вовсе прозаично получилось: он обслуживал аэродромы. Как-то, несколько лет назад, пионеры на встрече в школе спросили его, сколько фашистов он убил. Ответил: ни одного.
Как видим, все было проще, будничнее, что ли. Чубины в большинстве были на фронте работяги. Честные, сильные, смекалистые, смелые, когда надо, отчаянные – работяги.
Но проще – это еще не легче. Рисковали Чубины, как все, а часто и больше других: что такое, например, беззащитная полуторка с боеприпасами или горючим под немецкими истребителями?
Конечно, можно отыскать лихие случаи и факты и у Чубиных. Николай Иванович и теперь удивляется: «Как Павел выжил? Никто из нас не знает. Ну силен был, ну ухарь! Из разведки, идет, еще и «языка» ведет, а тот еще и бочонок вина перед собой катит...»
И все-таки главное на фронте, чтобы каждый знал и делал свое дело – прочно и надежно. Надежность – вот, пожалуй, главное понятие. Без надежности нет подвига. Первый идет вперед, когда знает, за ним поднимется второй, за ним – все спокойно, все в порядке.
А надежность эта в том, например, что у Николая Ивановича не было за войну случая, чтобы он растерялся, машина его была исправна всегда, сам варил, клепал, стыковал и даже, когда полетел однажды задний мост, он на ходу, в перерыве между тяжелыми боями, приспособил вместо него другой – то ли из «форда», то ли из «виллиса», уже и не помнит, из какой-то брошенной иностранной машины. В том, например, надежность, что он показал всем, как штурмовать горы под Пятигорском.
И в том надежность Чубиных, что Григорий даже в санчасть не пошел, когда его ранило при бомбежке: боялся оказаться в госпитале и потерять свою машину. Больше недели ходил в прилипшей к спине гимнастерке.
Ранило, между прочим, и Леонида – в ногу под Выборгом. Контузило Николая. Тяжело ранило, а потом еще и контузило Евгения. У него еще и старая рана, под Царицыном, давала себя знать. К тому же после перехода через Сиваш заболел он туберкулезом... И все-таки до последних дней войны воевал.
Надежность человеческая в ту пору стояла рядом с подвигом, была сродни подвигу. Само понятие это – надежность – уже включало в себя готовность к подвигу, постоянную, в любой момент, готовность отдать за Родину жизнь.
Николай Иванович, можно сказать, в рубашке родился. Не потому только, что, пройдя Сталинград, Ленинград, всю Прибалтику, остался жив. А и потому еще, что где-то под Грозным, в мае, когда было кругом зелено и тепло, он ехал на бензовозе за горючим и в огромной колонне застрявших машин увидел вдруг за рулем «эмки» Григория. Фантастическая встреча, к тому же Григорий уже через несколько часов свел его и с Евгением. А еще через несколько дней у станицы Варениковской Николай Иванович встретил и Леонида.
Уже под Ленинградом он, сам того не ведая, сражался рядом с Владимиром. Рок снова поманил было Чубина-младшего и тут же отвернулся. Братья не встретились, хотя эта именно встреча была важнее тех трех. Здесь же, под Ленинградом, Владимир и погиб.
И сейчас еще ведется много разговоров на Западе об источниках нашей победы, о тех или иных просчетах фашистов. И при всем этом далеко не всегда добираются до главного просчета: недоучли враги, что семеро братьев Чубиных решат защищать родину в первые же часы войны, не ожидая призыва. Что в тылу жена старшего Чубина, Евгения Павловна, украинка, будет спасать из-под расстрела еврейского мальчика.
Впрочем, я забежал вперед.
О Чубиных в тылу тоже сказать нужно. В Вершацы пришли немцы. Они заявились в кузницу к Ивану Варфоломеевичу, привели лошадей, велели подковать. Угрюмый старик сослался на возраст и нездоровье и добавил вдруг – зло и коротко: «У меня семь сыновей воюют». Ивана Варфоломеевича и пороли, и в чулан темный запирали.
О том, что происходило меж тем в Херсоне, рассказывает Евгения Павловна:
– Сшила мешок Евгению, проводила – не то слово: бежала за ним. Через несколько дней фашисты вели по городу пленных моряков. Чуть живые идут. И я все бегу рядом, кричу: «Чубиных нет? Чубиных нет?» Знаю, что не может их здесь быть, а все кричу. К осени родила. «Маргарита» наша мальчиком оказалась. А родила – в яме.. вроде бомбоубежища. Родила – не знала, живой ли. Николаем назвала.
А как жили? Элеватор выпустил всю пшеницу в Днепр, а часть в амбарах сгорела. Мы ее, пшеницу-то, черпали сачками из воды. И горелую тоже брали. Еще рыбу ловили на реке. Потом я отрез бостона продала, патефон продала, да, в общем, все, что было, продала. Крупы купила, хлебушек. Кормились. У нас же еще один мальчик был...
Я жила у тети Груни, не у себя. Ну вот, она как-то идет с вязанкой дров мимо тюрьмы. Знаете, видели тюрьму – это здесь, рядом, по Перекопской улице? Смотрит, у ворот – толпа. Оказывается, детей из тюрьмы разрешили взять. В тюрьме-то были евреи, но детей разрешили отпустить, не всех, правда, а тех, у кого кто-нибудь из родителей – мать или отец – не еврей. Русский там, украинец.
Груня подошла, полицай ей: «Вам кого?» А у тети Груни два сына до войны еще умерли. Она и говорит. «Мальчика бы». Женщина какая-то вышла, плачет и за руку держит мальчика лет шести, в другой руке чемоданчик. Его вещи. Мать. Отдала она тете Груне этот чемоданчик, адрес оставила... Вы сейчас от меня поедете по Перекопской, обратите внимание, там такая арка тюремная, она и сейчас сохранилась. Это – вход. Ну вот, Алик мальчик-то, как из ворот с тетей Груней вышел на свободу и вдруг как кинется бежать, испугался: мама в тюрьме осталась, бабушка в тюрьме, он один... И побежал по Перекопской – и не к городу, а в обратную сторону. Остановился уже... знаете, где конфетная фабрика? Остановился и за столб спрятался. Выглядывает из-за столба, не догоняют ли немцы. Тетя Груня осторожно подходит и тихо так зовет: «Алик... Алик...» Так у нас двое стало. Коля и Алик. А в тюрьму похлебку носили. Раз принесли, два, а на третий не взяли: «Не надо»,– говорят. Мы от Алика все скрывали, как и что, но кто-то, видно, из мальчишек рассказал. Он домой приходит и говорит мне: «Мама...– он уже привык к нам-то...– Мама,– говорит,– мою маму расстреляли...»
После этого сразу слух пошел: тому, кто брал детей из тюрьмы,– тоже расстрел. Мы Алика прятали.
Друг друга держались, когда можно. Я Инну, жену Леонида, вместе с малятами к себе забрала, потом квартиру ей нашли. А как наши подходить уже стали, мы не выдержали – сами к ним навстречу пошли. И все пошли. Впряглись, помню, в телеги, коляски, тачки, в фаэтоны впрягались, даже катафалк шел среди нас, и все это – к линии фронта, чтобы скорее нас освободили. У Инны один из близняшек потерялся в дороге. Уже в Николаеве нашли. Я брела и думала, погиб мой Евгений: их автоколонну в Дарьевке у Днепра разбомбило.
Когда встретила Евгения – стыдно было, что я такая худая да страшная. Сына своего он, наконец, увидел. «Маргариту»... Коленька сначала его испугался, отец ему сахару кусочек дает, а он не берет, боится, у меня спрашивает: «А что это?» Он же сахар-то никогда не видел.
Ну, а с Аликом знаете как? Еще война не кончилась, зашел в дом какой-то мужчина. «Я,– говорит,– дядя Алика». И просит его у меня. Ну, я сказала: «Жизнь я ему сохранила, а образование дать – условий пока нет. Если вы сможете...»
Вот так вот... Евгения Ивановича уже нет. Коля мой сейчас в Одессе – инженер радиоэлектроники. С Аликом они и сейчас как два брата. Дружат. Алик в Москве. В гости друг к другу каждый год ездят. Дети уже у обоих. У Коли – два мальчика, у Алика – две девочки.
А сюда, в Херсон, Алик приехал не сразу, только в шестидесятых годах где-то, уж двадцать лет, как война кончилась. Тетя Груня пироги дома пекла, а я встречать его поехала. Стою в аэропорту, волнуюсь – не могу, вдруг не узнаю, двадцать лет все-таки... Смотрю – идет... С женой вместе...
Подошла к нему:
– Алик!
– Ой, тетя Женя!..
На автобусе домой едем. Они с женой сидят, разговаривают. По Перекопской улице едем, и... тюрьма эта, представляете, по дороге. Я смотрю, Алик вдруг голову вот так вот руками закрыл... и от окна отвернулся.
Можно сказать, повезло Чубиным. Когда после войны собрались они вместе, не было с ними только Владимира – последним ушел и не вернулся.
Прочитав как-то в телевизионной программе – «Наша биография. Год 1941-й», я решил собрать братьев и с ними вместе посмотреть кинодокументы тех лет.
Собрать их сейчас дело немудреное: зашли с Николаем Ивановичем в две избы, и все дела: сначала к Григорию, потом к Леониду. Трое их и осталось.
Николай Иванович – самый младший, работает в областном управлении внутренних дел. А шофером был 38 лет.
Григорию Ивановичу семьдесят. По-прежнему водит машину. Его стаж – 46 лет.
Леониду Ивановичу – 67, тоже 46 лет за рулем. Сейчас работает шофером в плодоовощном совхозе. «Здорово Чубин работает,– рассказывал заведующий совхозным гаражом Николай Федорович Старюк.– Мы списываем машину, когда она пройдет триста шестьдесят тысяч. Ну, бывает, когда уж под четыреста тысяч. А Леонид Иванович Чубин знаете сколько наездил на своей? Шестьсот тридцать тысяч километров! План он выполняет процентов на сто сорок, но не в процентах дело. Он безотказный».
– Надежный, значит?
Сидим мы вечером с двумя Чубиными, ждем третьего, Леонида Ивановича. Вошел, я его впервые увидел, здоровущий, румяный – «добрый молодец». Спокойный, улыбается, рука моя в его ладони утонула. Какие там шестьдесят семь? Пятьдесят лет от силы.
– Никто и не верит,– смеется он.
Сидят. Руки у всех на коленях. Не мигая смотрят на экран. Фашистские полчища все идут, идут – несметно. Пехота, самолеты, танки. И как-то спокойно-устало удивляются Чубины: «От шли! От шли!» – «Это ж надо, гады! Такую войну придумать!»– «Звери, звери».– «Чего, там тоже люди были».– «Были. Не хотели воевать».– «А вон наши полуторки, полуторки Вот на таких мы всю войну и прошли».
Показали Виктора Талалихина, его встречу с матерью после первого воздушного тарана. Это была их последняя встреча. Удивительное лицо – и озорство мальчишеское, и вдохновение, и красота.
Я сказал об этом – о красоте – немного позже Евгении Павловне, она фильм тоже видела.
– Тогда все красивые были,– сказала она. Она имела в виду всех, кто защищал Родину.
– Чубины, знаете, какие в молодости были! – И, помолчав, вдумавшись, вернула слову первоначальный смысл.– А все-таки самый красивый из них был Евгений!.. Что вы улыбаетесь, это правда.
Прекрасный был вечер у Николая Ивановича. Братья вспоминали детство. Как катались на самодельных коньках – каждый сам себе в кузнице коньки делал, веревками прикручивали, полы фуфаек расставят и – по ветру, вниз по реке. Вспоминали молодость. Пели Николай Иванович достал баян свой, мандолину, балалайку, гитары. Жена его Надежда Иосифовна играла. Толя, сын играл. И все три брата – последние. Играли «Коробейники», «Огонек», «Синенький скромный платочек». Надежда Иосифовна всплакнула.
– Ах, какой у нас до войны струнный оркестр был! Все семеро братьев играли...
Время – не снаряд и не пуля, его не обмануть. Однако если бы не война, то и время было бы снисходительнее к братьям. Того же Евгения взять, старшего,– два тяжелых ранения в двух тяжелых войнах, туберкулез после Сиваша, инфаркт...
– А вообще род наш крепкий,– говорит Николай Иванович,– мать наша ни одного лекарства в жизни не пробовала, болела за все время только пять дней, и то – перед самой смертью. Было ей тогда уже сто два года!..
Братья объяснили долгожительство матери и свою собственную крепость: «У нас в селе сады – как лес. Воздух! Орехи, вишня, черешня. Молоко парное, мать корову подоит – мы сразу пьем».
В этом есть правда. Но есть и еще, я так думаю, объяснение долгожительства матери: ни один из семерых никогда ничем не огорчил ее – даже в самые трудные минуты.
1979 г.
ДОМАШНИЙ ДОКТОР
Вот какое письмо получил я из Ужгорода.
«В ноябре 1969 года моего мужа Детыненко А. С. с диагнозом «болезнь Боткина» поместили в инфекционное отделение области больницы. Лечащим врачом была Сердюк Прасковья Ефимовна. Это не просто хороший врач. Это какой-то особый душевный человек. Мужа затем перевели в терапевтическое отделение, и Прасковья Ефимовна часто приходила в палату к мужу, что совсем не входило в ее обязанности.
Мне очень тяжело писать...
Я никогда не забуду внимания врачей, их отзывчивости. Кстати, в больнице муж вел дневник, который я храню...
С уважением Егорова-Детыненко».
Многим благодарностям я был свидетель. Читал слова признания в грамотах, в газетах, в частных письмах, телеграммах, на подарочных сувенирах, в книгах жалоб и предложений, в ведомоственных приказах. Но столь сердечные признания в адрес людей, не сумевших спасти близкого человека, прочел впервые.
Есть многотрудные и подчас неблагодарные профессии. Представьте на секунду, что пожарным с опозданием сообщили о несчастье. Благодарность погорельцев выглядела бы нелепой. Так же невероятно дождаться благодарности и врачу, не сумевшему спасти больного. Пусть не врач тут виновен, а наука, вселенская наука медицина, которая во многом еще бессильна, но, поди ж ты, родным и близким от этого не легче.
Каково же было подвижничество ужгородского врача, каким запасом доброты и ума надо было обладать этому человеку, чтобы при печальном исходе заслужить такую благодарность!
Уже больше года, как Галина Ивановна овдовела, а дневник мужа так и не прочла до конца: тяжело. Там, в дневнике, Александр Сергеевич еще живой: говорит, советуется, спорит, волнуется. Там он иногда возвращается на субботние и воскресные дни домой, ложится на диван:
– Ну, вот я и дома.
Там он поливает в саду цветы, помогает ей по хозяйству. Там все его привычки, жесты, улыбка. Живой до боли.
В понедельник он забирает с собой букеты цветов для врачей, медсестер и возвращается в больницу. Снова укладывается на койку и начинает заново считать дни, проведенные в больнице не со времени поступления, а с очередного понедельника: становится вроде легче.
Детыненко родился в Полтавской губернии в семье крестьянина-батрака. С восьми лет батрачил и учился. От рядового милиционера дошел до начальника уголовного розыска Киргизской ССР.
Правительство наградило его орденами. Заслужил он именное боевое оружие. Отважен был. И крепок, и здоров был.
В середине 50-х годов Александр Сергеевич приехал с женой в Закарпатье. Как приехал пенсионером, так и остался им до конца дней, и о былых заслугах его никто ничего не знал.
О начале неожиданного недуга Александр Сергеевич так пишет в своем дневнике:
«Разболелась правая нога с 24 металлическими осколками в ней, еще – крестец, в котором застряла обросшая жировым пояском пуля, и живот, через который прошла автоматная очередь...» Все это, между прочим, раны довоенных еще лет.
Когда выяснилось, что поражена печень, Детыненко положили в инфекционное отделение областной больницы. Там он заносит в дневник первые впечатления: «Есть врачи, которые ищут каждый день, каждый час, ночами не спят, ищут и находят иногда непроторенные пути к организму, следят за каждой минутой жизни больного. Такая Прасковья Ефимовна».
Когда установили, что желтуха не инфекционная, Детыненко перевели в терапевтическое отделение. «Прасковья Ефимовна не покидает меня, следит за лечением моей болезни, дает советы лечащему врачу организовывает консультации специалистов...»
В конце декабря Детыненко почувствовал себя хорошо и за четыре дня до Нового года из больницы выписался. «За два месяца пребывания в больнице я не нашел ни единого человека – санитарок до врачей, кто бы относился ко мне недобросовестно. А когда выздоравливал, радовались все».
После того как врач расстается со своим подопечным, он уж не врач для него. Оба – и врач и больной – становятся друг друга «бывшими».
Минул Новый год. Кончался январь. Как-то вечером Александр Сергеевич и Галина Ивановна услышали осторожный стук в калитку: что за поздний гость? Прасковья Ефимовна... – Зашла проведать. Как дела?
«Снова – лежу: отравился... И хотя в терапевтическом отделении лечащий врач мой – Евгения Никитична Винничук, Прасковья Ефимовна продолжает осматривать меня, прощупывает. Сердюк-И врач не по профессии, а по призванию. Скольких она тут выходила – сотни, тысячи..»
Пусть не сложится у читателей впечатление, что вся жизнь Детыненко в больнице состояла из одних восторгов. Было и такое: «Сквозняки, грохот дверями... Не дают отдохнуть». Или: что-то нет в больнице, трубы неисправны».
Подобных записей немного, хотя на очень многие вещи смотрел Детыненко взглядом наблюдательным, цепким и критическим. Во всем он усматривал одну, главную закономерность: на всякий яд должно быть противоядие. Есть очаг – надо его погасить. И никак не мог смириться с бессилием медицины, старающейся поставить его на ноги.
«Дежурила ночная палатная медсестра Татьяна Сергеевна Сальник. За ночь не приляжет, обходит «тяжелых», спят – не спят. Послушает дыханье...»
Самые счастливые дни Детыненко – те нечастые субботы и воскресенья, когда разрешали ему побыть дома. «Встречал нас с женой веселым лаем десятимесячный Барс, провожал нас на речку, в лес... Когда возвращаюсь в больницу, он провожает меня каждый раз до самых ворот».
«Суббота, 4 сентября. Как мне не везет. Прошли весна и лето, а я так и не порыбачил. То дожди и вода мутная, большая, то вода падает и только начнет очищаться – снова дождь, грязь и та же вода. Только и рыбацкого удовольствия, что подготовка к рыбалке: ремонт удочек, изготовление новых лесок и поводков, отливка грузиков, выправление крючков...»
В конце этой записи, как всегда, стоит: «Продолжение следует». Но дальше страницы – пусты...
Детыненко вел этот дневник во многом потому, что не мог сидеть без дела. «Человек должен чем-то заниматься,– писал он,– что-то производить, планировать на завтра. А если у него ничего нет, это смерть».
Вот запись о том, как давались ему строки: «Это – труд. И
...На столе – дневник, неоконченные рукописи, газеты давних дней. Все как при нем. За окном, в гулком дворе, лай овчарки, могучий, раскатистый, как взрывы. Это – его Барс.
Прасковью Ефимовну я в больнице не застал.
Поделиться книгой: