Помоги проекту - поделись книгой:
Мимо него не проходило ничто. Сносили в Хасавюрте старый дом, рушили потолок, стены, ничего особенного, даже любопытных возле не было. Но ходил тут же рядом странный человек, измерял фундамент, подбирал кирпичи, черепицу и уносил домой. На кирпичах-то, между прочим, стояли инициалы промышленников, и было тем кирпичам более века. В те годы строили здесь кустарные кирпичные заводики, так как Хасавюрт был крепостью, форпостом. За простым кирпичом – история, легенда.
Однажды в селе Аксай, одном из древнейших в Дагестане, увидел он огромный, в полтонны камень. Каток, понял он, для обмолачивания зерновых. Вернулся домой, в тот же вечер взял помощников, и они привезли находку во двор Салаватовых.
Кое-что Салаватов покупал сам, за свои деньги, но многое отдавали ему жители сел так, даром: знали – для музея. Несли ему в дом кто что имел. Однажды принесли нарукавную повязку с буквами «X. Л. О.». Это была повязка Аджиева, члена Хасавюртовского Летучего Отряда, защищавшего в семнадцатом году Дагестан от контрреволюции.
А в другой раз было так. Увидел у ребятишек старинное ядро, попросил. Те сказали: отвези нас на воскресенье в Махачкалу, к морю, тогда... Сами же написали за Салаватова шуточную расписку: «Обязуюсь в первое же воскресенье отвезти вас в Махачкалу и купить по 3 бутылки лимонада за то, что мы, ребята Шурик, Зайка, Вовка, Александр, нашли и отдали музею старинное пушечное ядро». Таймасхан, улыбнувшись, расписался и в первое же воскресенье действительно повез всех четверых к морю. Вообще-то, если ребятишки что-то приносили ему, он благодарил и брал даже то, что ему и не нужно было: чтобы не обижать.
Таймасхан купил сыну магнитофон, тот стал записывать на пленку выступления стариков дагестанцев, первых комсомольцев, борцов за Советскую власть, героев войны... Уже вырисовывалась четко главная тема Таймасхана: историческая дружба кумыкского и русского народов, борьба за установление Советской власти в Дагестане. Объемистые ящики письменного стола были забиты книгами, брошюрами, рукописями, фотографиями.
То, что было нужно мужу, то было нужно и ей, Инне. Тем более что Таймасхан занимался краеведением на таком уровне, что, можно сказать, объединил его с искусством. А искусство впрямую влекло Инну, она в Доме пионеров вела кружок рисования. В качестве натуры она приносила кружковцам редкие экспонаты из домашнего музея и учила детей восхищаться не только внешней красотой предмета, но и проникать в суть его, потому что иначе художником не станешь. Если Инна приносила на урок, например, древний кинжал, рог, женский пояс с монетами и подвесками, юные художники видели в нем не только резьбу, позолоту, украшения. Они видели войны Шамиля, встречались с лермонтовской Бэлой (родина Бэлы в двух десятках километров от Хасавюрта), с Хаджи-Муратом (здесь Лев Толстой собирал материалы для «Казаков» и «Хаджи-Мурата»).
Когда число экспонатов достигло двух с половиной тысяч, Салаватов обратился в горисполком с просьбой выделить для музея помещение. Он сказал, что все им собранное отдает горожанам Об этом известила жителей местная газета «Дружба».
Председатель горисполкома Магомедов от услуг Салаватова отказался, помещения не выделил... Но Салаватов нашел-таки подходящее здание – пустующую мусульманскую мечеть. Он сказал, что вместе с друзьями приведет ее в порядок, они сами оформят музей. Магомедов и тут отказал.
Между тем о домашнем музее стали писать газеты – районная, республиканские, центральные, о нем говорили по радио, музей снимала кинохроника, телевидение... Двери дома Салаватовых не закрывались – туристы из разных городов и сел ехали смотреть редкие коллекции. Учителя приводили сюда целые классы.
Кто-то видел в музее Салаватовых легенды, предания, народную многовековую мудрость, бессмертную красоту подвигов, характеры предков, их ум, а иногда безумие.
Кто-то видел в доме Салаватовых просто собрание вещей. И это еще было полбеды.
Но вот кто-то увидел здесь накопительство, и это уже была беда. Полетела на имя Генерального прокурора СССР жалоба: Салаватов, работая помощником прокурора, грабил население, отбирал у людей драгоценные вещи, сабли, оружие, а сейчас, мол, собирается все это продать за тридцать пять тысяч.
Тут как раз и обнаружили в Доме пионеров, в рабочем шкафу Инны, два пистолета. Один, как потом выяснилось, вообще не пригоден к стрельбе, а другой – самодельный, местный дагестанских мастеров, еще времен гражданской войны. Вот этот второй, старинный, оказался еще «пригодным к производству выстрелов». Так же, впрочем, пригодным, как, скажем, и московская царь-пушка, если ее зарядить.
Дальше было так. К Салаватову (а он в это время работал адвокатом) пришли с обыском работники милиции и прокуратуры. Дома у него в этот день были гости – завуч средней школы Шихмурдин Гаджиев и учитель Боранбий Салаватов, оба раньше приводили свои классы сюда, в музей.
Милиционеры снимали со стены экспонаты, ворошили записи, дневники, фотографии. После обыска пригласили в милицию двух учителей, провели их под конвоем по городу. Потом доставили в милицию Таймасхана, Инну. Ее, ни разу за свою жизнь никого не обидевшую ни поступком, ни словом...
Уголовное дело, которое возбудили против Салаватова, в конце концов было прекращено за отсутствием состава преступления. Ивна заболела, бросила все, вернулась в Москву.
Случилось это три года назад, а точки над «и» так и не поставлены. Правда, за самочинные обыски прокуратура Дагестана «строго указала» хасавюртовскому межрайонному прокурору Ю Каландарову и «предупредила его, что в случае...» и т. д. Помощнику прокурора А. Мажидову объявили строгий выговор и перевели его... в столицу Дагестана.
Но если прокуратура так или иначе наказала своих работников, то сотрудники милиции вовсе остались в стороне. Прокурор ДагАССР М. Ибрагимов написал представление министру внутренних дел Дагестана В. Свистунову «О фактах нарушения законности работниками Хасавюртовского ГОВД». Там ограничились обсуждением.
На жалобу одного из жителей прокуратура РСФСР ответила: «...Названные работники милиции могли быть привлечены к более строгой ответственности. Однако, учитывая давность совершенных ими нарушений законности, ставить вопрос о пересмотре принятого в отношении их решения в настоящее время нецелесообразно»
С последним согласиться трудно, ведь должной ответственности виновные не понесли. Конечно, главное все-таки сделано: доброе имя Салаватова восстановлено. Время решиться и основному вопросу – как же он все-таки, музей?
Приезжал в Хасавюрт представитель Министерства культуры Дагестана, сказал: да, музей нужен. Директор Дагестанского краеведческого музея Д. Кажлаев тоже одобряет идею создания музея и готов помочь Салаватову. В общем, сочувствия много, а дело стоит. Дело, которому Салаватов отдал почти двадцать лет жизни. Граждански важное дело.
Горисполком и его председатель т. Магомедов тоже наконец-то вроде бы все поняли и согласились: нужен музей. Магомедов даже пообещал выделить помещение. Пообещал, но... не выделил, вторично говорил он об этом не где-нибудь, а во всеуслышание, выступая по дагестанскому радио.
Прошло больше года, перемен никаких.
– Упустили, упустили из виду,– говорит мне Магомедов так, будто ошибся с этим делом впервые.
...Название этого очерка, признаюсь, пришло в голову не мне. Сначала под таким названием написал статью в местную газету «Дружба» Таймасхан Салаватов. Потом, почти полтора года назад, была помещена под таким же заголовком корреспонденция в «Комсомольской правде». В ней также ставился вопрос о предоставлении музею помещений (местные органы власти, кстати, даже не сочли нужным ответить газете). Теперь, уже в третий раз, под тем же заголовком, на ту же тему приходится выступать «Известиям».
1975 г.
Секретарь Дагестанского обкома КПСС тов. М. Умаханов сообщил «Известиям», что бюро обкома КПСС обсудило выступление газеты. За грубое нарушение законности начальник Хасавюртовского городского отдела внутренних дел А. Абуталибов снят с занимаемой должности и наказан в партийном порядке.
«Известиям» ответили также заместитель Председателя Совета Министров Дагестанской АССР А. Коршунов и министр культуры ДагАССР А. Гаджиев, они сообщили о том, что музей наконец открыт.
Более чем через год редакция получила сообщение из прокуратуры Дагестанской АССР – от зам. начальника следственного отдела С. Кехлерова. «За систематическое распространение в отношении Т. Салаватова заведомо ложных измышлений,– писал С. Кехлеров,– против граждан Абукова, Шабатукаева и других возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного ст. 130 ч. 3 УК РСФСР».
Органам прокуратуры пришлось потратить на расследование девять месяцев. Суд заседал три месяца, для дачи показаний было вызвано около двухсот свидетелей. После двадцати дней совещания суд вынес приговор, который занял 80 страниц. Как видим, органы юстиции работали кропотливо, скрупулезно, пришлось поднимать со дна факты, события двадцатилетней давности. Именно в этих событиях, в предыстории – начало конфликта.
В 1955 году Салаватов, окончив юридический факультет Ленинградского университета, вернулся в Дагестан и стал работать следователем в прокуратуре Хасавюртовского района.
В зоне обслуживания его оказался и Батаюрт – родное село, там хорошо знали Салаватова, и некоторые земляки надеялись на снисхождение и покровительство. В 1957 году воровская шайка украла в Батаюрте сельсоветский сейф, ограбила универмаг, воровала колхозный скот. Салаватов принял меры, преступники предстали перед судом, руководителя – Шабатуку Шабатукаева приговорили к семи годам лишения свободы. За халатное отношение к своим обязанностям был осужден врач Б. Каирбеков – следствие вел Салаватов. Затем следователь прокуратуры обнаружил злоупотребления председателя колхоза М. Абукова. В конце концов преступники решили отомстить следователю – стали писать порочащие его анонимные письма, терроризировать семью. Республиканская прокуратура возбудила было уголовное дело против клеветников, однако тогда не удалось установить авторов анонимных жалоб и заявлений, следствие пришлось прекратить.
Это прибавило сил недругам Салаватова. Они уже забыли о своей работе (между прочим, среди них – два учителя, врач, инспектор отдела кадров в колхозе, бригадир ПМК, заведующий складом, шофер и т. д.), за отдельные месяцы эти люди отправляли в различные инстанции до 350 страниц заявлений и жалоб. Иногда, бросив работу, они направлялись в Махачкалу, в Москву. Некоторые сигналы брались под особый контроль, их проверяли следователи прокуратуры Дагестана, РСФСР, СССР, партийные и советские органы.
Трудно подсчитать тот моральный и материальный ущерб, который принесли клеветники: половина жителей села перессорилась, перестала разговаривать друг с другом. Надо ли говорить, что все это отразилось и на общем состоянии колхозных дел.
В итоге Кизлярским районным судом М. Абуков за клевету приговорен к пяти годам лишения свободы (освобожден от наказания по амнистии как участник Великой Отечественной войны), М. Албасханов, Ш. Шабатукаев и Ш. Атакаев – к четырем годам, Э. Арсланмурзаев и X. Басханов – к трем годам, С. Шабатукаев – к двум годам и шести месяцам, Б. Каирбеков – к двум годам лишения свободы.
КОГДА ЦВЕЛА ВИШНЯ
В 1959 году Надя Тимашук окончила сельскохозяйственный техникум и приехала работать в совхоз под Херсон. Чужие люди, чужое село. Только поздней осенью решилась пойти в клуб. Там и познакомилась с местным комбайнером Степаном Бойченко. Оба удивились тогда, что у них одинаковое, к тому же не такое уж частое отчество. Улыбнулись друг другу – уж не родственнички ли – и приняли это как некое знамение. 7 ноября 1959 году они впервые проводил ее домой, а 7 ноября 1960 года они поженились. 2 мая 1963 года (все события – в праздники) родилась Наташа – на радость крупная, крепкая, около пяти килограммов весом.
Сейчас и Надежда Трофимовна и Степан Трофимович считают, что все несчастья начались с пожара в сарае. Во дворе баловались соседские ребятишки и подожгли сарай. Наташа, которой тогда исполнилось семь лет, перепугалась, после этого стала чахнуть. Ничего не ела, все время хотела спать. И заметили еще родители – пошли у девочки по всему телу синие пятна: дотронешься до нее пальцем – синяк, и не сходит.
«Подострая гипопластическая анемия» – установили врачи. Иначе говоря – малокровие. Угнетенный костный мозг перестал вырабатывать необходимое количество клеток крови.
К тому времени, когда Надежда Трофимовна привезла Наташу в Херсон, девочка была совсем плоха.
Сорок дней пролежала Наташа на станции переливания крови. Десять раз вводили ей донорскую кровь, вводили преднизолон – препарат, стимулирующий кроветворение.
За это время, выбрав момент, когда девочке стало чуть лучше, родители свозили ее в Киев в институт гематологии и переливания крови. Там диагноз подтвердили, сказали, что лечат ее правильно, и предложили оставить у себя. Но девочка расплакалась, и они, все трое, вернулись в Херсон, к «Наташиным» врачам.
Выписавшись и лишь две недели побыв в родительском доме, она снова оказалась в больнице. Основные показатели крови ухудшились. На этот раз пролежала шестьдесят дней. Почти все время жила тут же, в палате, Надежда Трофимовна. Наташе сделали двадцать переливаний крови. Каждого заряда хватало на два-три дня. Она бегала, смеялась, протягивала врачам руки с синяками и уверяла: «Новых нэма...»
Но проходили два-три дня, и она снова бледнела, теряла силы ноги ее заплетались. Медсестры дежурили возле нее чуть не сутками, снова – уколы, переливания. В такие минуты была она тиха и терпелива: «Я тэрплю, тэрплю.. »
В этот раз ей перелили пять литров крови. Выписалась с небольшим улучшением.
Через месяц снова, в третий раз, она вернулась в больницу. Показатели были почти безнадежными. Пролежала на этот раз семьдесят семь дней. Ей ввели 4,5 литра крови и 750 грамм плазмы. От преднизолона – вся опухла. Надежда Трофимовна по-прежнему не отходила от Наташиной постели. Кто еще, кроме матери мог облегчить дочери тяжелые, вероятно, последние ее дни. В один из дней, когда Наташа была уже как привидение, Надежда Трофимовна позвонила в совхоз мужу: «В доме прибери, приготовься...» Он заплакал я повесил трубку.
Врачи, судя по всему, тоже решили, что костный мозг уже полностью подавлен, что нет больше островков его, способных творить кровь. Продолжая, однако, бороться, решились на последнее средство – пересадить Наташе чужой костный мозг.
Подобрать донора в таких случаях – дело сложное и тонкое. Проверили постоянных доноров областной станции – ни один не подошел.
Заведующая Вера Николаевна Бурмак позвонила на студию телевидения.
– Погибает девочка... Когда разрешите дать объявление?
– В любое время,– ответили на телевидении,– прервем любую передачу...
На другое же утро пришли двенадцать человек. Проверили: не подходят.
Позвонили в совхоз, приехал Степан Трофимович. Он сам давний донор, у него даже есть донорская медаль за то, что вот уже много лет он раз в год бесплатно сдает кровь. Но и он не подошел.
Оставалась еще Надежда Трофимовна. Мать, которую до этого берегли. Только она одна. Взяли анализы: сошлось! К счастью, к великому счастью, все подошло до тонкостей. Матери, родившей дитя, не отходившей все дни от постели больной девочки, выпала справедливая и счастливая участь спасти свою дочь. Вечером Надежда Трофимовна и Степан Трофимович допоздна шептались в больничном коридоре. Утром ее ждали врачи: заведующая гематологическим отделением Алла Саввична Пелипас, заведующий отделом консервации Леонид Петрович Макаренко, анестезиолог из областной больницы и две медсестры. Все было готово. Томительно ждали. Вошла Надежда Трофимовна. Поздоровалась, остановилась у порога:
– Вин (муж.–
Врачи не сразу поняли: ну так что?
– Нэ буду, нэ дам... Боюсь. Вин нэ разрешив...
Напрасно уверяли ее врачи, что операция эта хоть и болезненная, но совершенно для здоровья безвредная. Она стояла жалкая, тихая, но непреклонная.
Художник-оформитель Херсонского судостроительного завода Анатолий Полторацкий зашел на станцию переливания крови по своим донорским делам – дело не срочное, мог прийти, а мог и не прийти: случайность. Его вдруг спросили: а может ли он дать свой костный мозг погибающей девочке? Анатолий, не задумываясь, ответил: «Да».
Вернувшись в общежитие, он, после душа, пораньше лег спать. Утром, ровно в девять, пришел. Надел больничное белье – темно-синюю куртку с такими же брюками и тапки с мятыми стоптанными задниками. Через стеклянную дверь он видел, как в соседней комнате о чем-то говорили пятеро в белых халатах в масках, вокруг подвешены были пробирки, шланги.
– Пожалуйста, донор,– пригласила сестра.
Анатолий лег на высокий, крытый белым стол. Анестезиолог сделал укол в левую руку. Игла не хотела держаться, кто-то подошел, ввел ее глубже и закрепил лейкопластырем. Открыли краник слева, и из коробочки потекла, разливаясь по телу, горячая, жгучая жидкость. Показалось, будто стискивают жгутом. Ему закрыли глаза. Чей-то голос: «Можно начинать». Дали кислородную маску. Послышалось неприятное жужжание, словно заработала бормашина. Прикоснулась к груди игла... Он хотел попросить не так часто перекрывать кислород, чтобы сделать глубокий вдох и приготовиться к боли, но не было сил. Попробовал пошевелить пальцем и не смог. В голове мелькнуло: а вдруг из этого состояния он никогда не выйдет?
– Реже отключайте кислород,– попросил мужской голос.
После первого прокола кто-то сказал разочарованно:
– Боже, только десять кубиков!..
Он знал, что нужно 170. И подумал, сколько же еще терпеть...
Через несколько минут врач открыл ему один глаз и сказал: «А он ведь все слышит, все понимает...»
...Когда сделали последний, двенадцатый прокол, анестезиолог предупредил:
– Держите руки и ноги, сейчас у него будут судороги.
Весь день после операции он проспал. Сестра предупредила всех в палате: тише, ему нужен покой. К вечеру, проснувшись, почувствовал приятную мышечную боль, давно знакомую по велосипедным тренировкам в днепропетровском «Спартаке». Вечером он еще не мог держать ложку. В открытую дверь палаты заглянула Наташа – кудрявая, застенчивая, с большим белым бантом. Анатолий подмигнул ей, она улыбнулась и исчезла.
Наутро его навестила Наташина мама. Положила на тумбочку цветы, яблоки, мандарины.
Я попросил Аллу Саввичну Пелипас:
– Перечислите всех, кто причастен к Наташиному выздоровлению, всех – врачей, сестер, нянь.
– Много их,– улыбнулась она,– двадцать девять человек.
Быстро назвала, будто заранее подсчитала.
– А сколько человек работает в отделении?
– Двадцать девять...
После трансплантации девочке надо было сделать еще одну сложную операцию. Надежда Трофимовна, повидавшая дочь вроде как и на том свете, и на этом, звонила мужу: плохо дело.
А в это время главный хирург области Виталий Иванович Гордеев, снимая халат, устало говорил:
– Если не выживет, я ухожу из хирургии...
Все поняли: должна жить.
Ни одной другой науке в мире, кроме медицины, не достается столько горьких упреков и столько горячих благодарностей. Иногда наука эта бессильна, иногда – всемогуща. Иногда думаешь – как отстает она от времени. Иногда счастливо веришь – как хорошо, что она поспевает за ним. Еще десяток лет назад Наташу не вылечил бы никто.
Сейчас об ее исцелении можно рассказывать, не волнуясь за судьбу девочки. Я смотрел школьный дневник второклассницы Наташи Бойченко. Природоведение – 5, рисование – 4, чтение – 3. Читает она пока неважно, плохо читает. А вот по физкультуре у нее – 4. Честно говоря, если бы была даже двойка, я бы порадовался за Наташу: раз имеет оценку по этому предмету, значит, можно ей заниматься физкультурой! И еще графа – «число пропущенных дней»: в трех четвертях – один. Просто слегка простудилась.
...Можно сделать услугу, добро, можно совершить подвиг, зная, что ты – единственный на рубеже, только ты, и рядом – никого. Но вот недавно узнал Анатолий, что на тот высокий белый стол могла лечь Надежда Трофимовна...
– Если бы знали вы тогда, что мать Наташи отказалась, подставили бы свою грудь под иглу?
– Тем более бы не задумался. Тем более.
Светлый человек – Анатолий Полторацкий. С судьбой необыкновенной. В этой судьбе – истоки его доброты и человеческой надежности.
Ни фамилии своей настоящей, ни отчества он не знает. Хоть до боли напрягай память – не восстановить даже крупицу родства. Знает только – родился в 1940 году.
Помнит дом с двумя крыльцами и двумя хозяйками в нем. На соседнее крыльцо выходит молодая женщина с распущенными волосами и потягивается на солнце. Ее звали Галя.
Еще помнит налет фашистских самолетов, его закутали, повели в землянку, там горел фитиль. А утром досыта накормили хлебом с вареньем, и какая-то женщина сказала: «Пойдем». Шли косогором, внизу текла река. Привели его в деревянный сарай, сказали: подожди. И ушли. Он ждал почти целый день, потом одному стало страшно, и к вечеру он, малыш, вышел, засеменил наугад. Попалась навстречу девочка, она прижимала двумя руками к груди кусок хлеба с довеском. Довесок протянула ему.
Дальше рваные воспоминания ведут в детский дом. Колесили они с детдомом по всей стране, спасались от войны. Помнит, как прятался от бомб в шифоньере (там темно, и никто его не найдет и не достанет).
Первый город, который помнит,– Днепропетровск. Какие-то солдаты возле их детского дома расстелили плащ-палатку, достали белый хлеб и созвали всех ребятишек. Подойти первым он постеснялся, и ему достались крошки.
На весь детский дом была одна машина с педалями. С утра до вечера – куча-мала на ней, не подойти. По ночам, когда все спали, Толя выходил на веранду и катался, катался.
Однажды был странный, особенный день: он увидел, что машина стоит на веранде одна и никто на ней не ездит. Сел, проехал два круга. Подошла няня, взяла его за руку: «Пойдем». Пришли в комнату. Смотрит, сидит женщина в зеленом пальто, в платке, и вокруг нее – вся группа. У каждого в руке – то игрушка, то конфета. Женщина протянула Толе самодельный длинный леденец в золотистой обертке.
– Вот,– сказала она воспитательнице,– его...
Молодая воспитательница взяла Толю на руки:
– Сейчас ты поедешь домой. Будешь есть – что захочешь.
Его закутали, и он поехал на машине, уже настоящей. Это был брезентовый фургон с маленькими окошечками. Ехали долго. Остановились на засыпанной снегом площади, вышли – большая церковь перед ними. Повели его «домой», в крохотную времянку.
В тот вечер он ел суп. В детском доме была гречневая похлебка и картошка. А тут – суп!
– Еще хочешь?– спрашивала женщина и все кормила, кормила. Ночью ему было плохо.
Утром он стоял на кровати у стены. Во дворе заскрипели сани. Вошел невысокий, худощавый, небритый мужчина, сбросил у порога вязанку дров и, не снимая фуражку не снимая ватника, в снегу и опилках, подошел к нему:
– Сынок!..
Поделиться книгой: