Избранная проза и переписка

АЛЛА ГОЛОВИНА. ИЗБРАННАЯ ПРОЗА И ПЕРЕПИСКА

ПРОЗА

ЧУЖИЕ ДЕТИ

Девочку довели до двери, или, быть может, даже донесли, а мальчик долго карабкался сам на седьмой этаж по винтовой лестнице, и весь лестничный колодец был полон его вздохами, пыхтением и неясным бормотаньем. Очевидно, он сам себя успокаивал и подбадривал после паденья, но не особенно удачно, потому что где-то на третьей или четвертой площадке раздались всхлипывания и короткий вопль.

Маруся, в папильотках, в халате нараспашку крикнула ему по-французски:

— Если упал, вставай и иди поосторожнее.

Мальчик ответил густым голосом по-русски, что он не понимает. Маруся махнула рукой и вернулась в комнату. Терять что-либо из происходящего там было обидно. На низком, широком диване с грязными простынями и лиловым одеялом сидела сестра Маруси, Нина, только что приехавшая из Марселя, и Нинина подруга Сонька, получившая телеграмму. Обе плакали и в третий раз объясняли Марусе, что Нину нужно спрятать, что Нинин муж — подлец и что потом всё как-нибудь устроится, но нельзя же врываться к Павлу Петровичу с двумя чужими детьми.

— Почему же с чужими? — жадно и испуганно спросила Маруся.

— Потому что это же не Павликовы дети, — заорала Нина, — это же изверговы дети, клянусь тебе моим Васенькой. Вот смотри — Сонька, моя родная сестра не верит, что это дети не Павликовы.

Услыхав, что Нина ко всему еще приплела Васеньку, расстрелянного в 20-м году, Маруся замахала руками, взялась за голову, потом поискала глазами на полу спички и закурила чей-то окурок. Под диваном взвизгнул тонкий голос и медленно пропел что-то о козлике. Маруся нагнулась и вытащила девочку из-под дивана. Было странно, что такая толстая девочка могла залезть под такой низкий диван, но Маруся ничему уже в это утро не удивлялась. Звякнула пружина, рванулись зацепившиеся волосы и на полу у ног Соньки молча забарахталась грязная круглая девчонка лет трех. Она не плакала и деловито извивалась, пробуя встать. Так как под диваном ей приходилось лежать на животе, ее клетчатый фартук был покрыт пухом застарелой пыли и Марусиными волосами.

— Волосики, — сказала девочка про пыль и вдруг быстро встала.

В открытую дверь постучали. Маруся ахнула и закрыла руками папильотки, но это был мальчик, который наконец доплелся доверху. На нем было короткое, но элегантное пальтишко и кепочка с пуговицей на козырьке. Нина и Сонька перестали плакать, и Маруся увидела на старом от слез и усталости лице сестры выражение отчаяния и злости.

— Вот, — сказала она высоким голосом, — вот думала оставить их у тебя или Соньки, а вы, черт вас знает, какие бездомные, разве я знала, что вы тут так живете до сих пор. — Она усмехнулась и, посмотрев на Марусю, добавила ядовито: — Парижанки.

— Я же тебе писала, — сказала Маруся и оглянулась на диван и продранное кресло, — я же тебе писала, что шарфы расписываю, а Сонька с тех пор, как Ванечка сошелся с Ольгой, а Веревкин заболел…

Сонька горестно высморкалась.

— Это у тебя еще романтика, — заныла она, — появление героя и страсти и всякие там Евгении Онегины в любительских кружках. За тобой вот сейчас муж гонится и убить хочет, потому что у вас свой автомобиль есть.

— У нас нет автомобиля, — поправил строго мальчик, — папа сдает посуточно грузовики-камионы 1.

— Почему он по-русски говорит? — удивилась Сонька и посмотрела на мальчика, как на диковинную птицу. — Смотри, всё понимает.

Мальчик обиделся и покраснел.

— Разучится, — равнодушно ответила Нина, — пойдет в школу и забудет, а сейчас ничего говорит, и девочка говорит, болтают так, что голова пухнет.

Потом пили чай. Маруся, накинув на папильотки забракованный на работе шарф, сбегала вниз и купила на свои деньги черного хлеба и масла, а детям принесла по банану. Чаепитие продолжалось до полудня. Маруся не пошла на работу, нужно было всё узнать про сестру, которую она не видела пять лет. Оказалось, что муж Нины — пьяница, но зарабатывает здорово, что-то делает со старыми грузовиками и потом их сдает для перевозки мебели и фруктов, что квартира у них — три комнаты и ванная, что Нина всегда имеет несколько сот на булавки, что в местном кружке она пела зимой дуэт «Мой миленький дружок» и познакомилась с Павликом, который приезжал по делам из Парижа. Они сошлись. «Мы сошлись, — сказала Нина, рыдая и наливая мальчику чай на блюдечко, — и он предложил приехать к нему в Париж. Но я еще колебалась, я еще подлеца этого жалела, хотя, видит бог, ненавижу его уже пять лет, и что слез пролила от его грубости и хамства, вам, девочки, и не понять. А вчера он меня неубранной кухней попрекнул. Я ему заорала, что люблю другого. И он сказал: “Скатертью дорога, но забирай своих неизвестно чьих детей”. Я бросилась в поезд, не предупредив Павла Петровича».

— Так он, значит, за тобой не гонится? — спросила Маруся.

— Не гонится, наверно, — неожиданно спокойно ответила Нина и стала подкрашиваться. Она долго приводила себя в порядок, и Сонька завивала ей крендельками виски, вдруг сама оживившись необычайно, потом они ушли покупать чулки и шляпу и звонить по телефону, а Маруся, затянув одеялом постель, села в кресло и взяла девочку на колени. Но мальчик сейчас же стащил девочку за руку на пол и повел ее мыться. Маруся, никогда в жизни не наблюдавшая детей, с ужасом увидела, что мальчик намылил сестре руки до локтя и колени, и потом полил из стакана на нее сбоку. Затем он немного вытер ее чем-то и велел лечь спать. Девочка, мокрая и спокойная, тотчас же заснула, раскинув доверчиво руки, как кукла в коробке, и тогда мальчик подошел сам к Марусе и спросил ее, куда ушла его мать.

— Не знаю, — неожиданно для себя стесняясь, ответила она. — Сейчас она вернется, я думаю, ты пока поиграй, а мне одеться надо.

— Чем играть? — спросил племянник.

Игрушек не оказалось, перерыли всё и нашли только несколько стеклянных ярких пуговиц, пришитых к убогой линялой кофточке. Мальчик спорол пуговицы ножом, отнес их в угол и разложил на полу. Маруся, раскручивая папильотки, смотрела на него в зеленое, как бы заплесневелое зеркальце и с внезапной жалостью и ужасом представила себе жизнь своей сестры с ее толстым, усатым, жарко-румяным мужем, и трели неприятного Нининого голоса по утрам, в невиданной квартире из трех комнат, с ванной, и рожденье этих никому не нужных детей, и пьянство на их крестинах, и всё то, что при них изо дня в день говорилось и делалось. Маруся не хотела замуж. Ее друг сердца — странный, запуганный и очень некрасивый человек — иногда исчезал недели на две, ссылаясь на тоску и она подозревала, что как муж он бы внес в жизнь еще большее уныние и неприятности. Но сейчас она решила его навестить прямо в русской лавке, где он служил месяца два и откуда его уже грозились выгнать. Лавка была недалеко, но Маруся хотела взять детей с собой. Девочка проснулась сама очень скоро и сразу села, как на пружинке. Это была очень хорошенькая девочка, розовая, нежная и большеглазая.

— Смотри, — сказал мальчик и насыпал ей на живот пуговицы. — Если подуть, они ходят, как черепахи.

— Пуговицы? — звонко спросила девочка.

— Кто? — испуганно спросила Маруся.

— Игрушки, — ответил мальчик, и Маруся поняла, что в роскошной квартире Марселя игрушек не больше, чем в ее неприглядной комнате, где никогда не будут праздноваться крестины, где она никогда не думала о детях сестры, но так часто вспоминала свое еще недавнее чудовищно-беспризорное детство, затертое долгим, беспокойным девичеством старшей сестры.

В русской лавке была почему-то распродажа помидоров. Марусин друг, закапанный красным жидким соком, как чьей-то худосочной кровью, перебирал мятые помидоры без всякого толку и болезненно морщился. На тротуаре стояла группа людей, но покупать никто не начинал. В истории Марусиной сестры этот странный, тихий, закапанный человек разобрался неожиданно быстро.

— Ну, и возьмем их себе, — сказал он почти яростно, — отдадим в детский сад, а сами поженимся. Возьми помидорчик, — добавил он для девочки и улыбнулся до ушей. И Маруся вдруг порозовела и оживилась. Она заняла у жениха денег, завернула в газету десяток помидоров, условилась о вечернем свидании и пошла домой, держа на локте круглую девочку и ведя за руку худого мальчишку с синими веками и разбитой губой.

— Это ты на лестнице упал? — спрашивала она быстро. — Ничего, мы переедем в нижний этаж, будешь ходить в школу.

— А мама? — спросил мальчик.

А мама с Сонькой куда-то пропали.

Маруся убрала комнату, нафаршировала помидоры рисом, поджарила их на спиртовке и потом прикрыла их двумя подушками, чтобы дошли. Дети грызли корки и болтали, как птицы. Раза три они принимались спать, но сразу просыпались и срочно подыскивали занятие. Мальчик чистил рукавом девочке ботинки, причесывал и раза два еще вымыл. Маруся ему уже доверяла вполне и на девочку они уже смотрели оба как на произведение искусства и предмет роскоши. К вечеру развернулись события. Сначала пришел продавец помидоров с деревянным паровозом и резиновым негром.

— Ах, — восклицала девочка и прижимала кулачки к груди. Негр лежал у нее на коленях, украшенный Марусиными пуговицами, как это негру и полагается.

— А я машинистом буду, — сказал мальчик непередаваемой русской интонацией беспризорного из советского фильма «Путевка в жизнь».

— Машинистом, — отвечал Марусин жених польщенно и ел сырой рис из обгорелого помидора. — Пальтишко тебе справим по форме, всё как следует.

Потом детей раздели и снова стали мыть девочку. Но тут пришли Сонька и Нина. Сонька была в Нининой шляпе и дико накрашенная, в ушах у нее болталась стеклянная дрянь до плеч. Нина была в новой шляпе, вроде паровозной трубы с помпоном вместо дыма и казалась пьяной. Во всяком случае, вид у нее был странный и счастливый.

— Детей отправляю к отцу, — объявила она. — Поль сейчас мало зарабатывает, дети к отцу поедут, он их принять должен, не могу же я навязать чужих детей постороннему человеку. Извиняюсь, — сказала она и протянула руку закапанному человеку, — вы Марусин знакомый, повлияли бы вы на нее, что ли? Разве так жить можно? Разве ей можно детей доверить?

Сонька хохотала и трясла серьгами. Видимо, она провела сегодня богатый впечатлениями день и ее собственное будущее временно казалось ей лучезарным и интересным, как и Нинино. Голую девочку спешно одели, ахнули, взглянув на часы, и Сонька поклялась на иконку в углу, что довезет детей в Марсель невредимыми. Она взяла девочку на руки и, пошатываясь, стала спускаться с лестницы. Мальчик, шумно дыша, пошел за нею вслед. Паровоз и негра понес он.

Нина, возбужденная и опять в слезах, покричала им что-то с площадки, потом вернулась в комнату, взялась за виски и села к столу.

— С одной стороны изверг с детьми, с другой стороны Павел Петрович, — сказала она трагически. — Он мной безумно увлечен, как Васенька в 19-м году, помнишь, Маруся?

— Разрешите представиться, — вдруг забормотал Марусин друг и нелепо фатовато подхихикнул. — Зовут меня Веньямин Сергеевич. Горошков моя фамилия.

Маруся стояла у дверей, до нее все еще доносился стук на лестнице и пыхтенье.

— А как детей, значит, звать? — спросила она вяло.

Сестра громко всхлипнула.

— Лилечка их звать, — ответила она, — и Федор…

ВИЛЛА «НАДЕЖДА»

Когда инвалид Евгеньев возвращался вечером с работы из Парижа в свое загородное жилище, он проходил каждый раз мимо русской виллы «надежда» и останавливался у забора поговорить с ребенком.

Это был ребенок пяти с половиной лет. Он ходил босиком и смотрел строго. Он был требовательный и настойчивый, и хотя у него, по-видимому, вначале не было никаких игрушек, он мог вдруг захотеть, вот именно, луну. Это был одинокий ребенок, и потому Евгеньев с ним разговаривал по четверти часика по вечерам или даже иногда днем, когда бывал свободен. Он думал, что делает это из жалости или от собственного одиночества, но потом оказалось, что он этого ребенка, неизвестно за что, очень любил. Первый их разговор был такой:

— Ты русский мальчик? — спросил Евгеньев.

Ребенок подошел к забору и медленно влез на приступочку, держась за угловой столбик. Он осмотрел левый пустой рукав Евгеньева и сказал дерзко:

— У тебя одна рука, а у меня две. Но моя рука для тебя была бы всё равно слишком маленькая.

— Не нужно мне твоей руки, — сказал обиженно инвалид, — владей на здоровье. Это маму зовут Надеждой?

— Маму зовут Надя, — ответил мальчик, — а меня — Симеон, а папу — Дима.

Вилла была маленькая и странная. Ее, видимо, задумали как русский барский дом, но потом денег не хватило, что ли. Терраса, очевидно, годилась только для сушки белья, и в комнатах, должно быть, было сыро. На калиточке сверху стояло названье: надежда — с маленькой буквы, и номер — девять.

— Мне тоже будет девять лет, — сказал Симеон и плюнул в Евгеньева. Впрочем, сейчас же оказалось, что он плюнул не в него, а в русского мальчика, шедшего из детского сада. Мальчик был чистенький, в фартучке французского образца и вроде как бы в дворянской фуражечке.

— Подожди, попадешь ты к нам в школу, — крикнул мальчик, подходя к забору сзади Евгеньева, — там таких, как ты, по углам держат.

— Не ссорьтесь, деточки, — забормотал Евгеньев, сталкивая ребенка с приступочки во дворик, — это же бог знает что вы делаете.

Школьник отошел в сторону и засвистел. Симеон запрыгал от злости и запел «Маделон». Школьник, перебивая, запел крикливо, как, вероятно, пели в школьном хоре, про лягушонка. Из окна выглянула женщина в синей повязке на волосах, бледная, сероглазая и очень сердитая.

— Сеня, — закричала она, — иди сюда, негодяй.

Евгеньев поклонился и сконфузился. Дама махнула рукой и скрылась. Но так как на террасе она потом не показалась, сцена, почти без перерыва, продолжалась дальше.

— Я хожу уже к вам в школу, — сказал Сеня хвастливо, — и по углам не стою.

— Только на Закон Божий ходишь, — ответил школьник, — и к батюшке подлизываешься. Симеон, — передразнил он кого-то басом. Сеня подумал.

— Я не подлизываюсь, — шепнул он в сторону Евгеньева, — я верующий.

— А кто ругается? — спросил школьник. — Нет, ты скажи, кто хуже всех ругается?

— А кто один из всех знает «Верую до будущего века, аминь»? — крикнул Сеня.

Евгеньев растерялся и ушел. Но с тех пор Симеон поджидал его сам у забора. Он, вероятно, мог бы вдохновить Нестерова, этот грязный босоногий мальчишка. Особенно когда играл на поганой дудочке с несколькими дырками и смотрел вкось из-за забора на лес. Евгеньев дарил ему шоколад, просил не ругаться и все посматривал с опаской на окна. Надя показывалась редко. Один раз она вышла на дорогу, резко хлопнув калиткой, и было в ее серых глазах и черной лисе, падающей с плеча, что-то такое, отчего у Евгеньева сразу заболело сердце. За ней шел некрасивый человек. У калитки он остановился, перекрестил Надину спину и пошел назад.

— Дима, — предложил Симеон, — я тебе сейчас расскажу что-то интересное. Приду домой и расскажу.

— Не надо, — сказал Дима и скрылся на террасе. Потом он показался в верхнем оконце и уныло постоял, облокотясь неизвестно о что, так как подоконников в доме не было — полное отсутствие цветов и стаканов в окнах было тому порукой.

Однажды Симеон попросил Евгеньева увезти его в Африку.

— Мы будем крестить негров, и они станут белые, — объяснил он.

— Зачем? — удивился инвалид.

— А затем, — хитро прищурился Симеон, — что у тебя вторая рука вырастет, если ты будешь благословлять.

— Куда мне в Африку, дружок? — завздыхал Евгеньев: — зачем ты ко мне с этой рукой всё пристаешь, ей-богу?

— А как ты в гробу руки сложишь? — тихо спросил он Евгеньева.

Странный был мальчик, и что ему было отвечать?

А осенью Симеона приодели. У него появилось синее пальто с якорем и длинные вязаные штаны, его постригли, помыли и ему купили тачку и совок. Он возил тачку боком и нес в вытянутой руке совок, полный дождевых червей. Он играл с червями странно и вдохновенно: он рыл им могилы и закапывал их. Но не успевал он развезти по кладбищу землю в тачке, как из всех свежих холмиков высовывались чистенькие розовые головы червей, и покойники, виляя, выползали на дорожку, на самое видное место. Игра, в общем, была противная и Евгеньеву не нравилась.

— Гробокопатель, — говорил он Симеону, качая головой.

Потом Симеона стали возить в Париж: в цирк, кинематограф и к доктору. Он порозовел и неожиданно очень похорошел. Стал играть нормально: в кегли там, в лошадки, и оплеванный им школьник получил доступ во дворик виллы. Звать себя он попросил Сеней. А Евгеньев вдруг затосковал и начал волноваться. Потом Сеня заболел дифтеритом. Это случилось чуть ли не накануне переезда всей семьи в Париж. Хлопали двери на вилле «надежда», у ворот тесно и неуклюже стояли в грязи две частных машины. Проходил, опустив голову, священник, бывший офицер, вызывали карету «скорой помощи». Евгеньев стоял у калитки часа три, ничего не понимая. Но Симеон никуда не уехал — он умер. И тело утром повезли куда-то в черном высоком автомобиле. Инвалид снова стоял у калиточки, он был пьян и плакал.

— Младенец, — говорил он, снимая шляпу, ветру, — какой был младенец этот Симеон, какие он черные слова говорил, как руку мою жалел, Господи. Да пропади она пропадом, рука.

С террасы бегом спустилась Надя в шелковом ослепительно-синем халатике, она хотела бежать за автомобилем, но не побежала. Она смотрела не серыми уже, а огромными темными глазами мимо забора и кричала.

— Надежда, моя единственная надежда. Всё ведь ради тебя…

И ветер нес ее слова по Медону.

ПЕРВЫЙ СОН

— Это тебе кажется, — сказал сон мальчику. — Это совсем не телега проехала, это гремят пушки, это начинается Полтавский бой.

— Я тоже не думаю, чтобы это была телега, — ответил мальчик, засыпая. — Тут на колесах делают синие ободки из ваты, что ли, и телеги не тарахтят. Это только в книгах пишут: затарахтела телега, но я никогда не слыхал ни одной телеги. Конечно, бывают мотоциклеты, но они воют, как дикие волки. Я их даже часто путаю с волками, когда сплю.

— Спи, спи, не тарахти, — зашептал сон, глядя недоверчиво: дескать, можно ли уже начинать, и, увидя, что рука мальчика вздрогнула, сжимая носовой платок, а потом вдруг стала слабой и прозрачной, засуетился, прячась за портьерой, потому что не хотел терять времени.

Он переоделся учителем из школы, переоделся очень плохо, но главное было в желтеньких усах и в прыщиках на лбу, и он это хорошо понимал. Он налепил себе на лоб слишком много прыщиков, штук на пять больше, и усы сделал слишком яркие, но мальчик обманулся легко и быстро забормотал наизусть какое-то стихотворение про Пьеретту, которая несла на плече кувшин с молоком.

— Нет, — сказал учитель, — ответь мне лучше про Полтавский бой, начиная с того места, где Кутузов пошел бить французов.

— Я еще маленький, — ответил мальчик слащаво. — Я еще не проходил, я еще сам француз.

— А как твоя фамилия? — спросил сон громовым голосом, уже не боясь, что мальчик проснется, и надел на голову кудрявый паричок Петра Великого, но желтые усы оставил.