Цветы под дождем и другие рассказы

— Это машина мистера Рэя. Он у нас в гостях. — В этот момент мистер Рэй вышел из комнаты, притворил за собой дверь и встал рядом с Уильямом. — Ну, вы знаете, — сказал мальчик. — Это он купил Мэнор-хаус.

Улыбка застыла у матери на лице; она не отрываясь смотрела на долговязого незнакомца, внезапно вторгшегося в их дом. Пытаясь заполнить неловкую паузу, Уильям торопливо начал объяснять:

— Мы встретились сегодня днем, и он пришел к нам, чтобы помочь мне… ну, помочь кое с чем…

— Ох… — С видимым усилием мать постаралась взять себя в руки. — Мистер Рэй… вы очень добры…

— Ну что вы, это было сплошное удовольствие, — сказал он своим звучным голосом и спустился по лестнице поздороваться. — Мы же теперь будем соседями.

Он протянул матери руку.

— Да… Да, конечно. — Все еще смущенная, она переложила букет на сгиб левой руки, а правую подала ему.

— А это, должно быть, Миранда?

— Арнольд купил мне новую куклу, — сообщила Миранда. — Ее зовут Присцилла.

— Но… — Мама Уильяма все еще не до конца разобралась в ситуации. — Как же вы познакомились?

Прежде чем мистер Рэй успел ответить, Уильям снова пустился в объяснения:

— Я забыл, что теперь нельзя ходить через парк, а мистер Рэй как раз оказался там. Мы с ним вместе перекусили…

— А как же пастуший пирог?

— Про него я тоже забыл.

По какой-то причине его слова сломали лед, и все они разом улыбнулись.

— Но чай вы, думаю, еще не пили? — спросила мама. — Мы тоже, а мне до ужаса хочется выпить чашечку. Проходите в гостиную, мистер Рэй, а я пойду поставлю чайник.

— Я сам могу это сделать, — выпалил Уильям, бросаясь вниз по ступенькам. — Я подам вам чай.

В кухне он собрал на поднос чашки и блюдца, отыскал жестяную коробку с печеньем, наполнил и включил чайник. Дожидаясь, пока вода закипит, он с удовлетворением перебирал в голове события сегодняшнего дня. Проблема кукольного дома благополучно разрешилась, он теперь знает что делать, и ко дню рождения Миранды все будет готово. Мистер Рэй переезжает жить в Мэнор-хаус и он вовсе не похож на счетную машину, как Уильям опасался; на самом деле это самый славный человек, которого он встречал за последние годы. Нет никакого сомнения, что он разрешит им ходить через парк, как при мисс Притчетт, а когда наступит осень и позолотит листву на деревьях, они снова будут собирать фрукты в старом саду.

Благодаря всем этим мыслям он почувствовал себя так здорово, как не чувствовал уже давно. Чайник закипел, Уильям заварил чай, поставил его на поднос и понес в гостиную. Из детской доносился звук работающего телевизора — его смотрела Миранда, а в гостиной велась оживленная беседа.

— И когда же вы хотите переехать?

— Как можно скорее.

— Вам предстоит большая работа.

— Но и времени у меня предостаточно. Сколько угодно.

Уильям ногой распахнул дверь. Комнату заливали лучи закатного солнца, и в воздухе витало нечто неуловимое, но почти осязаемое. Возможно, взаимная симпатия. Приязнь. И, определенно, восхищение.

Сколько угодно времени.

Они стояли у камина вполоборота к ярко полыхающему пламени, и Уильям мог видеть лицо матери, отражающееся в зеркале над каминной полкой. Внезапно она рассмеялась — он не понял чему — и отбросила назад свои роскошные рыжие волосы, и тут Уильям заметил, что она поразительно преобразилась, — вернулся тот самый тайный свет, которого он не видел со дня смерти отца.

Воображение его помчалось вперед, словно скаковой конь, однако он тут же его обуздал. Нет смысла строить пустые планы. Пусть все идет своим чередом и происходит в свое время.

— Чай готов, — сказал он и поставил на стол поднос. Выпрямившись, он уголком глаза заметил охапку нарциссов, которую мать небрежно бросила на кушетку возле окна. Бумага смялась, а нежные лепестки уже начали вянуть, и Уильям подумал про незадачливого Арнольда, которому оставалось только посочувствовать.

Конец и начало

Том сказал, ни на что особенно не надеясь:

— Ты могла бы поехать со мной.

Илэйн презрительно фыркнула своим хорошеньким носиком.

— Дорогой, ты можешь представить меня трясущейся от холода в замке в Нортумберленде?

— Пожалуй, нет, — честно согласился он.

— К тому же меня никто не приглашал.

— Это не имеет значения. Тетя Мэйбл будет рада видеть новое лицо. Тем более такое очаровательное.

Илэйн была страшно довольна, хотя и постаралась это скрыть. Она обожала комплименты и впитывала их, как промокательная бумага чернила.

— Какая беззастенчивая лесть, — сказала она. — Но вообще-то я злюсь. Мы же собирались поехать на выходные к Стэнфортам. Что прикажешь им сказать?

— Правду. Что мне пришлось укатить на север, на бал в честь семьдесят пятой годовщины моей тетушки Мэйбл.

— Но почему ты обязательно должен ехать?

Уже в который раз он принялся терпеливо объяснять:

— Потому что хоть кто-то из нашей семьи должен там быть, но мои родители на Майорке, а сестра с мужем живут в Гонконге. Я же сто раз тебе рассказывал.

— Я все равно не понимаю, почему ты бросаешь меня одну. Мне совсем не нравится быть одной. — Она одарила его одной из своих самых чарующих улыбок. — Я к этому не привыкла.

— Я ни за что не оставил бы тебя одну, — заверил ее он, — если бы не тетя Мэйбл. Но она совершенно уникальная старушенция, к тому же у нее нет своих детей, и она всегда была к нам очень добра, когда мы были маленькие. Она наверняка приложила немало усилий, чтобы организовать такое масштабное торжество. Весьма смело с ее стороны. И будет страшно невежливо, если я не явлюсь. И вообще, — добавил он, — мне хочется поехать. — А потом: — Ты можешь поехать со мной.

— Я никого там не знаю.

— Ты за пять минут со всеми перезнакомишься.

— Ну уж нет. Ненавижу мерзнуть.

Он решил больше ее не уговаривать. Ему всегда нравилось выходить куда-нибудь с Илэйн и знакомить ее со своими приятелями, на которых она производила неизгладимое впечатление, — от этого самооценка Тома взлетала до небес. С другой стороны, если ей было не особенно весело, она не давала себе труда это скрыть. Бал тети Мэйбл казался в этом смысле рискованным предприятием. Настроение Илэйн зависело еще и от погоды, поэтому если уикенд окажется холодным или дождливым, она, тепличный лондонский цветок, наверняка будет вести себя просто невыносимо.

Вместе они только что поужинали в своем любимом ресторане за углом дома на Кингс-роуд, где у Илэйн была крошечная квартирка. Том протянул руку через стол, на котором стояли кофейные чашки, и накрыл ее ладонь своей.

— Ладно, — согласился он. — Тебе не обязательно ехать. Я позвоню, как только вернусь, и все тебе расскажу. А Стэнфортам передай, что мне очень жаль. Непременно загляну к ним в другой раз.

На следующий день была пятница. Том, заранее договорившись с начальником, закончил работу до обеда и на своей машине покатил по шоссе на север. Апрель выдался дождливый, но дороги были свободны, так что он мог отвлечься и думать о чем угодно. Конечно же, мысли его сразу же обратились к Илэйн.

Они были знакомы три месяца, и, несмотря на то что она частенько выводила его из себя, это была самая очаровательная девушка из всех, что встречались ему за последние несколько лет. Его приятно будоражила ее непредсказуемость, и ей всегда удавалось его рассмешить. Вот почему он пару раз брал ее с собой к родителям на выходные, не рассчитывая, правда, что мама найдет Илэйн такой же очаровательной, какой видел ее он.

— Она чудесная, — сказала мама, с видимым усилием воздержавшись от дальнейших комментариев. Конечно, она же образцовая мать!

Тем не менее Том прекрасно знал, что она думает. В конце концов, ему уже почти тридцать. Пора ему осесть, жениться, подарить матери внуков, о которых она так мечтает. Но хочет ли он жениться на Илэйн? Этот вопрос донимал его уже несколько недель. Возможно, если он отвлечется — от нее в том числе, — это поможет ему принять решение. Он взглянет на их отношения с некоторого расстояния, сможет рассмотреть их так и этак, словно любопытную картину, увидит все в истинном свете. Но для этого надо на время отвлечься от привычной жизни. Том решительно изгнал мысли об Илэйн из головы и сосредоточился на событиях предстоящего уикенда.

Нортумберленд. Кинтон. Бал у тети Мэйбл. Кто там соберется? От его семьи ехал только он, но были ведь и другие родственники. Племянники Неда составляли большую часть младшего поколения их семейства, которое сломя голову носилось по лужайкам Кинтона. В голове он перебрал весь список: Роджер служил в армии, Энн вышла замуж, Нед-младший переехал в Австралию. Китти…

Прибавив газу, он перестроился в другой ряд, чтобы обогнать натужно рычащий грузовик, и внезапно понял, что улыбается. Китти. Она была внучатой племянницей Неда — бунтарка, неизменный вдохновитель их детских эскапад. Китти, которая как-то свалилась из домика на дереве. Китти, организовавшая ночное катание на коньках, когда озеро замерзло. Китти, которая однажды целую ночь просидела на крепостной стене замка, потому что хотела увидеть привидений и доказать другим, что не струсит.

Все они за прошедшие годы смирились с существующим укладом. Кто-то пошел на курсы машинисток и стал секретарем. Кто-то поступил на работу ассистентом к бухгалтеру или адвокату, а потом и сам дорос до этой должности. Кто-то служил в армии. Но Китти не смирилась. В полном отчаянии родители послали ее в Париж учить французский и помогать по хозяйству в семье, где она жила, но после того как Мадам застала ее в страстных объятиях Мсье, из дома ее — по всеобщему мнению несправедливо — сразу же выгнали.

«Немедленно возвращайся домой», — было написано в телеграмме, которую отправила ей разъяренная мать, но Китти не вернулась. Со случайными попутчиками она уехала на юг Франции, где познакомилась с совершенно неподходящим — опять же, по всеобщему мнению — мужчиной.

Звали его Теренс. Он был грубый, неотесанный ирландец из графства Корк и управлял в Сан-Тропе небольшой компанией, предоставлявшей напрокат яхты. Некоторое время Китти работала вместе с ним, а потом привезла Теренса в Англию знакомить с родителями. Они, конечно, были против и стояли насмерть, так что случилось неизбежное: Китти вышла за него замуж.

— Но почему? — спросил Том у своей матери, когда та сообщила ему эту невероятную новость. — Он же просто забулдыга. Что за муж из него выйдет? С какой стати она вышла за него?

— Понятия не имею, — ответила мать. — Ты знаешь Китти лучше меня.

— На нее всегда можно было действовать только пряником, — заметил Том, — но не кнутом.

— Жаль, что ее родители этого не поняли, — сказала мать.

Однажды, возвращаясь в Лондон после выходных, проведенных в Сассексе, он заехал повидаться с Китти и ее мужем; они жили в лодке на Хэмбл-ривер, и Китти была беременна. И лодка, и сама Китти выглядели так, будто еле-еле держатся на плаву, так что Том, ничего такого не планировавший, пригласил Китти вместе с мужем где-нибудь поужинать. Вечер прошел ужасно. Теренс немедленно напился, Китти трещала без умолку словно заведенная, и Тому не удалось промолвить ни словечка. Он выслушал ее, заплатил по счету, помог Китти затащить Теренса обратно на борт и уложить в койку. Потом он распрощался с ней, сел в машину и поехал в Лондон. Позднее ему сказали, что она родила мальчика. Больше они не виделись. Пожалуй, Том опасался оказаться втянутым в ее дела.

Однажды, когда он был еще совсем молоденьким юношей, Мэйбл сказала, что Тому стоило бы жениться на Китти. Идея показалась ему смехотворной, отчасти потому, что Китти была ему как сестра, отчасти потому, что мысль о женитьбе его сильно смутила — в девятнадцать лет мало кто всерьез размышляет о серьезных отношениях и о браке.

— Почему ты так говоришь? — спросил он Мэйбл, удивленный тем, что она решила обсудить с ним столь деликатную тему.

— Ты единственный человек, с которым она считается. Если ты говоришь ей что-то сделать, или наоборот, не делать, она слушается. Конечно, родители никогда толком не умели с ней обращаться. Она могла бы многого добиться, если бы они позволили ей идти своим путем.

— Она такая непоседа, что у меня просто не хватит сил за ней поспевать, — сказал Том.

Он вот-вот должен был ехать в Кембридж, и шестнадцатилетняя вертушка-кузина никак не вписывалась в его планы. Ему хотелось завести роман с женщиной постарше, более изящной и сексуальной, — иными словами, найти кого-нибудь поинтересней.

— Она не всегда будет такой, — заметила тетя Мэйбл. — Со временем она станет красавицей.

— Поживем увидим.

Дорога серой лентой разворачивалась перед ним. Он миновал Ньюкасл и теперь катил по просторам Нортумберленда. Потом съехал с шоссе и двинулся вперед по грунтовке, обсаженной буками, которая бежала между заросших вереском холмов с маленькими деревушками. День клонился к вечеру. Солнце садилось, полыхая розовым сиянием и заливая малиновым изнанку тяжелых дождевых облаков, между которыми кое-где проглядывало аквамариновое небо дивной прозрачной чистоты.

Наконец он добрался до Кинтона, объехал приземистое квадратное здание церкви, и перед ним открылась главная улица. Низенькие домики, магазинчик и пивная. Самая обычная деревушка, но в конце улицы, за мощенным булыжником подъемом возвышалась арка ворот, а за ними начиналась окруженная крепостной стеной усадьба размером с поле для регби, на другой стороне которой стоял замок: четырехэтажный, квадратной формы, с башнями, напоминающими перечницы, — романтический, загадочный, волшебный.

Жилище той самой тетушки Мэйбл.

Старшая сестра отца Тома, страстная любительница лошадей, не слишком красивая и прагматичная до кончиков ногтей, она, казалось, была обречена на участь старой девы. Однако, когда ей было около тридцати, любовь — ну или что-то весьма похожее — внезапно вторглась в ее жизнь. На соревнованиях по выездке в Бэйсингстоке она познакомилась с Недом Киннертоном, согласилась выпить с ним по кружке пива в павильоне и через месяц вышла замуж.

Члены семьи не знали, радоваться или печалиться по поводу этого брака. По всему Гемпширу надрывались телефоны, всем не терпелось обсудить последние новости.

Разве не здорово, что она наконец нашла себе мужа.

Он ее вдвое старше.

Ей придется жить в громадном неотапливаемом замке в Нортумберленде.

Это его фамильный замок. Принадлежит Киннертонам уже много поколений.

Только представьте тамошние зимы! Надеюсь, они не пригласят меня пожить у них.

Но Мэйбл полюбила Кинтон так же крепко, как любил его Нед. Бог не благословил их брак потомством, что было весьма печально, ведь они могли бы стать прекрасными родителями, однако, словно пытаясь хотя бы отчасти компенсировать ошибку природы, полчища племянников и племянниц со всей страны на каникулы слетались в имение Неда и Мэйбл и полностью захватывали замок. Мэйбл ничего не имела против — только бы дети не обижали ее животных. Им предоставлялась полная свобода, и они карабкались на крепостные стены, спали в палатках под раскидистым кедром, играли во взятие крепости, выливая воображаемое кипящее масло через бойницу над парадной дверью, купались в заросшем камышами озере позади замка, вырезали себе из прутьев лук и стрелы и падали с деревьев.

После смерти Неда все ждали, что Мэйбл уедет из Кинтона. Однако единственный родственник мужского пола, на которого можно было переложить ответственность за поддержание замка в надлежащем виде, переехал жить в Австралию и неплохо там устроился, поэтому Мэйбл осталась. Необязательно отапливать все комнаты, сказала она и заперла чердачный этаж, а лестничную клетку отгородила старым одеялом. Хорошо, когда друзьям есть где посидеть, — и кухня перекочевала из подвала, больше напоминающего подземелье, на первый этаж, и в ней даже появился технический лифт, который, правда, никогда не работал. В остальном жизнь текла так же, как прежде. В доме по-прежнему было много детей — они уже стали подростками и продолжали расти не по дням, а по часам. По-прежнему на длинном столе красного дерева накрывались обильные трапезы. По-прежнему везде крутились собаки, полыхал огонь в каминах и пылились заткнутые за рамы зеркал фотографии с обтрепанными уголками.

Кинтон. Конец пути. Машина медленно одолела мощеный подъем, проехала под аркой ворот. На них висела дощечка с объявлением: «Замок находится в частной собственности, и в нем сейчас живут. Желающие могут его осмотреть, но въезд на машинах запрещен. Пожалуйста, постарайтесь не пугать собак».

Сразу за воротами начиналась просторная слегка неухоженная лужайка. Дорога разделялась и огибала ее с двух сторон, а потом смыкалась снова у величественного парадного входа. Стены, окружавшие усадьбу, некогда были частью укреплений замка; в трещинах каменной кладки росли дикая валериана и желтофиоли, которые насеивались самостоятельно и на следующий год снова цвели.

Замок казался безлюдным. Том припарковал машину у подножия лестницы, заглушил мотор и вылез из салона. Вечерний воздух был сладок и свеж, после Лондона ему показалось, что на улице немного холодновато. Том поднялся по ступеням, толкнул дверь с массивным кованым запором, и она медленно распахнулась внутрь, зловеще скрипнув, словно в фильме ужасов. За ней начинался громадный промозглый холл с высокими потолками. Полы, выложенные камнем, великанский камин, по обеим сторонам от него старинные, покрытые пылью рыцарские доспехи, а над каминной полкой такие же старинные скрещенные мечи. Том пересек холл и прошел через еще одни двери, словно оставив позади мрачное средневековье и вступив в театральную декорацию в стиле итальянского возрождения.

Когда ребенком он впервые оказался в Кинтоне, рассчитывая обнаружить там лишь бесконечную путаницу коридоров и крошечные комнаты, отделанные панелями темного дерева, то был потрясен его пышным убранством. Он, правда, рассчитывал пожить в средневековом замке, так что испытал легкое разочарование. Позднее Нед объяснил ему, что в викторианскую эпоху прежний владелец замка женился на одной богачке, которая согласилась на этот брак при условии, что ей дадут карт-бланш на переделку всех интерьеров. Очарованный, владелец дал согласие, и новобрачная потратила пять лет и немалую сумму денег на то, чтобы превратить Кинтон в образчик псевдоренессансной роскоши.

Часть стен снесли. Архитекторы разработали и построили гигантскую спиральную лестницу, проложили новые просторные коридоры, расширили оконные проемы, придав им форму арки. Ремесленники всего графства ковали решетки, полировали мрамор, вырезали каминные доски и сооружали массивные величественные распашные двери для всех парадных помещений.

Из Флоренции прибыл художник-итальянец, который должен был расписывать потолки; он же расписал и будуар наследницы, изобразив на одной из стен фреску с оптической иллюзией: комната как будто открывалась на средиземноморскую террасу, где стояли вазоны с алыми геранями, а вдалеке плескались бирюзовые волны.

После завершения строительных работ молодожены еще полгода не могли въехать в замок: надо было подобрать обои, развесить занавеси, постелить повсюду ковры. Мебель — старинная и новая — постепенно занимала свои места. Портреты Киннертонов развесили на стенах столовой. Семейные реликвии поместили в застекленные витрины. Диваны и кресла заново обили и украсили подушками из сотканного вручную китайского шелка.

Однако с той поры расточительности и помпы в Кинтоне практически ничего не менялось. Мебель не обновлялась, хотя время от времени отдельные предметы отдавались в починку: что-то надо было подклеить, что-то заштопать. На окнах висели те же портьеры из выгоревшей красной парчи. Протертые ковры так и лежали в длинных коридорах. Обивка на диванах потеряла всякий вид и узоры на ней стали почти неразличимы, кроме того, она была густо покрыта собачьей шерстью. В гостиных топили камины, однако в коридорах и спальнях, куда почти не проникал солнечный свет, стоял леденящий холод. В подвале скрывался чудовищных размеров котел, и иногда посреди зимы Мэйбл в порыве расточительности могла его включить — тогда от пузатых громоздких радиаторов начинало распространяться едва уловимое тепло, однако большую часть времени они стояли холодные как ледышка.

В доме заметно пахло плесенью — такой родной привычный запах. Том взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, едва касаясь перил из красного дерева, отполированных до блеска прикосновениями нескольких поколений владельцев замка, точно так же проводивших по ним рукой. Он остановился наверху на широкой лестничной площадке и прислушался. Никаких отчетливых звуков слышно не было, однако стены, казалось, что-то нашептывали ему на ухо; он чувствовал, что Мэйбл где-то поблизости.

Он громко позвал ее по имени.

— Том! Я здесь.

Она была в библиотеке — стояла в фартуке и шляпке, как всегда в окружении преданных собак, разбросанных газет и обрезков цветочных стеблей. В антикварной китайской чаше она сооружала букет из побегов дикой вишни, желтой форсайтии и громадных желтых махровых нарциссов.

— О дорогой!