Собрание сочинений в десяти томах. Том первый. Стихотворения

13

Сладко под мягкой стопой весенний почувствовать клевер         Или нежной рукой гладить ягненка волну. Сладко — в новом цвету увидать ожившие ветви,         После — зеленой листвой тешить тоскующий взгляд, Слаще — цветами грудь украшать пастушке, ласкаясь,—         Но не приносит мне май радости этой тройной.

14

Я уподоблю страну наковальне; молот — правитель,         Жесть между ними — народ, молот сгибает ее. Бедная жесть! Ведь ее без конца поражают удары         Так и сяк, но котел, кажется, все не готов.

15

Тронул толпу пустодум, и приверженцев много собрал он;         Умный отыщет, увы, любящих мало друзей. Лик чудотворных икон нередко написан прескверно:         Там, где искусство и ум, — чернь и слепа и глуха.

16

Стал повелителем тот, кто о собственной выгоде помнил,—         Мы предпочли бы того, кто бы и нас не забыл.

17

Учит молиться беда, говорят. Захочешь учиться —         Съезди в Италию: там всякий приезжий в беде!

18

Ну и толпа в этой лавке! Все время деньги считают,         Весят, вручают товар. Чем же торгует купец? Нюхательным табаком! Да, здесь познал себя каждый:         Все черемицу берут без предписанья врача.

19

Дожем в Венеции стать может каждый патриций, и каждый         С детства поэтому строг, чинен, изящен и горд. Вот почему так нежны у католиков здешних облатки:         То же тесто попы в плоть претворяют Христа.

20

Два древнегреческих льва стоят у стен Арсенала:         Рядом с ними малы башня, ворота, канал! Если б явилась Кибела — они бы впряглись в колесницу,         Мчалась бы Матерь богов, радуясь слугам своим. Но неподвижно и грустно стоят они: новый, крылатый         Кот здесь мурлычет; его город патроном зовет,

21

Странствует всюду паломник, но только найдет ли святого?         Сможет ли ныне иль впредь он чудотворца узреть? Нет, уж не те времена! Найдешь ты одни лишь останки:         Всё, что хранится в церквах, — череп да кучка костей. Все мы паломники, все, кто в Италию жадно стремится:         Только истлевшую кость благоговейно мы чтим.

22

О дожденосец Юпитер, сегодня ты к нам благосклонен,         Ибо немало даров сразу ты нам ниспослал: Дал ты Венеции пить, дал земле зеленые всходы,         Книжечке этой моей несколько дал эпиграмм.

23

Лейся сильней! Напои лягушек в мантиях красных,         Жаждущий край ороси, чтобы капусту родил. Только мне в книжку воды не налей! Пускай уж в ней будет         Чистый арак; а пунш всяк себе сварит на вкус.

24

Церковь — Святой Иоанн на Грязи; всю Венецию нынче         Можно по праву назвать Марком Святым на Грязи.

25

Видел ты Байи? Так, значит, ты знаешь море и рыбу.         Здесь же — Венеция, здесь лужи узнал ты и жаб.

26

«Ты еще спишь?» — «Помолчи, не мешай мне спать! Ну, проснусь я,—         А для чего? Ведь кровать хоть широка, да пуста! Если ты спишь один — для тебя Сардиния всюду,         Тибур — везде, где тебя милая будит, мой друг!»

27

Часто все девять меня манили (я муз разумею),         Я ж их призыву не внял: льнул я к любимой моей. Ныне любовь я покинул, меня же покинули музы.         Глядя в смятенье вокруг, нож иль веревку ищу. Впрочем, богов на Олимпе не счесть! И ты мне спасенье,         Скука! Тебя величать следует матерью муз.

28

Спросишь, какую подругу хочу я? Какую хотел я,         Ту и нашел; значит, я многое в малом обрел. На берегу собирая ракушки, в одной отыскал я         Маленький перл, и его нынче на сердце храню.

29

Часто я рисовать и царапать на меди пытался,         Маслом писал иль рукой глину сырую давил, Но, без усердья трудясь, не сумел ничему научиться,—         Только один свой талант усовершенствовал я: Дар по-немецки писать. И на это негодное дело         Я, несчастный поэт, трачу искусство и жизнь.

30

Нищенки, лица закрыв, прелестных держат младенцев,         Вот что значит — уметь к сердцу мужскому воззвать! Каждый, увидев мальчонку, иметь захочет такого,         Каждый, не видя лица матери, хочет ее.

31

Хочешь ты тронуть меня, попросив для ребенка? — Не твой он!         Тронула та лишь меня, что родила моего!

32

Встретив меня на ходу, ты губки лижешь. Зачем же?         Мне говорит твой язык, как бы он славно болтал.

33

Учится немец усердно любому искусству и в каждом         Выказать может талант, если возьмется всерьез. Лишь стихотворству никто не желает учиться — и пишут         Хуже нельзя; по себе мы это знаем, друзья.

34 а

Часто вы, боги, себя зовете друзьями поэта;         Множество нужд у него — скромных, но все-таки нужд: Дом ему дайте уютный, и стол повкуснее, и вина,—         Может нектар оценить немец не хуже, чем вы. Дайте пристойный костюм и друзей для приятной беседы,         На ночь — подружку, чтоб ей был он желанен и мил. Эти пять естественных благ мне нужнее всех прочих.         Дайте мне языки — древние, новые — знать, Чтобы народов дела и былые судьбы я понял;         Дайте мне ясным постичь чувством искусства людей. Дайте почет у народа, у власть имущих — влиянье,—         Все, что у смертных еще принято благом считать. Впрочем, спасибо вам, боги! Меня вы уж раньше успели         Сделать счастливым, послав самый прекрасный ваш дар.

34 б

Да, средь немецких князей мой князь не из самых великих:         Княжество тесно его и небогата казна; Но если б каждый, как он, вовне и внутри свои силы         Тратил, то праздником жизнь немца средь немцев была б. Впрочем, зачем я славлю того, кого славят деянья?         Да и подкупной моя может казаться хвала, Ибо дал он мне то, что нечасто великие дарят:         Дружбу, доверье, досуг, дом, и угодья, и сад. Всем я обязан ему; ведь я во многом нуждался,         Но добывать не умел — истый поэт! — ничего. Хвалит Европа меня, но что дала мне Европа?         Я дорогою ценой сам за стихи заплатил. Немцы мне подражают, охотно читают французы;         Лондон! Принял как друг гостя смятенного ты. Только что пользы мне в том, что нынче даже китаец         Вертеров пишет и Лотт кистью на хрупком стекле? Ни короли обо мне, ни кесари знать не желали;         Он лишь один для меня Август и мой Меценат.

35

Жизнь одного человека — что значит она? И, однако,         Тысячи станут судить каждый поступок его. Значат стихи еще меньше. Но тысячи будут ругать их         Иль восхищаться. Мой друг! Жить и писать продолжай.

36

Фрески, картины везде! До чего же меня утомили         Перлы искусства, что здесь в каждом хранятся дворце. И средь таких наслаждений порой нужна передышка,         Ищет живой красоты мой притупившийся взгляд. Комедиантка! в тебе я узнал мальчуганов прообраз —         Тех, что Беллини писал с крыльями, радуя взор, Тех, что послал жениху Веронезе доставить бокалы         К свадьбе, где гость пировал, воду считая вином.

37

Словно искусным резцом, изваяно стройное тело;         Словно оно без костей, гнется, как в море моллюск. Все в нем — суставы, все — сочлененья, все в нем прелестно,         В меру оно сложено, гибко без меры оно. Я изучил человека, и рыб, и зверей, и пернатых,         Знаю рептилий — они чудо природы вполне, Но удивляюсь тебе, Беттина, милое чудо:         Ты — все вместе, и ты — ангел, помимо всего.

38

Ножки, дитя, к небесам поднимать не надо: Юпитер         Смотрит, и зорок орел, и Ганимед разозлен.

39

Ножки тяни к небесам беззаботно! Мы поднимаем         Руки в молитве; но ты все же безгрешней, чем мы.

40

Гнется шейка твоя. Удивляться тут нечему: часто         Держит она всю тебя; малый твой вес ей тяжел. Мне ничуть не претит наклоненная набок головка:         Груз прекрасней вовек шейку ничью не сгибал.

41

Так неясных фигур произвольным сплетеньем смущает         В мрачности адской своей Брейгель мутнеющий взгляд. Так, резцом воплотив Иоанна видения, Дюрер,         Сливший сверчков и людей, здравый рассудок мутит. Так поэт, что воспел сирен, кентавров и сфинксов,         Слух удивленный пленял и любопытство будил. Так нас тревожит сон, когда снится, что, взявшись за дело,         Мы преуспели и вдруг все расплывется, как дым. Так и Беттина, когда ей руки служат ногами,         Нас смущает — и вновь радует, на ноги встав.

42

Что ж, с удовольствием я отойду за черту меловую:         Просит так кротко меня, сделав «боттегу», дитя.

43

«Ах, да что же он делает с нею! Господи боже!         Так только свертки белья носят к фонтану стирать! Право, она упадет! Нет мочи! Идем же! Как мило!         Глянь, как стоит! Как легко! Все улыбаясь, шутя!» Ты, старушка, права, восхищаясь моею Беттиной:         Краше от этого мне кажешься ты и сама.

44

Что бы ни делала ты, все нравится мне. Но охотней         Я смотрю, как отец в воздух швыряет тебя. Миг — ты летишь кувырком, и вот, как ни в чем не бывало,         Сделав смертельный виток, снова бежишь по земле.

45

Бедности, горя, забот морщины расправились разом,         Стали все лица светлей, будто счастливцы вокруг. Нежно тебя по щеке корабельщик растроганный треплет,         Каждый хоть туго, но все ж свой открывает кошель, Венецианцы тебе подают, плащи приподнявши,         Будто бы просишь у них ради Антония ты, Ради Христовых ран, ради сердца Девы Марии,         Ради огненных мук, душам грозящих в аду, Весело всем, кто тебя окружает толпою, — мальчишкам,         Нищим, купцам, морякам: все они дети, как ты.

46

Да, ремесло поэта приятно, но очень накладно:         Книжечка эта растет — тают цехины меж тем.

47

«Скоро ль конец? Иль совсем помешался ты от безделья?         Книга — девчонке одной? Тему найди поумней!» Что ж, подождите: начну воспевать могучих монархов,         Ежели их ремесло лучше пойму, чем теперь. Ну, а пока я пою Беттину: нас тянет друг к другу,         Ибо от века сродни были фигляр и поэт.

48

«Козлища, встаньте ошую! — судья укажет грядущий.—         Вам же, овечки мои, стать одесную велю». Но остается еще надежда, что он напоследок         Скажет разумным: «А вы встаньте пред ликом моим».

49

Знаешь, как сделать, чтоб я писал и писал эпиграммы         Сотнями? Нужно меня с милой моей разлучить.

50

Ох, до чего не люблю я поборников ярых свободы:         Хочет всякий из них власти — но лишь для себя. Многим хочешь ты дать свободу? — Служи им на пользу!         «Это опасно ли?» — ты спросишь. Попробуй-ка сам!

51

Блага желают цари, демагоги желают того же;         Но ошибаются все: люди они, как и мы. Ведомо нам, что желанья толпы ей самой не на пользу.         Но докажи нам, что ты знаешь, чего нам желать!

52

Следует в тридцать лет на кресте распинать пустодума:         Станет обманутый лгать, лучше узнавши людей.

53

Франции горький удел пусть обдумают сильные мира;         Впрочем, обдумать его маленьким людям нужней. Сильных убили — но кто для толпы остался защитой         Против толпы? И толпа стала тираном толпы.

54

Жил я в безумное время и общей судьбы не избегнул:         Стал неразумным и сам, как повелело оно.

55

«Мы ли не правы, скажи? Без обмана возможно ли с чернью?         Сам погляди, до чего дик и разнуздан народ!» Те, что обмануты грубо, всегда неуклюжи и дики;         Честными будьте и так сделайте диких — людьми!

56

Часто чеканят князья свой сиятельный профиль на меди,         Чуть лишь ее посребрив. Верит обманутый люд! Глупость и ложь пустодум печатью духа отметит,—         Можно без пробного их камня и золотом счесть.

57

«Эти люди безумны», — твердят о пылких витиях,         Тех, что по всем площадям Франции громко кричат. Да, безумны они, но свободный безумец немало         Мудрого скажет; меж тем рабская мудрость нема.

58

Долгие годы вся знать говорила лишь по-французски;         Кто запинался чуть-чуть, тех презирала она. Нынче с восторгом народ язык французов усвоил.         Что же сердиться теперь? Вы добивались того!

59

«Будьте немного скромней, эпиграммы!» — «В чем дело? Мы только         Надписи; в книге «Весь мир» мы — лишь названия глав».

60

Бог в холстине Петру явил нечистых и чистых         Тварей; и книжка моя их же являет тебе.

61

Ты не можешь понять, добра или зла эпиграмма.         Шельма она: не узнать, что у нее на уме.