Сюрприз в рыжем портфеле (сборник)

— Конечно, читал. Но лучше бы, если бы не читал. Тогда бы я не стал с ней сморить.

— А ты любишь литературу?

— Книги — да, литературу — нет…

— Это какую же литературу?

— Школьный предмет.

— Ага, понятно, — сказал Костя. — А о чём же ты спорил с учительницей?

— Я сказал, что Онегин человек исключительный, а она говорит: «Неправильно, — типичный. Типичный русский дворянин!» Я сказал, что Онегин был образованный человек, а она отвечает: «Нет, его обучали всему шутя»… Тогда я говорю, что если так, то и сам Пушкин был малообразованный: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». Кто — мы? Значит, и себя Пушкин причислял ко всем?

— Ну, и что Нолик сказала?

— Нолик? Она стучала карандашом по столу, требовала, чтобы я всегда говорил только то, что она на уроке рассказывает…

Сестре стало жаль брата, и она попыталась его успокоить:

— Хватит расстраиваться. Дело не поправишь. Лучше отдохни.

— А как и отдохну, если завтра у нас сочинение будет? И опять об Онегине…

— Об Онегине? — оживился Костя. — И думал, о ком-нибудь ещё. А об Онегине, Федя, я тебе написать могу. Прямо сейчас, а ты заучишь. Верная пятёрка будет, Вера, Федя, ручку и бумагу.

Федя неуверенно шил ручку и стал ждать, но совсем понимая предложение Ромашкина. А тот сосредоточенно уставился в потолок и начал диктовать:

— Онегин — это типичный тип русского дворянина начала XIX века. Его ярко описал А. С. Пушкин, который был типичным писателем того же времени. Онегин вёл жизнь, типичную для своего круга, к которому принадлежали дворяне, которые были против народа, который их ненавидел за эксплуатацию, против которой всегда выступал А. С. Пушкин…

Костя перевёл дух. Люся Мила сказала:

— К чему эта дикость?

Костя развёл руками:

— Какая дикость? Здесь всё насмерть правильно, Федя, я продолжаю… Онегина учили гувернёры, так что серьёзного образования он не имел (не говоря о политехническом), образование в то время не было поставлено так, как сейчас, а совсем по-другому. Пушкин писал: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», Ах, если бы он учился в наше время!

Костя остановился, подумал и сказал сам себе:

— Вроде всё как надо… И ни к чему не придерёшься… Диктую дальше: в лице Онегина Пушкин развенчал русское бытовое проявление байронизма, который был тогда в моде, которую придумал Байрон, который всем известен как поэт, который… Пушкин показал всю внутреннюю пустоту и несостоятельность образа Онегина.

Когда Костя закончил диктовать сочинение, Люся Мила снова возмутилась:

— Но ведь это же всё-таки, извини меня…

— …глупость, — заранее согласился Костя.

— Тогда для чего она?

— Для пользы дела, Люсенька.

Люся пожала плечами.

— Эксперимент, дорогая. Посмотрим, как всё это поймёт Нолик…

Люся-Мила проводила Костю до дверей.

— Завтра зайдёшь за мной? Отсюда поедем?

— Да, — сказал Костя, но тут же спохватился: — Совсем забыл. Завтра же воскресенье, я в «Глобусе». Придумываем новую программу.

— Какую?

— Милочка, это секрет. Клубная тайна. Решим так: если я в «Глобусе» задержусь, то ты приезжай к шести на угол Первой Встречной.

VI. В царстве крахмальных накидок

Менделеев и менделисты

Что такое «термоизолировать ноги»?

Дом Оглоблиной находился в тихом зелёном переулке, недалеко от Первой Встречной.

От калитки через небольшой садик к крыльцу шла дорожка, обрамлённая пионами.

На крыльце справа и слева от дверей, как львы у дворцовых подъездов, лежали два рыжих кота.

Хозяйка встретила гостей традиционным торжественным визгом:

— А-а-а-а! Проходите!

Костя и Люся-Мила сделали несколько шагов и оказались в царстве фикусов, крахмальных накидок, ковриков и настенных фотографий. Посредине комнаты хрусталём и винными бутылками мерцал праздничный стол.

— Садитесь, отдыхайте, — пригласила Оглоблина. — Могу дать посмотреть альбом. Тут некоторые товарищи запаздывают. Пришли пока только Свинцовские.

Из соседней комнаты послышался густой баритон:

— Да-да… э-э-э… Мы здесь. — И вслед за тем, слегка пригнувшись навстречу Люсе-Миле и Косте, вышел Свинцовский в неизменном белом кителе. — Доброго здоровья, — пророкотал он.

Потом показалась его жена Милица Георгиевна — высокая, худая, черноусая женщина.

Свинцовский попал в УКСУС, как и Чарушин, потому, что больше ему попадать было некуда. Но пришли они сюда разными путями. Чарушина Груздев взял сам по своей воле, а Свинцовского сюда направили сверху. С ним постунили так, как поступают с шахматной фигурой, которая на доске оказалась вдруг лишней, только мешает. Снять её нельзя, остаётся один выход — задвинуть на спокойную клетку. Такой клеткой и оказалась канцелярия УКСУСа.

А до неё? О, до неё Свинцовский занимал очень важные клетки.

Жизнь его — это феерический излёт и катастрофическое падение.

Взлёт начался в первые послевоенные годы, когда он работал председателем мосткома небольшой фабрики Случилось так, что Свинцовский выступал однажды на митинге, на котором присутствовал человек высокого положения.

Человек высокого положении ростом был тоже высок и любил себе подобных. Он обожал солидность. А Свинцовский был её воплощением: высокий, прямой, чуть лы соватый, нос горбинкой, выражение лица серьёзное и в голосе — легированная сталь.

Когда Свинцовский, заканчивая чтение речи, перешёл на «Да здравствует!», человек высокого положения легонько толкнул председательствующего и, кивнув в сторону оратора, спросил:

— Кем он работает?

— Предместкома мебельной фабрики…

— Поручите ему в конце зачитать приветствие, — сказал гость.

Свинцовский прочитал приветствие блестяще как диктор первой категории. Поэтому, уезжая, гость бросил вскользь:

— Этот человек с перспективой. Его надо выдвигать.

Старт был дан! Через месяц Свинцовский — секретарь парткома, потом предрайисполкома, затем он кричит «ура!» в качестве предгорсовета, а дальше провозглашает здравицы уже одним из руководителей области.

Хорошо, если в руках бумажка! Тогда можно делать всё: приветствовать спортсменов, выигравших кубок, открывать заседания, произносить тосты.

Хуже чувствовал себя Свинцовский, когда пальцы его не осязали никакого папируса. Например, при вручении грамот. Надо было сказать: «По поручению Исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся вручаю вам грамоту, поздравляю и надеюсь…»

Но эта фраза у Свинцовского как-то не получалась. Все слова он знал, а вместе их сложить не мог. И выходило бог знает что: «По поручению горсовета… э-э-э… комитета депутатов… исполкома…»

Поэтому грамоты вручал обычно не Свинцовский, а его заместитель.

В беседах Свинцовский был всегда немногословен и на вопросы типа «почему?» и «отчего?» отвечал кратко и убедительно: «Положено» или «Не положено». Иногда ещё говорил: «Есть такое мнение».

Разговорчивым он становился только после принятия горячительного. Однажды, находясь в таком приподнятом состоянии, он позвонил в редакцию городской газеты.

— Зачем вы напечатали статью о Менделееве? Или вы ничего не знаете о менделистах? Они плохие люди.

В редакции согласились, что менделисты — плохие люди, но сказали, что Менделеев к ним никакого отношения не имеет. Этот разговор распространился по городу как анекдот и доставил Свинцовскому немалые неприятности. Своего потолка Свинцовский достиг в начале 1953 года, а потом пришло другое время, и он начал терять высоту, спускался всё ниже, пока наконец не приземлился в УКСУСе начканцем.

Конечно, пост начканца не очень гармонирует с монументальной внешностью Свинцовского. Но где знают об этой скромной должности? Только в УКСУСе.

В остальных местах Свинцовского по-прежнему принимают за высокого начальника, и швейцары почтительно распахивают перед ним стеклянные двери.

О своей канцелярии и УКСУСе Свинцовский предпочитает нигде не упоминать. Если незнакомые люди, — например, отдыхающие в санатории — любопытствуют: «Где вы работаете?» — Свинцовский отвечает: «В почтовом ящике…»

Вопросов, разумеется, больше не бывает.

Зато жена Свинцовского никогда не делает тайны из своей работы. Она говорит:

— Я — директор «Фивопроса». Филиала Академии воспитания и просвещения.

… Когда пришли Гречишникова и Ферзухин, к потолку взлетела пробка от шампанского. Торжество началось.

Гости стали энергично уничтожать салат и атлантическую селёдку.

— Люблю салат, — сказал Свинцовский.

— Витамин, — уточнил Ферзухин.

— Травка, — добавила Гречишникова.

— Мы, городские жители, так мало едим витаминов, — заметила Свинцовская.

— И даже не знаем, как они растут, — продолжила Оглоблина.

Эта мысль Оглоблиной понравилась, и она решила её развить:

— Вот я, например, попроси меня рассказать, как растёт, допустим, гречиха, — убей, не скажу.

Костя Ромашкин сокрушённо покачал головой:

— Ай-яй-яй. А как это совместить с дипломом сельхозинститута?

— Очень свободно, — сказала Оглоблина. — Во-первых, институт я закончила двенадцать лет назад, а во— вторых, уклон у меня экономический…

В комнату вбежала девочка лет пяти дочка Оглоблиной. Внимание взрослых мгновенно переключилось на ребёнка, и неприятный разговор угас.

— Аллочка, садись за стол, — сказала Оглоблина.

— А я недавно кушала. Когда ты уходила.

— Не обманываешь? Как мы условились с тобой?

Аллочка забралась на диван и стала листать журнал. Взрослые продолжили разговор.

— Вы много времени отдаёте воспитанию дочки? — спросила Люся-Мила Оглоблину.

— Да, я очень люблю воспитывать.

— Воспитание — это главное, — бесстрастно произнесла Свинцовская. — Это краеугольный камень, который призван служить инструментом формирования подрастающего поколения.

— Камень… э-э-э… инструмент, понимаете ли… — гудел вслед за супругой Свинцовский.

— Милица Георгиевна, а чем занимается сейчас «Фивопрос», если, конечно, это не секрет? — спросил Костя.

Свинцовская стала ещё серьёзнее.

— Наш филиал, — начала она с расстановкой, не спеша, — решил уже много проблем. Несколько работ подготовил кабинет по изучению творчества Макаренко.

— Есть такой? — спросил Ромашкин.

— Да. Там четыре сотрудника…

— И что же они делают?

— Они читают Макаренко и пишут о его методе…

— Но, по-моему, Макаренко всё сам за себя написал, — возразил Ромашкин. — Он, в общем, владел пером…

— Но он был писатель, следовательно, писал не по-научному.