Во имя справедливости

— Очень жаль, — отрезала Сэнди. — Скоро поймешь. А сейчас я не хочу выяснять отношения.

— Но…

— Мне пора. Я уже обо всем поставила тебя в известность.

— Очень мило с твоей стороны, — буркнул Кауэрт. — Спасибо большое.

— Мы поговорим об этом позже. Если нам вообще есть о чем говорить, потому что обсуждать тут больше нечего.

«Ну конечно, — подумал Кауэрт. — Ты ведь уже обсудила с адвокатами и с социальными работниками, как от меня избавиться!»

В глубине души он знал, что несправедлив к бывшей жене, но сейчас ему больше нравилось считать ее законченной стервой.

— Ты здесь больше ни при чем, — добавила она. — Речь идет о моей жизни. — С этими словами бывшая жена повесила трубку.

«И все-таки ты не права!» — подумал он и стал растерянно озираться по сторонам. За стеклом малюсенького оконца виднелось серое как свинец небо над центром города. Кауэрт опустил глаза. На листе бумаги, лежавшей перед ним, было написано: «Я НЕ СОВЕРШАЛ».

«Разумеется, все мы невиновны, — подумал Кауэрт. — Только вот доказать это очень сложно».

Потом, стараясь не думать о телефонном разговоре, он взял письмо и стал читать дальше.

«4 мая 1987 года я как раз вернулся домой к бабушке, которая живет в городе Пачула в округе Эскамбиа. Тогда я заканчивал первый курс колледжа при Рутгерском университете в городе Нью-Брунсвик, штат Нью-Джерси. Я гостил у бабушки несколько дней, когда меня вдруг вызвали к шерифу на допрос об изнасиловании и убийстве, совершенном в нескольких милях от дома бабушки. Жертвой преступления была белая девочка, а я — чернокожий. Один свидетель видел, как эта девочка садилась в зеленый седан марки „форд“, похожий на тот, что был у меня. В полиции меня продержали без еды, питья и сна тридцать шесть часов подряд. Мне не позволили обратиться к адвокату. Помощники шерифа несколько раз меня били. Они били меня скрученными в трубку телефонными книгами, потому что те не оставляют следов на теле. Они говорили, что убьют меня, несколько раз подносили к виску револьвер, взводили курок и нажимали на спуск. Но револьвер так и не выстрелил, потому что не был заряжен. В конце концов они сказали мне, что, если я во всем признаюсь, мне ничего не будет. Я настолько устал и был так запуган, что оговорил себя. Я ничего не знал об этом преступлении, но они все время подсказывали мне, что писать. Так я во всем признался. После всего, что они со мной сделали, я признался бы в чем угодно.

НО НА САМОМ ДЕЛЕ Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ.

Через несколько часов я попытался отказаться от своих показаний, но у меня ничего не вышло. Мой общественный защитник поговорил со мной до суда только три раза. Он не изучал обстоятельств дела, не вызывал свидетелей, которые подтвердили бы, что в момент преступления я был совсем в другом месте, и не позаботился о том, чтобы признание, которое меня вынудили сделать незаконным путем, признали недействительным. Присяжные были все белые. Им были представлены доказательства, они посовещались всего час и признали меня виновным. Еще через час они порекомендовали приговорить меня к смертной казни. Белый судья вынес мне смертный приговор. Он сказал, что меня нужно пристрелить как бешеную собаку.

Я сижу в камере смертников уже три года. Я очень надеюсь, что суды более высокой инстанции отменят мой приговор, но на это может понадобиться много лет. Помогите мне, пожалуйста! Я слышал от других заключенных, что Вы писали статьи о том, что нужно запретить смертную казнь. Я — невиновный человек, которого хотят казнить потому, что расистская система оказалась против меня. Меня ждет смерть из-за предрассудков, невежества и чужой злобы. Пожалуйста, помогите мне!

Ниже я написал фамилии свидетелей и моего нового адвоката. Если Вы захотите приехать и поговорить со мной, я уже попросил, чтобы Вас ко мне допустили.

И вот еще. Я не только не совершал это преступление, но и знаю имя преступника.

Очень надеюсь на Вашу помощь!

Роберт Эрл Фергюсон.

№ 212009

Центральная тюрьма штата Флорида, г. Старк, Флорида».

Смысл прочитанного дошел до Кауэрта только через несколько минут. Потом он еще раз прочитал письмо, стараясь понять, какое впечатление оно производит. Письмо писал явно достаточно образованный, способный хорошо выражать свои мысли неглупый человек. Однако заключенные, особенно ожидающие смертной казни, слишком часто заявляют о своей невиновности. Кауэрт всегда не мог понять, зачем притворяться невиновным перед лицом неотвратимого возмездия. И все-таки именно так поступали самые отъявленные психопаты и серийные убийцы, настолько презиравшие людей, что убивать их им нравилось намного больше, чем общаться с ними. Эти преступники, как правило, упорно называли себя невиновными, если только их не убеждали в том, что признание облегчит их участь. Казалось, они вкладывали в слово «невиновен» какой-то особый смысл, словно потоки крови их жертв уже смыли со страниц истории печальную повесть об их преступлениях.

При этой мысли Кауэрт вспомнил глаза мальчика. Эти глаза часто преследовали его в ночных кошмарах.

Однажды летом, поздней ночью, его разбудил телефонный звонок. Несмотря на время суток, в Майами было очень жарко и невыносимо душно. Кауэрту звонил заспанный и раздраженный редактор отдела городских новостей. Он хотел, чтобы репортер прошел десять-двенадцать кварталов к месту какого-то кровавого преступления.

Тогда Кауэрт еще работал в отделе городских новостей общего характера, поэтому ему постоянно поручали писать репортажи об убийствах. Прибыв по указанному адресу, журналист целый час расхаживал рядом с огороженным полицией аккуратным, напоминавшим ранчо домом с ухоженной лужайкой и припаркованным поблизости новеньким автомобилем «БМВ». В доме жили состоятельный младший исполнительный директор одной фирмы и его жена. Кауэрт видел, что в доме суетятся криминалисты, детективы и патологоанатомы, но что именно случилось, ему пока было не понять. Все вокруг было освещено сине-красными мигалками полицейских машин. Казалось, их вспышки пульсируют как живые во влажной ночной духоте. Немногочисленные дерзнувшие высунуть нос на улицу соседи хором утверждали, что обитатели дома были милыми, приветливыми, но не очень общительными людьми. Характеристики такого рода знакомы каждому репортеру. Соседи почему-то всегда называют убитых необщительными людьми, какими бы они ни были на самом деле. Складывалось такое впечатление, словно люди всеми силами старались показать, что ничего не знают о причинах кровавой драмы.

Наконец Кауэрт заметил, что из боковой двери дома вышел Вернон Хокинс. Пожилой детектив прикрыл ладонью глаза от сине-красных вспышек и телевизионных камер. Подойдя к дереву, он прислонился к нему, как смертельно уставший человек.

Кауэрт был знаком с Хокинсом уже немало лет. Он написал репортажи о добром десятке преступлений, которые расследовал этот детектив, и ветеран-полицейский явно испытывал к Мэтту симпатию. Он часто звонил репортеру, советуя, куда лучше поехать и о чем стоит написать, показывал секретные улики, рассказывал о тайнах, не подлежащих разглашению. Кауэрт много узнал от него о невеселой жизни детектива, расследующего убийства. Потихонечку проскользнув под желтой полицейской лентой, репортер подошел к Хокинсу. Тот сначала нахмурился, но потом пожал плечами и поманил Кауэрта пальцем.

Закурив, детектив некоторое время созерцал тлеющий кончик сигареты.

— Эти убийства меня доконают, — проговорил он с горькой усмешкой. — Раньше они действовали на меня как медленный яд. Но я старею, и скоро они меня прикончат.

— Так уходи из полиции, — посоветовал Кауэрт.

— Вот еще! Я так привык к убийствам, что без них помру на следующий день.

Детектив затянулся сигаретой, и ее красный огонек осветил морщины на его лице. Немного помолчав, он взглянул на Кауэрта:

— Почему тебе не спится, Мэтт? Почему ты не в постели со своей красоткой-женой?

— Перестань, Вернон!

Улыбнувшись своим мыслям, детектив запрокинул голову и оперся затылком о дерево.

— Ты кончишь, как я, — пробормотал он. — По ночам тебя будут ждать только покойники из кошмаров.

— Хватит! Скажи лучше, что там случилось!

— Мужчина лежит голый, — вновь усмехнулся детектив. — Ему перерезали горло в постели. Женщина тоже голая, но, увы, тоже мертвая. И ей перерезали горло в постели. Кровищи там по колено.

— Ну и?..

— Подозреваемый задержан.

— Кто?

— Подросток. Сбежал из дому в Де-Мойне, Айова. Убитые познакомились с ним вчера вечером на пляже в Форт-Лодердейле. Дело в том, что они увлекались групповым сексом с незнакомыми молодыми людьми. К несчастью, этот подонок решил, что, кроме ста баксов, которые ему заплатили, тут можно еще кое-чем поживиться. Он видел их «БМВ», их дом и все остальное. Короче, они поругались, он достал старую опасную бритву — а это страшная вещь! — и с маху перерезал мужчине вену на шее… — С этими словами старый детектив рубанул по воздуху рукой. — Мужчина рухнул как подкошенный. Похрипел немного и помер. Он еле успел понять, что умирает, но в целом это была не самая приятная смерть. Его жена, естественно, завизжала и попыталась бежать, но парень схватил ее за волосы, запрокинул ей голову… Вжик — и готово! Почти мгновенно. Но перед смертью она успела еще раз крикнуть. Ее крик услышал сосед и позвонил в полицию. Он страдает бессонницей и как раз вывел собачку погулять. Мы взяли парня, когда он выходил из дома. Он грузил в машину стереосистему, телевизор, одежду — все, что попалось под руку. При этом он был по уши в крови. — Окинув взглядом лужайку, детектив с рассеянным видом спросил: — Что гласит Первый закон Хокинса, Мэтью?

Кауэрт улыбнулся в темноте, вспомнив, что Хокинс любит изобретать афоризмы.

— Первый закон Хокинса гласит: «Никогда не ищи неприятностей. Неприятности сами тебя найдут».

Кивнув, детектив добавил:

— Между прочим, довольно приятный паренек, хотя и типичный психопат. Утверждает, что он тут ни при чем.

— Боже мой!

— А чего тут удивляться! — продолжал Хокинс. — Наверняка парень считает, что во всем виноваты люди, которые его к себе пригласили. Если бы они ему побольше заплатили, ничего не произошло бы.

— Но?..

— Он ни капли не раскаивается. В этом мальчишке вообще нет ничего человеческого. Он сам рассказал мне, что произошло, а потом заявил: «Но я ничего такого не сделал. Я не виноват. Я требую адвоката». Мы стояли там по колено в крови, а он мне заявляет, что ничего такого не сделал. Подумать только! Наверное, это потому, что зарезать двух человек ему — раз плюнуть. — Хокинс беспомощно развел руками, и его плечи поникли. — Знаешь, сколько ему лет? В прошлом месяце стукнуло пятнадцать. Ему бы сидеть дома, давить прыщи на лице, делать уроки и вздыхать по девочке из параллельного класса. Теперь ему прямая дорога в колонию для малолетних преступников. Даже не сомневайся. «Я ничего не делал! Я не сделал ничего такого!» — закрыв глаза, пробормотал детектив. — Посмотри! — добавил он, вытянув руку. — Мне уже пятьдесят девять, и я собрался на пенсию с мыслью о том, что повидал все на свете и меня уже ничем не проймешь…

Кауэрт увидел, как мелко трясется в бликах полицейских мигалок протянутая к нему рука.

Хокинс тоже некоторое время разглядывал свою руку, а потом пробормотал:

— Не могу больше этого слышать! Пусть меня лучше убьют в перестрелке с бандитами, но я больше не могу слышать, как мерзавцы говорят о своих зверствах с таким видом, будто ничего плохого не сделали. Будто чужая жизнь — фантик, который можно скомкать и выбросить. Будто убийство при отягчающих обстоятельствах — детская игра… Желаешь взглянуть? — спросил он у Кауэрта.

— Конечно! — поспешно воскликнул репортер.

— Не спеши! — Хокинс впился в его лицо глазами. — Ты всегда так спешишь… А лучше бы тебе этого не видеть. Поверь мне на слово.

— Нет, — ответил Кауэрт. — Я должен это видеть. У меня такая работа.

— Тогда пойдем, — пожал плечами детектив. — Но обещай мне одну вещь.

— Что именно?

— Я покажу тебе то, что он сделал, а потом я покажу тебе его. Он сидит на кухне. Ничего у него не спрашивай, только взгляни на него. А потом напиши в своей проклятой газете, что он совсем не несчастный паренек. Что он не бедный мальчик, у которого были только деревянные игрушки. Это будет твердить его адвокат, как только сюда доберется. Но люди должны знать правду. Напиши, что это хладнокровный убийца. Ясно? Бездушный убийца! Я не хочу, чтобы, увидев его фотографию в газете, говорили: «Такой симпатичный паренек не способен на убийство!»

— Хорошо, — пообещал Кауэрт.

— Ну ладно. — Снова пожав плечами, детектив пошел к дому. У самых дверей он повернулся к Мэтью и спросил: — Ты точно хочешь это видеть? Это были такие же люди, как мы с тобой… Были. Тебе не удастся забыть то, что сейчас увидишь.

— Пошли.

— Поверь хоть раз мне, старику!

— Хватит уже, Вернон!

— Они будут мучить тебя в ночных кошмарах, — пророчески пробормотал старый полицейский.

Кауэрт хорошо помнил, на что были похожи тела хозяев дома. Они были все в крови. Даже казалось, что они одеты. Но каждый раз, когда щелкал полицейский фотоаппарат со вспышкой, их тела неестественно блестели.

На подгибающихся ногах Кауэрт прошел за Хокинсом на кухню. Там сидел голый по пояс мальчик в кроссовках и джинсах. За руку он был прикован наручниками к стулу. Его голое тело было вымазано кровью, но он, не обращая на это внимания, как ни в чем не бывало курил сигарету. От этого он казался еще моложе. Ему хотелось выглядеть в глазах полицейских настоящим мужчиной, но на самом деле вид у него был довольно идиотский. Его волнистые светлые волосы слиплись от крови, засохшая кровь была на щеке.

Разглядывая подростка, Кауэрт понял, что перед ним юнец, который наверняка еще даже не бреется.

— А это кто? — спросил мальчишка, когда репортер с детективом вошли на кухню.

Несколько секунд Кауэрт смотрел мальчику прямо в глаза. Они были голубыми, бесконечно жестокими и поблескивали, как топор палача.

— Это репортер из «Майами джорнел», — объяснил Хокинс.

— Репортер? — Мальчишка внезапно расплылся в улыбке. — Слушай, репортер, напиши, что я ничего такого не сделал! — И он хрипло рассмеялся.

Хокинс вывел Кауэрта на улицу, где уже занимался новый день, а в ушах у репортера все еще звучал хриплый зловещий смех молодого убийцы.

Журналист написал репортаж о жертвах преступления и об убившем их подростке. Он описал скомканные, почерневшие от крови простыни, страшные пятна крови на белых стенах. Он написал о чистеньком районе, где стоит опрятный дом убитых, с дипломами и грамотами в рамках на стенах, свидетельствующими об их добропорядочности. Он написал о том, как желали тихой и спокойной жизни его обитатели, и о том, как их погубили гораздо более постыдные желания. Он написал о пляже в Форт-Лодердейле и о детях, набирающихся по ночам самого страшного жизненного опыта на его песке. А еще он написал о жестоких глазах мальчика — именно так, как просил его усталый старый полицейский.

Свой репортаж Кауэрт закончил словами малолетнего убийцы.

Возвращаясь вечером домой со свежим экземпляром газеты, в которой на первой полосе красовалась его статья, журналист чувствовал непомерную усталость, которую нельзя было объяснить тем, что он накануне не выспался. Мэтью залез в постель и прижался к жене. Он уже знал, что она вот-вот его бросит, но ему было очень холодно, его трясло. Он хотел согреться, но не знал, как это сделать…

Отгоняя эти невеселые мысли, Кауэрт тряхнул головой и огляделся, но ничего, кроме своего крошечного кабинетика, не увидел.

Хокинс уже умер. Его без особых церемоний проводили на пенсию и бросили умирать от эмфиземы легких. Кауэрт хлопал вместе со всеми, когда начальник полиции зачитал список заслуг детектива. При любой возможности репортер навещал старого приятеля в его маленькой квартирке в Майами-Бич. Квартирка выглядела совсем необитаемой, ее единственным украшением служили вырезки из газет со статьями, которые написали о Хокинсе Кауэрт и другие журналисты.

«Помни правила выживания, — повторял бывший полицейский каждый раз, когда приятель собирался уходить. — А если не помнишь моих правил, изобрети свои и живи по ним!» При этом они весело смеялись.

Потом Кауэрт при первой возможности навещал Хокинса в больнице, тайком сбегая с работы пораньше, чтобы поболтать с ним. Так продолжалось до того дня, когда Кауэрт застал Хокинса в больнице без сознания, с кислородной маской на лице. Репортер даже не знал, услышал ли его старый приятель, когда он шепотом назвал его по имени, и почувствовал ли он, как Мэтью взял его за руку. Кауэрт просидел у постели Вернона Хокинса всю ночь и даже не заметил, когда детектив тихо скончался в темноте. Потом были похороны, на которые пришли только несколько престарелых полицейских. Гроб, покрытый флагом, несколько слов священника — и все. Ни жены, ни детей, ни слез, ни рыданий. В могилу просто опустили гроб с останками того, чья память была вместилищем всего ужаса человеческого существования, и Кауэрт подумал о том, что побывал на репетиции собственных похорон.

«Интересно, что стало с этим парнем! — задумался репортер. — Наверное, вышел из колонии и разбойничает где-нибудь на улице. А может, уже сидит в камере смертников по соседству с автором письма. Или его уже убили».

С этими мыслями журналист вновь взглянул на письмо.

«Вряд ли из этого выйдет статья на первую полосу, — подумал он. — В лучшем случае — небольшая заметка. Надо бы отдать письмо в отдел городских новостей. Пусть там все как следует разузнают. Я больше этим не занимаюсь. У меня есть собственные взгляды на жизнь. Я ничего не принимаю близко к сердцу. Я не помню, что такое страсти. Поступки мне диктует разум».

Он привстал было со стула, чтобы отнести письмо в отдел городских новостей, но внезапно замер на месте.

Невиновный человек!

Кауэрт попытался припомнить, встречался ли ему хоть раз действительно ни в чем не повинный человек. У него перед глазами прошли вереницы преступлений и судебных разбирательств. Он много раз присутствовал при объявлении оправдательных приговоров. Он помнил, как дела закрывали за отсутствием улик. Он слушал красноречивых защитников и косноязычных обвинителей. Одного только ему было не вспомнить — действительно ни в чем не повинного человека. Однажды он даже спросил у Хокинса, арестовывал ли тот кого-нибудь просто так.

«Просто так? — усмехнулся детектив. — Человека, который действительно ничего не сделал?.. Ну конечно, случаются ошибки. В полицию часто приводят тех, кто этого не заслужил, и все такое прочее… Но взять и засадить в тюрьму того, кто вообще ничего не сделал! Это было бы самое страшное. Не знаю, смог бы я жить после этого. При мысли об этом я не могу уснуть. А бессонницей я не страдаю».

Взяв в руку письмо, Кауэрт взглянул на строки: «НО НА САМОМ ДЕЛЕ Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ».

«Интересно, страдает ли кто-нибудь бессонницей из-за участи Роберта Эрла Фергюсона? — подумал он. Внезапно репортер ощутил прилив интереса. — А вдруг это правда?!»

Он перевел дух, стараясь прогнать мысль о внезапно открывшихся перед ним блестящих перспективах.

При этом журналист вспомнил, как много лет назад читал интервью с одним уже немолодым баскетболистом, оставлявшим спорт. Баскетболист на одном дыхании рассказывал и о своих победах, и о своих поражениях так, словно относился с одинаковым уважением и к тем и к другим. Когда его спросили, почему он решил наконец оставить спорт, баскетболист заговорил о своей семье и детях и о том, что он уже наигрался в свою любимую детскую игру и теперь хочет заняться чем-нибудь другим. Потом он стал рассказывать о своих ногах так, словно они были не частью тела, а старыми добрыми друзьями. Он объяснил, что не может больше прыгать, как раньше. Теперь, когда он готовился взлететь в прыжке, мышцы его ног, которые раньше сами подбрасывали его вверх, начинали болеть и умоляли его оставить их в покое. При этом баскетболист объяснил, что без помощи ног ему в спорте грош цена. После интервью он вышел на баскетбольную площадку и без малейших усилий забросил девятнадцать мячей, лавируя и прыгая выше кольца так, как делал это много лет назад. Казалось, он использовал последнюю возможность оставить у зрителей неизгладимую память о себе. Кауэрт подумал, что все это очень похоже на труд репортера и что без устали и сна, не чувствуя голода и забывая обо всем, могут охотиться за сенсациями только молодые журналисты. Ноги у молодых гораздо выносливее, чем у тех, кто мысленно уже на все махнул рукой…

Кауэрт машинально ощупал свои ноги. «Когда-то они меня тоже кормили, как волка. А потом я махнул на все рукой, стал прятать голову в песок от ночных кошмаров, начал носить пиджак и галстук, отдавать себе отчет в своих поступках и помаленьку стареть. Теперь я в разводе, бывшая жена вознамерилась отнять у меня единственное существо, которое я когда-либо всем сердцем любил, а я сижу здесь, опять спрятав голову в песок, и высказываю свои соображения по самым разным поводам, на которые всем, в сущности, глубоко наплевать…»

— Значит, ты ничего не сделал? — сжимая в кулаке письмо, пробормотал Кауэрт. — А это мы еще посмотрим.

В помещении библиотеки газеты «Майами джорнел» причудливо сочеталось старое и новое. Она находилась за отделом новостей, позади письменных столов, за которыми корпели журналисты, описывавшие самые банальные из городских происшествий. В дальнем конце библиотеки стояли бесконечные ряды длинных металлических шкафов с вырезками из газет десятилетней давности. В прошлом каждый номер газеты разрезали на статьи, посвященные отдельным людям, темам, местам и событиям. Потом каждую вырезку помещали в соответствующую картотеку. Теперь этот процесс осуществлялся на современных компьютерах с огромными мониторами. Библиотекарь просто читал статью, выделял в ней главных действующих лиц и ключевые слова, сохраняя результаты своей работы во множестве компьютерных файлов. Кауэрту больше нравился старый метод. Он любил рыться среди вырезок, сортируя их и выбирая то, что ему было нужно. При этом ему казалось, что он держит в руках всё, как и эти старые газеты. Нынешний метод казался ему быстрым, эффективным, но каким-то бездушным. Каждый раз, посещая библиотеку, он не забывал сострить по этому поводу.

Как только он вошел в библиотеку, на него тут же уставилась молодая стройная женщина с пышной шевелюрой.

— Не говори этого больше, Мэтт, — произнесла она, взглянув на репортера поверх очков.

— Чего не говорить?

— Того, что ты всегда говоришь. Что раньше тут было лучше.

— Ладно, не буду.

— Вот и хорошо.

— Потому что ты только что сама это сказала.

— Это не считается, — усмехнулась женщина, встала и подошла к стойке, у которой стоял Кауэрт. — Что тебе сегодня нужно?

— Скажи мне, Лаура, неужели ты не в курсе, как быстро слепнут библиотекари, которые не отлипают от компьютера?

— В курсе.

— Вот и чудесно… А что будет, если я назову тебе одного человека?

— Я прилипну к компьютеру и мгновенно все о нем разузнаю.

— Роберт Эрл Фергюсон.

— Что он сделал?