Возвращение из Индии

Я предложил им отправиться в кафетерий и занять там один из столиков, в то время как сам я буду сторожить наш багаж. Я уже заметил, что их постоянно тревожит возможность остаться без еды и что они постоянно сосали карамельки или жевали резинку. И само собой, обоим не мешало бы сбросить вес. Хотя миссис Лазар, похоже, была более внимательна к этой проблеме, равно как и к объему ее талии. Они быстро исчезли, а я тут же бросил пару пакетов с покупками на те места, где они сидели. Тем временем волнение, вызванное отсрочкой времени вылета заметно возросло; в связи с этим некое официальное лицо из авиакомпании возникло рядом с контролером и вступило в переговоры с наиболее нервными пассажирами.

Внезапно через небольшую витрину крошечного обувного бутика прямо напротив меня я увидел ее силуэт. Сидя в низеньком кресле в своей юбке и кофте и вытянув ногу перед продавцом, бережно поддерживающим ее за лодыжку, словно желая продемонстрировать ее достоинства мистеру Лазару, который стоял тут же, держа вторую туфлю в руке, и внимательно разглядывал ее. Зеленоватый свет, отдаленно напоминавший освещение в рабочей комнате дома, лившийся сквозь стеклянный экран витрины, наполнял воздух загадочным ароматом открывающейся взору проходящих пассажиров картины, изображавшей полную женщину, демонстрирующую свои стройные длинные ноги двум мужчинам; зрелище это заставляло очевидцев невольно замедлить шаги. Поистине, они смотрелись необычно, эти двое, женщина и мужчина, испытывавшие нескрываемое удовольствие, в эту секунду меньше всего могло прийти в голову, что их мысли заняты непростым путешествием, которое им предстояло, и еще меньше — тем состоянием, в котором они найдут свою дочь. Когда вылет был наконец объявлен, они встрепенулись, прижимая к себе две обувные коробки и завернутые в пергамент сэндвичи, которые они втиснули в сумку.

— Обувь здесь продается по таким ценам… — объяснил Лазар, хотя никто не ожидал от него объяснений, — цены такие низкие, а качество такое отменное, что удержаться от покупки просто невозможно.

И он в несколько приемов продолжал развивать эту мысль, в то время как его жена, выглядевшая совершенно удовлетворенной, не произнесла ни слова. Вместо этого она открыла оба чемодана, содержимое которых я вполне уже изучил, и приступила к активным попыткам разместить в них покупки, сделанные в Риме; при этом туфли оставила в фирменных (и довольно красивых) коробках. Но Лазар немедленно запротестовал.

— Ты порвешь сейчас сумку своими идиотскими коробками! — закричал он на жену.

Но та и не подумала отступать. И нам не оставалось ничего, как неприязненно наблюдать за тем, как она упрямо пытается втиснуть обувные коробки в чемодан. В итоге одна из них исчезла в глубинах, в то время как другая решительно отказалась это сделать. Все шло к тому, что его жене придется смириться и, отказавшись от коробок, спрятать туфли среди прочих вещей… И здесь, сам не знаю почему, я внезапно почувствовал странное чувство сострадания к этой женщине средних лет, с детским выражением разочарования на лице, результатом чего было предложение использовать — в качестве временной меры — мой собственный чемодан для перевозки ее новых туфель. Лазар тут же отверг эту возможность и стал укорять жену за ее упрямство.

— Какого черта мы должны тащить эти проклятые обувные коробки в Индию и обратно?

Но жена не удостоила его даже взглядом. Она подняла голову, поправила прическу, норовившую спуститься ей на глаза, и сказала, повернувшись ко мне пылающим лицом, на котором в этот раз отсутствовала ее дружеская улыбка:

— Вы уверены, что не пожалеете об этом?

Во время нашего полета до Нью-Дели, начавшегося в одиннадцать часов вечера, я прочитал несколько страниц из книги Стивена Хокинга «Краткая история времени», которую мой отец купил в аэропорту Бен-Гурион, когда обнаружил, что я не захватил ничего пригодного для чтения, а затем погрузился в глубокий сон, о котором мечтал с самого утра и на протяжении всего долгого дня. Он, овладев мною быстрее, чем я думал, продлился короче, чем мне бы того хотелось. Проснувшись через три часа и не успев отстегнуть ремни, я не сразу понял, где я: на какое-то мгновение мне показалось, что на ночном дежурстве в больнице. В самолете было очень темно, и все пассажиры спали, развалившись в своих креслах и даже заполнив проходы между рядами, как если бы их внезапно скосила чума. Где-то впереди, за контуром подрагивающих крыльев, я попытался сквозь сплошную тьму разглядеть на небе первые проблески утренней зари, которая, по моим расчетам, должна была появиться уже давно, — если только самолет не сбился с курса. Здесь я заметил, что Лазар и его жена навещали меня в то время как я спал — об этом свидетельствовали один из купленных в аэропорту сэндвичей вдобавок к огромной плитке итальянского шоколада, засунутые в пакет, лежавший рядом со мной. Они, должно быть, заметили, что я проворонил свой ужин, погрузившись в беспробудный и сладкий сон. Я завернулся поплотнее в шерстяное одеяло и с жадностью умял сэндвич, равно как и целую плитку шоколада, мысленно благодаря их за знаки внимания, оказавшиеся на редкость кстати. Внезапно мне захотелось увидеть их обоих или, по крайней мере, узнать, где они сидят, но я решил дождаться рассвета, который должен был вот-вот наступить.

Мне не пришлось томиться ожиданием слишком долго, и в слабом золотистом сиянии рождающегося дня я поднялся и побрел, надеясь отыскать их. Но это оказалось вовсе не просто. Индийские дети, свернувшись калачиком, лежали в проходах, тесно прижавшись друг к другу, как если бы хотели проявить солидарность со своими братьями и сестрами, спящими прямо на тротуарах. Похоже было, что количество пассажиров намного превышало количество имевшихся в самолете мест Мне не удавалось обнаружить местонахождение четы Лазаров, как если бы я во время своего глубокого сна каким-то образом потерял ощущение реальности.

Самолет стало раскачивать порывами ветра, и самолетная обслуга индийской авиакомпании по радио призвала пассажиров вернуться на свои места и застегнуть ремни, в результате чего проходы между рядами постепенно освободились, и шерстяные одеяла, то здесь, то там образовавшие укромные уголки, были убраны, обнаруживая сокрытые убежища для любителей более удобного сна.

А я вернулся на свое место, размышляя над тем, что должно было произойти, чтобы Лазары решили занять места врозь друг от друга, что вполне объяснило мою ошибку, так как я искал их сидящими вместе; но едва эта мысль промелькнула у меня в голове, я тут же отверг ее. Мои родители, если не представлялось возможности занять места рядом — просто садились на любые свободные места без малейших раздумий или колебаний. Но не эти двое.

Когда ветер стих и пассажирам разрешили освободиться от ремней, я внезапно обнаружил седую шевелюру Лазара, отстегивающегося впереди, неподалеку от кабины пилотов, припомнив при этом, что за последний год я несколько раз сталкивался с ним в больнице, совершенно не представляя себе, кто он такой. Он начал двигаться по проходу и, поравнявшись со мною, нагнулся и произнес с необыкновенной любезностью:

— Вы спали, и спали, и спали… — Звучало это так, как если бы мой сон каким-то образом задевал лично их.

— А вы? — спросил я.

Он пробежался пальцами по своим кудрявым волосам, устало закрыл глаза и ответил непривычно доверительным тоном:

— Я? Закрыл глаза от силы на десять минут. Я уже говорил об этом. Ничего не могу с собою сделать. Не могу уснуть по-настоящему. Должен контролировать ситуацию… В любую минуту.

— А Дори? — спросил я, слегка покраснев оттого, что назвал ее так фамильярно, однако постарался разуверить себя в этом мыслью, что еще более неестественно в данной ситуации было бы сказать «ваша жена» после столь интенсивного двадцатичетырехчасового пребывания в их обществе.

Он рассмеялся.

— О, все, что ей нужно, — это чтобы было что-то мягкое под головой и кто-то, кто следил бы за временем. И тогда она спит, как божий агнец.

Здесь он внезапно перегнулся через меня и посмотрел в иллюминатор.

— Где мы сейчас? — спросил я.

— Не спрашивайте. Вполне возможно, что пролетаем над одной из этих чертовых стран вроде Ирана. — Последовала пауза, в конце которой он не смог удержаться, чтобы не напомнить мне: — Надеюсь, вы нашли сэндвич и шоколад, которые мы вам оставили. Мы увидели, что вы пропустили свой ужин…

— Да, да, спасибо… Это было просто здорово. Я сразу собрался поблагодарить вас, но только не нашел.

— Послушайте, — внезапно став серьезным, сказал он. — Ничего страшного не случилось, если вы не смогли отыскать нас в самолете. Но что будет, если вы потеряете нас в Индии? Мы должны на этот случай договориться о некоторых правилах. На первый случай вы должны прислушиваться к моему свисту… я свищу особым образом… я употребляю его еще со времен нашего с Дори медового месяца. Это всегда выручало, безотказно. Вот послушайте…

И он в течение некоторого времени насвистывал мне мелодию, пока я не убедил его, что она застряла в моей голове навсегда.

* * *

Мы приземлились в Индии мягким туманным утром, и на какое-то мгновение мне показалось, что вокруг нас не настоящая жизнь, а некий фильм об Индии, который нам показывают в просмотровом зале фирмы «Техниколор». Я сидел, зажатый между супружеской четой Лазаров, рядом с багажом, состоявшим из мешка с медикаментами, их чемоданами и рюкзаком, которые выглядели здесь грубыми и даже ненужными в крошечном пространстве древней мотоколяски, изображавшей кэб, в мелькании живописной и многоцветной нищеты, атаковавшей нас со всех сторон. Лицо Лазара было прижато к моему плечу; он выглядел очень усталым и поникшим, и ему явно не помешало бы побриться; на этом фоне еще более удивительно свежим и благоухающим казалось лицо его жены, светившееся от прямо-таки детского восхищения. Каждые несколько минут из нее вырывался громкий восторженный возглас, призывавший нас — меня и ее мужа — взглянуть на мелькавших за окнами самых немыслимых и разнообразных представителей этой фантастической страны, заслуживавших, по ее мнению, особого внимания. Но Лазар не в силах был даже повернуть головы. Осунувшийся и усталый, он сидел, закрыв глаза, и ворчал, не переставая, умирающим голосом: «Нет, Дори… нет. Нет. Не сейчас. У меня ни на что нет сил. У нас еще впереди уйма времени, чтобы разглядеть все, что того заслуживает…» Я честно пробовал реагировать на ее восторженные вскрики, несмотря на несколько раздражавший меня чересчур шумный энтузиазм, поворачивая голову туда, куда жена Лазара призывала смотреть в этот момент, повторяя застрявшую в голове глупую фразу: «Это все не взаправду… это всего лишь еще один и очень правдоподобный фильм об Индии, которыми мы так восхищались, когда были малышами». А тут еще и она ласково улыбалась мне, как если бы я казался ей ребенком, который хочет показаться взрослым.

Но когда мы добрались наконец до гостиницы, рекомендованной нам туристическим агентством (она оказалась в пределах Старого города), ее энтузиазм внезапно испарился, что лишний раз подтвердило, насколько обоснованны были мои возражения против ее присоединения к нам в этом путешествии. Хотя гостиница и впрямь была древней, ни я, ни Лазар не увидели ничего, что помешало бы нам провести в ней ближайшую ночь. Но стоило нам приблизиться к гостиничной стойке, лицо Дори внезапно осунулось, и она громким шепотом потребовала от своего мужа, чтобы мы осмотрели предназначенные нам номера, прежде чем сдать паспорта. Лазар поначалу начал что-то бурчать, но в конце концов сдался, и они, оставив меня в холле стеречь багаж, отправились осматривать комнаты. Когда они вернулись, стало ясно, что разногласия между ними отнюдь не исчезли и не уменьшились. Скорее, наоборот. Ее лицо пламенело и было исполнено решимости, а он выглядел не на шутку рассерженным.

— Я не понимаю… — повторял он без конца, — нет, я на самом деле не понимаю. Речь идет об одной-единственной ночи… от силы о двух. Я не спал уже тридцать часов, я просто валюсь с ног, и все, о чем я мечтаю, это просто кровать. И все. Куда мы потащимся сейчас и где мы найдем лучшую гостиницу?

Но она стиснула его рукав с яростью человека, потерявшего рассудок, как если бы хотела навсегда заткнуть ему рот; при этом автоматически улыбнулась мне, заметив мой устремленный на нее взгляд, — взглянула, желая, похоже, чтобы я тоже заткнулся.

— Одна ночь тоже что-то да значит в этой жизни, — сказала она мужу с упреком, который относился, как я понял, и ко мне тоже, несмотря на то, что я не произнес ни слова.

Никакого другого выхода, кроме как отправиться на поиски другой гостиницы у нас не было: в ту же минуту, как мы очутились на улице, два местных подростка бросились к нам, завладев нашим багажом и вызвавшись довести нас до другой гостиницы. И поскольку мы чувствовали приятное чувство легкости и свободы после долгого пребывания в самолетной тесноте, при том что погода была теплой и мягкой, мы словно плыли в ночном воздухе… в результате посетив не одну, а целых пять гостиниц. Беспокойство нашего турагента, что мы прибудем в Индию на гребне туристического сезона, подтвердилось самым решительным образом. Те отели, которые казались миссис Лазар приемлемыми, были переполнены, а те, что предлагали нам свои услуги, с ходу отвергались этой бесподобной женщиной, которая прежде всего поднималась в номера, чтобы «понюхать, чем там пахнет», по грустному комментарию ее мужа, комментарию, сопровождаемому беспомощной улыбкой, в которой, к моему удивлению, я снова разглядел скрытое восхищение.

И подобным образом мы тащились вдоль стен Старого города в сопровождении двух мальчишек, которые с неподдельным энтузиазмом готовы были вести нас дальше и дальше, пока наконец, после часа с лишним блужданий, не нашли отель, который были признан в какой-то степени «приемлемым», и цены в котором оказались к тому же не выше, чем в уже отвергнутых нами. Наши две комнаты были рядом, обе были не слишком велики, но чистые или, во всяком случае, выглядели живописно. На окнах были занавески из бледно-зеленого шелка, напоминавшего о сари; повсюду висели гирлянды уже завядших ярко-желтых цветов.

За последние тридцать шесть часов я наконец-то был один, и я с благодарностью отдался ощущению одиночества, окутывавшего меня сладостным покрывалом. Было уже половина пятого пополудни, и я никак не мог решить, что делать дальше, — принять ли душ и залезть в постель, или, наоборот, выбраться наружу до окончательного наступления темноты и окунуться в новый для меня мир, начинавшийся сразу за дверями. В конечном итоге победил голод, и поскольку Лазар и его жена не посвятили меня в свои планы, касавшиеся очередного приема пищи (что было непохоже на них), мне ничего не оставалось, как выйти на улицу и решить вопрос с ужином по собственному усмотрению. Я совершенно не представлял, насколько я должен был экономить на расходах, поскольку наши финансовые отношения не были еще окончательно оговорены. Пока что это были неясные и общие слова, произнесенные женой Лазара в тот первый вечер, когда я появился у них дома. То, каким образом мы выбирали гостиницу, оказавшись в конечном итоге далеко не в самом фешенебельном квартале, позволяло догадаться, что, несмотря на негодующие протесты, миссис Лазар была фактором, игравшим далеко не последнюю роль, — озабоченность мистера Лазара ясно говорила об этом. Похоже, это путешествие предстояло в обстановке, далекой от роскоши. Но кто сказал, что оно должно быть таковым?

В самой гостинице ресторана не было — был лишь маленький и плохо освещенный бар, в котором немногие постояльцы в белых тюрбанах и старомодных европейских костюмах листали газеты, время от времени перебрасываясь короткими фразами по-английски, как если бы они и впрямь были коренными британцами, оставшимися здесь после распада Британской империи и превратившиеся за прошедшие годы в старых и потемневших от солнца индусов. Я поменял на рупии сто долларов у администратора и вновь оказался на узенькой улочке, пронизанной мягким и вместе с тем иссушающим солнечным светом, который ощущал всей поверхностью кожи, как и подобало истинному англичанину с той самой минуты, как мы приземлились в Индии. Не желая оказаться еще одним жадным туристом из Израиля, остолбеневшим при виде множества подносов с едой, громоздившихся на бесчисленных прилавках, я решил перекусить чем-нибудь непохожим ни на что, а посему вернуться в первый из отвергнутых нами отелей, где я засек сверкающую витрину большого ресторана. С удивившей меня легкостью я преуспел в своем намерении отыскать уже проделанный однажды путь и прошел в ресторан, где принялся обследовать блюда, выставленные на подносах, заполнивших столы. В итоге я выбрал кусок ростбифа, завернутого в тонкую черную лепешку — чапати, возлежавшего на огромном желтого цвета листе.

Этого оказалось вполне достаточно.

И тут же мне до смерти захотелось подняться наверх и взглянуть на один из номеров, понять, что показалось миссис Лазар неприемлемым. Дежурный администратор проводил меня на второй этаж, чтобы показать единственную свободную комнату, оставшуюся незабронированной; не исключено, ту же самую, что показывали ей. Номер оказался просторным, с видом на большую красноватую крепость в отдалении. Я стал приглядываться к деталям, пытаясь увидеть эту комнату ее глазами и понять, что же ее здесь не устраивало. Кровать была огромна и застелена серым покрывалом, чистым, но потрепанным по краям. Одна из стен была в длинных тонких потеках, словно кто-то выплеснул на нее выпивку. Я шагнул вовнутрь, принюхиваясь… индус-администратор смотрел на меня, улыбаясь. Я не смог уловить никакого запаха, кроме сладковатого аромата разложения. Что же в таком случае вызвало у нее такое отвращение? Я был удивлен, думая об этой полной женщине с какой-то новой и самому мне непонятной яростью.

Я покинул номер. Но вместо того чтобы вернуться в нашу гостиницу, хотя я чертовски устал и был липким от пота, я решил добраться до форта, который разглядел из окна. Мне не хотелось терять ни минуты оказавшись в таком изумительном месте. В аэропорту нас предупредили, что нам придется путешествовать дальше либо поездом, идущим от Нью-Дели до Гаи, либо автобусом, поскольку толпы путешественников в это время года за неделю вперед забронировали все билеты на авиарейсы; равным образом не следовало надеяться на то, что в железнодорожном вагоне нам достанется место с кондиционером. И я понимал все больше, что Лазар, который явно торопился как можно скорее вернуться в Израиль, где его ожидала какая-то очень для него важная встреча, не станет прогуливаться по улочкам Нью-Дели, несмотря на свои обещания, что мы познакомимся во время путешествия со всеми достопримечательностями. Более того, он, как мне стало ясно, будет настаивать на том, чтобы мы тронулись в путь прямо с завтрашнего утра… максимум, послезавтра, чтобы прибыть на нужное нам место как можно скорее. И поскольку что-то подсказывало мне, что мы найдем нашего страдающего от гепатита пациента в состоянии, увы, худшем, чем ожидали ее родители, не говоря уже о том, что с этого мгновения я оказываюсь полностью в их распоряжении (ибо люди, столь практичные, как чета Лазар, не потащат врача на край света за свой собственный счет просто так), — я поступлю в высшей степени разумно, если без промедления использую выдавшуюся возможность как можно более подробнее познакомиться с этим потрясающим местом, которое необъяснимым, но явным образом стало затягивать меня своей магией.

И тут было даже на руку мне, что я был грязным и липким от пота, — это облегчало мне первый контакт с настоящей, а не выдуманной Индией, которая струилась, разливаясь широким потоком вокруг меня, клокоча наподобие многоцветной раскаленной лавы, в то время как моя скрытая английская сущность предохраняла меня от неприятностей и возможных бед. А посему я записал название отеля на обрывке бумаги и отдался течению толпы, которое несло меня грязной, запруженной народом улицей прямо к розовеющим стенам крепости. Поворачивая то туда, то сюда, огибая углы и углубляясь в переулки, не обращаясь ни к кому за помощью, я достиг наконец моей цели, а достигнув, понял, что влекло меня туда не напрасно. Стены, выложенные все тем же красноватым кирпичом, цвет которого так поразил меня вначале, тянулись на сотни ярдов, являя в лучах заходящего солнца какое-то новое, непередаваемое очарование. Я поискал взглядом давешних английских туристов, примкнув к которым я мог бы слегка освежить язык моих предков. Но единственными посетителями, толпившимися в воротах, была небольшая кучка индусов, нерешительно топтавшихся на месте под недовольными взглядами охранников, напоминавших им, что близится время закрытия достопримечательностей этого места, которое с удивительной простотой так и называлось — Красный форт. Точно так же было поздно для солидной ознакомительной экскурсии, к которой я примкнул в последнюю минуту. Я прошелся вдоль россыпи магазинчиков, спрятавшихся под каменной аркадой и предлагавших ценителям все виды антиквариата и сувениров, а оттуда — к нескольким крохотным и элегантным павильонам, предлагавшим образцы живописи, увы, не привлекавшие толпы покупателей и печально темневшие среди общего сияния и многоцветности. В эти минуты я почувствовал себя неким роковым киногероем, участником заговора, который, в конечном итоге, и заключался в том, чтобы втянуть меня в это странное путешествие, долженствовавшее утешить меня за потерянные перспективы работы в отделении доктора Хишина в больнице.

Когда я вышел из ворот крепости с последними туристами, душа моя была взбудоражена даже тем немногим, что я ухитрился разглядеть. Солнце уже садилось, и темнота быстро окутывала землю. Вечерняя прохлада усугублялась мягким дождем, пришедшим со стороны близкой реки, которую я частично разглядел сквозь крепостные зубцы. Я полагал, что река эта — Ганг, пока гид не поправил меня, сообщив, что река эта называется Ямуна и что она впадает в Ганг примерно в шестистах милях отсюда. И хотя усталость накапливалась у меня внутри, словно в специально созданном для этого органе, я сказал самому себе, что если я уже забрался в такую даль и пришел в такое восхищение от увиденного, я должен пойти и увидеть еще и реку, пусть даже она и не оказалась знаменитым Гангом, — она должна была обладать несомненным духовным смыслом, способным открыть мне некую тайну. Ибо времени для моих независимых, как эта, вечерних прогулок осталось всего ничего — до завтра, когда все это закончится и я окажусь в автобусе или поезде, зажатым между Лазаром и его женой, с их заботой о больной дочери; заботой, возраставшей тем сильнее, чем ближе мы приближались к больнице. А пока что я продолжал двигаться на восток от реки, не обращая внимания на сгущающуюся темноту. Защищенный от холода и случайных порывов ветра старой, но еще крепкой отцовской водо- и ветронепроницаемой курткой, я начал свой путь среди жалких лачуг, чьи обитатели выглядели вполне дружелюбно или, по крайней мере, совсем не враждебно.

Несмотря на холод и мелкий дождь, оживленные голоса женщин, стирающих белье и даже умывающихся, становились все громче по мере приближения к реке; время от времени качающийся свет фонарей позволял разглядеть эти оживленные монументы. Я стоял так долго, омываемый пропитанным ароматом цветов дождем, прислушиваясь к этим протяжным крикам; потом их перекрыл паровозный гудок, и длинный, ярко освещенный поезд прополз от расположенной неподалеку железнодорожной станции, пересекая реку по невидимому мосту, словно плывя между небом и землей перед тем, как потонуть в темной пучине за горизонтом. В это мгновение я смирился с вынужденным путешествием и перестал в душе проклинать профессора Хишина за то, что тот поддался давлению Лазара. Я вдруг опустил руки и, почувствовав, как я устал, начал обратный путь — туда, где ожидала меня кровать, украшенная гирляндами желтых, уже начавших увядать ноготков.

Но кто мог бы предположить, что непроглядная темь падет не только на реку и ее окрестности, но и на большую часть всего Старого города, несмотря на редкие фонари разбросанные то здесь, то там — фонари, чей тусклый свет размывал неясными пятнами те немногие приметы, которые должны были помочь мне отыскать дорогу обратно? У меня не было выбора кроме как без конца повторять название того, первого, отвергнутого нами отеля случайным прохожим, которые были полны доброжелательства и готовности помочь, но не могли этого сделать. К моему смущению и испугу, я вдруг стал узнавать лавки и ларьки, мимо которых уже однажды проходил, и понял, что хожу по кругу, поскольку никто не удосужился объяснить мне, что все улицы здесь просто окружают площадь и, таким образом, не ведут никуда. Я тут же утратил всю уверенность в том, что знаю направление, в котором я двигаюсь, и начал обращаться к людям, лежавшим на тротуаре, с просьбой о помощи; для этого некоторых из этих людей мне пришлось разбудить.

Кое-как я нашел дорогу к отвергнутому нами отелю, который, к большому моему изумлению, был ярко освещен и наполнен звуками музыки и пения. Там совершалась брачная церемония, на которую я смотрел, словно зачарованный. Отсюда до нашей гостиницы дорога мне была уже известна.

Гостиница тонула во мраке и тишине. Я поспешил на второй этаж, уверенный, что Лазары очень сердятся на меня за столь долгое отсутствие безо всякого предупреждения, если только они уже не примирились с тем, что с их стороны я не подлежу контролю и не стоит даже ожидать от меня чего-либо, кроме профессиональной медицинской помощи, когда для этого наступит надлежащий момент. Но если меня ожидает мягкий выговор, то, решил я, приму его, безмолвно склонив голову.

И я вошел с этим в свою комнату, в которой единственным источником света была масляная лампа, появившаяся в мое отсутствие и поставленная у изголовья кровати. Выйдя в коридор, я тихонько постучал в соседнюю дверь, чтобы доложить о своем возвращении; кроме всего прочего мне хотелось узнать, чем они занимались и что успели увидеть без меня.

На стук дверь открыл Лазар. Вид у него был взъерошенный и заспанный, и он показался мне коротышкой в своей старомодной фланелевой пижаме и босиком. Их комната была меньше моей, повсюду были видны разбросанная одежда и различные предметы туалета и другие явно принадлежавшие им вещи, различимые в мягком слабом свете, исходящем от такой же, как у меня, масляной лампы, спрятанной под их кроватью, размерами больше моей, на которой обрисовывались очертания миссис Лазар, завернувшейся в простыню целиком, за исключением маленькой ступни, выглядывавшей наружу. Судя по всему, подумал я снова с непонятной для себя горячностью, сон есть такая же неотъемлемая ее черта, как и ее улыбка. И я ничуть не сомневался, что не успеет за мною захлопнуться дверь, как они снова погрузятся в беспробудный сон, забыв о великом индийском городе вокруг них и уж тем более ничуть не беспокоясь о моем отсутствии.

Не в силах сдержаться, я, словно взволнованное дитя, говорил Лазару о Красном форте, о маленьком дворце и о реке. Он слушал, чуть склонив голову; его покачивало. Великий и грозный, по словам профессора Хишина, руководитель нашей огромной больницы, сейчас стоял передо мной, и похож был на слабого, сбитого с толку старика. Несмотря на это, я продолжил свое бормотание, ощущая на себе посмеивающийся взгляд, направленный на меня со стороны кровати.

— Я вижу, что вы довольны, — резюмировал Лазар. — Это хорошо, это правильно, что вы не стали дожидаться нас. Я не могу понять, что нас так подкосило, — продолжал он извиняющимся тоном, — но это оказалось сильнее нас. Не забывайте, что мы провели уже несколько бессонных ночей непосредственно перед поездкой. С той самой минуты, когда девушка принесла нам известие от нашей дочери, мы не сомкнули глаз… даже если это не бросалось в глаза.

Он проводил меня до моих дверей и вручил две таблетки снотворного. Затем, с присущей ему практичностью и предусмотрительностью сказал, что решил не упускать возможности досмотреть свои сны и, выражаясь его стилем, подзарядить батареи перед предстоявшим назавтра трудным путешествием. Наверное, он так и сделал, потому что когда на следующее утро он своим стуком разбудил меня в десять часов, я сразу же отметил, что все следы вчерашнего утомления бесследно исчезли, сменившись приливом энергии; сейчас мистер Лазар мог бы служить олицетворением бодрости. Извинившись за то, что разбудил меня, мистер Лазар объяснил, что возникли «небольшие, но срочные» проблемы организационного свойства. В десять часов вечера нам предстояло продолжить наше путешествие ночным поездом, идущим до Варанаси. Семнадцать часов пути. И нам надлежало освободить до полудня наши номера, оставив багаж внизу, в камере хранения гостиницы.

— Выходит, мы пробудем в городе всего лишь до вечера? — разочарованно спросил я, даже зная, что странное желание Лазара найти его заболевшую дочь как можно скорее и вместе с ней немедленно вернуться в Израиль перевесит все его обещания, данные им прежде — тогда, в его собственной гостиной. И я почувствовал прилив раздражения — мне хотелось еще раз вернуться к реке при свете дня, равно как и посмотреть на новые места, которые привлекли мое внимание, когда я проходил мимо них в темноте.

Но похоже было на то, что выбора не было, — в ближайшие две недели все места на самолет были забронированы, и даже экспресс, на который мы так рассчитывали, перебирая различные варианты в Израиле, был для нас недоступен.

Билетов не было. И только величайшей удачей следовало счесть то, что удалось достать хоть какие-то места на поезд — не экспресс, конечно, но при некоторой медлительности (по сравнению с экспрессом), вариант много предпочтительнее по комфорту, чем многочасовая тряска в старом автобусе, словно мы были персонажами приключенческого фильма из жизни прерий.

— Увы, боюсь именно так обстоят дела, — резюмировал мистер Лазар извиняющимся голосом; но в действительности он выглядел так, словно был доволен собой и своей способностью разрешать возникающие трудности даже в Индии. Мы приехали в разгар туристического сезона в Индии. Но мы, как вы знаете, не выбирали время… оно само выбрало нас. В конце концов одно уже точно благоприятствует нашему прибытию — погода стоит отличная, и нам не приходится беспокоиться по этому поводу…

Его жена, поблескивая солнечными очками, появилась, полностью готовая к выходу. Голубую блузку сменил цветастый индийский шарф, который она купила этим утром и без промедления набросила на плечи. На ногах у нее были прогулочные туфли без каблуков, в которых она выглядела ниже и как-то грубее что ли… Когда она увидела меня в дверях моего номера, она сложила ладони вместе и наклонила голову в индийском приветствии.

— Намасте, — сказала она не без озорства, — мы должны поблагодарить вас за Красный форт. После вашего рассказа прошлым вечером, мы, едва проснувшись, только что не бегом понеслись туда… И это было на самом деле, просто великолепно…

Лазар, копаясь в карманах, вытащил наконец мой железнодорожный билет и сказал:

— Вот… лучше вам держать его при себе.

Затем он достал ручку и написал название станции на обратной стороне билета, сказав при этом, что мы встречаемся в гостинице в восемь вечера, перед тем, как всем вместе отправиться на вокзал.

— В восемь часов? — запротестовала его жена. — Зачем так рано? Поезд отправляется в десять. Больше мы никогда сюда не вернемся… а все говорят, что такого заката, как здесь, мы больше нигде не увидим. Почему бы нам не встретиться прямо на станции? Он вполне доказал, что может самостоятельно решить такую проблему…

Внезапно я почувствовал, как волна возмущения накатывает на меня. Уж больно лихо эта дама устанавливала правила игры. Я потеребил свою двухдневную щетину и, провокационно улыбаясь, спросил с невинной улыбкой:

— А что случится, если мы уедем раздельно? Каждый сам по себе? Что тогда будет?

— Но почему мы вдруг должны ехать раздельно? — удивилась она с искренним недоумением… эта женщина, которая вообще оказалась здесь, с нами, единственно потому, что не переносила одиночества. Но Лазар был тут как тут.

— Вы совершенно правы, мой мальчик, все может случиться… и если вы потеряетесь здесь на самом деле, нет никого, кто помог бы вам в подобном случае. — И он быстро написал на клочке бумаги адрес больницы, где лежала его дочь. — Это примерно в тысяче миль отсюда, — сказал он, улыбаясь, — но так или иначе, это вполне определенный адрес. Я, помнится, снабдил вас деньгами и уже оплатил ваш номер. Так что вечером мы встречаемся здесь. В восемь. — Затем он взглянул на жену и хмуро сказал: — Ты, как всегда, хочешь всем командовать. Но здесь это не получится. Мы все возвращаемся сюда в восемь. А до тех пор каждый волен делать, что хочет. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Я вижу, вы можете бродить в одиночку. Будьте осторожны… чтобы не попасть в какую-нибудь историю. Не надо заставлять никого нервничать…

Тем не менее они не двинулись с места. Они остались стоять в коридоре, пока не появился темнолицый и очень вежливый юноша, который отнес вниз их чемоданы. Я медленно прикрыл свою дверь. Несмотря на усталость, я не стал больше ложиться. Вместо этого я взял свою бритву. И здесь в моем мозгу вспыхнула следующая мысль: да, именно это и произошло со мной — эта увесистая парочка на самом деле начала меня нервировать, хотя в эту минуту я не мог бы сказать, каким именно образом. Может быть, я излишне чувствителен, сказал я сам себе, но что-то — какие-то невидимые, но ощущаемые мною связи, объединившие их, какие-то силовые линии, шедшие от одного к другому, что-то скрытое, тайное, что соединяло сухого, сугубо практичного Лазара и его жену, излучавшую непонятное тепло, изящество, вместе с ее летучей, внезапно вспыхивающей улыбкой, — все это стало безумно раздражать меня.

Несмотря на свою открытость, они вовсе не были откровенны со мной, и я не имел ни малейшего представления о том, что творилось у них в голове, — именно так, потому что обе их головы работали как одна хорошо скоординированная голова. Многого я не знал; например, такой простой вещи, как то, сколько они собираются заплатить мне за эту поездку. Мне было бы трудно сказать, каково было их отношение к деньгам, каковы их расчеты меж собой и их намерения, касающиеся меня. Не было ли чего-то странного в том, что оба они оказались здесь, притащив в придачу еще и врача? Ведь нет сомнения, что и одного человека было вполне достаточно для того, чтобы доставить домой заболевшую дочь? Внезапно мне пришло в голову, что они немного побаиваются встречи с нею, и они взяли меня с собой, в качестве некоего посредника. Сколько правды было в словах Лазара, когда он сказал мне, что жена не выносит его отсутствия и не может быть одна? А если он сказал чистую правду, какой смысл он вкладывал в эти слова?

В воздухе просто пропахло все от запаха этого хорошо смазанного супружества, которое насчитывало немногим меньше лет, чем у моих родителей… но сколь непохожими они были! Моему отцу, будь он женат хоть миллион лет, никогда бы и в голову не пришло сжать руку моей матери, чтобы заставить ее замолчать. Он никогда бы не обнял не очень знакомого ему человека, как это сделал Лазар.

Но может быть, сказал я сам себе, в третий раз намыливая лицо перед долгим путешествием, которое должно было продолжиться этим вечером, может быть, и в самом деле я слишком чувствителен. Безо всякой причины. Потому что в глубине души я понимал, что слишком уж печалюсь об этом путешествии, навязанном мне профессором Хишиным, который в эту утреннюю пору предстал перед моим внутренним взором стоящим возле операционного стола. Как всегда, разумеется, он был свеж и самоуверен, а вокруг, не спуская с него глаз, стояли наготове операционные сестры, анестезиолог и стажер. Я, как мне казалось, слышал даже шутки, которые он отпускал в адрес пациента, лежащего на операционном столе и бледного от страха. Не исключаю, что он даже позволил себе пару иронических замечаний, касающихся меня и того фантастического везения, с которым я отбыл в дальние края, хотя и сам он, и любой из тех, кто находился в эту минуту в операционной, знали, что больше всего на свете я хотел бы стоять сейчас бок о бок с ним, вплотную к операционному столу, глубже и глубже вглядываясь в лежащее передо мною тело в надежде, что однажды настанет такой день, когда скальпель окажется в моей руке.

III

Уместно ли уже произнести сейчас слово «тайна»? Или оно пока что может возникнуть только в мыслях? Для трех наших персонажей (трех? Ну, пока что…) эта проблема не встает; относительная неизменность и постоянство их образа мыслей высвечивает перед ними ясную цель, равно как и дорогу к ее достижению. И если только они останутся свободными от тирании воображения с его склонностью к капризам, у них достанет собственных сил, чтобы добраться до сути дела и без потерь вернуться домой, после того, как они расстанутся, не унося в своем сердце ни злости, ни злобы и боли…

Что могут ожидать они — все они — от тайны, которая ведет в никуда? И особенно молодой врач, скорее задумчивый и одинокий герой этого повествования, столь резко вырванный три дня тому назад из хирургического отделения профессора Хишина — места, которое, являясь содержанием его жизни весь последний год, и было средоточием его надежд на будущее, взамен этого оказавшийся неожиданно для себя вовлеченным в путешествие по Индии, где он был лишен даже простой возможности и даже надежды прилепиться к кому-или к чему-либо.

Он закончил бритье, вымыл лицо и стал укладывать вещи. Лицо его было мрачным, под стать настроению, в котором преобладало глубокое чувство обиды. Но прежде чем покинуть эту полутемную комнату, где цветастые портьеры из шелка были все еще задернуты, он огляделся, запоминая мельчайшие детали своего бытия перед тем как отправиться в мир, кипевший за окнами, ему не должно было быть стыдно перед друзьями и знакомыми, когда из Нью-Дели он вернется домой, за то, что упустил что-то, не увидев то, что должен был увидеть.

Бросив быстрый взгляд на дверь и убедившись, что она заперта, он вдруг сбросил одежду и совершенно голым упал в постель, где, не думая ни о чем, начал лихорадочно и безрадостно мастурбировитъ, надеясь, что это принесет ему облегчение перед долгим путешествием, предстоящим ему, поскольку был уверен, что следующая кровать, которая его ожидала где-то, могла оказаться в совсем уж немыслимой дали.

Тем не менее молодой доктор не готов был совсем отказаться от надежды добраться до этой, мистической в определенном смысле, кровати в ту минуту, когда он, выйдя из гостиницы, взбодрившийся и возбужденный, испытывая легкое головокружение, нырнул прямо в сердцевину раскаленного индийского дня, пропитанного плывущим в воздухе смрадом многоцветной, оглушающее многоязычной человеческой реки — зрелище, вызвавшее у него приступ боли, ибо именно здесь, на этих самых улицах, всего днем раньше, пусть даже под покровом ночной темноты, он ощутил умиротворение, расслабленность и нежность. Сейчас все было иным и исчезло вместе с теми кадрами из британских кинофильмов — кинофильмов, в которых он уже отыскал свою роль этой ночью, и которую наступивший день заставил исчезнуть, оставив его один на один безо всяких барьеров перед лицом неотвратимой реальности. И эта появившаяся вдруг тревога, возникшая беспричинно и внезапно, была столь сильна и неожиданна, что молодой врач остановил первого попавшегося на глаза рикшу — пусть даже такого, чья коляска приводилась в движение не двигателем мотоцикла, и вращением велосипедных педалей, и, взобравшись на мягкое сиденье, произнес:

— Доставьте меня прежде всего к усыпальнице Хумаюна. — И хозяин, он же водитель, серьезного вида индус лет пятидесяти, носивший солнцезащитные очки и говоривший по-английски лучше своего пассажира, оказался на диво осведомленным гидом. В течение долгого дня он возил своего молодого клиента по всему городу, комментируя увиденное ими в высшей степени интеллигентно и полно, стараясь показать все, что только заслуживало быть увиденным, в том числе и достопримечательности, о которых туристический справочник упоминал лишь как о существующих опциях. Таким образом, после посещения могилы индуистского святого, они сумели обозреть комплекс великолепной мечети Кутаб с его бесподобным минаретом и даже — ненадолго — заглянуть в Национальный музей, после чего гид, неутомимо крутивший все это время педали ржавого велосипеда, решив про себя, что его пассажир не обычный, не знающий чем себя занять бездельник-турист, а человек, преследующий особую цель, и к тому же приглядистый и неутомимый, да еще к тому же врач, впервые попавший в Индию, понял, что не может не показать ему совсем уже уникального места — специальной больницы для птиц, располагавшейся, по случаю, совсем неподалеку от Красного форта, где они и были. Больница находилась на втором этаже в тускло освещенном зале, полном вонючих клеток, в которых и содержались больные и раненые птицы. У некоторых на ногах были лубки, и все они имели запущенный, запаршивевший и жалкий вид, даже самые хищные из них; время от времени воздух прорезал пронзительный вопль, особенно ужасный в тесноте помещения. Все это вызывало чувство омерзения, а вовсе не сострадания и сочувствия. Наконец молодой врач понял, что сыт по горло, и решительно двинулся к выходу.

— Что за дикая идея, — сказал он, как только они оказались снаружи. Заметив, как передернулось лицо сопровождавшего его индуса, он смягчил свою реплику. — Может быть, сама идея организации госпиталя для птиц и не лишена оригинальности, но может быть также, что сострадание к людям важнее?

Индус-рикша снял солнцезащитные очки, за которыми оказались слегка покрасневшие глаза, и заговорил о реинкарнации душ, причем говорил он с таким убеждением и пылом, что доктору оставалось только слушать, стиснув зубы, время от времени невольно кивая и не произнося ни слова. А после того, как речь гида подошла к концу, он заплатил ему ровно столько, сколько было положено, и отпустил безо всяких чаевых. А затем, вместо того чтобы еще раз, как он намеревался, спуститься к реке, чтобы насладиться ее видом при дневном свете, он повернул назад и, чувствуя себя опустошенным и подавленным, медленно побрел по направлению к гостинице. Было уже пять часов пополудни, и мягкость наступающего вечера причудливым образом смешивалась с незнакомыми европейцу ароматами.

Сейчас, когда в его распоряжении была карта Нью-Дели, он смог отыскать обратную дорогу, не обращаясь к чьей-либо помощи. Он сел за столик в ресторане и сидел так, глядя на человеческую реку, пока к собственному своему изумлению не разглядел вдруг в толпе туристов Лазара и его жену (на ней все еще был тот утренний индийский шарф), прошествовавших в нескольких шагах от него, как если бы это было самым обыкновенным делом в жизни; миновав то место, где он сидел, супружеская пара бодро устремилась к лавке, торговавшей тканями и коврами. «Как все же странно, — подумал он, — как странно натолкнуться именно на них в городе, заполненном миллионами людей! Именно на них и именно здесь, на этом клочке земли… Как это странно», — думал он, торопливо допивая свой чай в ожидании минуты, когда они выйдут из лавки, а он двинется им навстречу, и ее улыбка рассеет его тоску. А потом они расскажут друг другу обо всем, что случилось с ними за этот день, что они видели из того, что стоило увидеть, и что еще осталось, — у него было смутное ощущение каких-то невыполненных обязательств, которые он мог еще выполнить в эти несколько последних часов пребывания в Нью-Дели. Но они все не выходили из лавки. Пустая чашка одиноко стояла на его столике. Он уже успел расплатиться с официантом и теперь, внутренне посмеиваясь над ненасытной, по-видимому, страстью к покупкам у этой пары уже немолодых и солидных людей, ждал их появления, готовый, если надо, прийти на помощь. В конце концов он решил отправиться в лавку сам. Но в лавке их не было. В этом была некая загадка — в том, как они внезапно появились, и в том, как столь же внезапно исчезли. Во всем этом померещилась ему какая-то таинственность — именно это слово пришло ему на ум; и хотя, он не произнес его вслух, но ощущение было именно таким — загадочным, как некий знак, знамение, намек.

Он добрался до гостиницы к семи, часом ранее оговоренного времени. «Скорее всего, — понял он, — они вышли из лавки и ускользнули от него в то самое время, пока он расплачивался с официантом и пересчитывал сдачу». Он расположился поудобнее на диване, стоявшем в углу зала на первом этаже неподалеку от дежурного администратора, здесь же он бросил свой рюкзак и саквояж. С этой позиции ему видны были все посетители гостиницы — как те, кто входил, так и те, кто покидал ее, причем особенное внимание он уделял индускам — вне зависимости от их возраста, пытаясь понять при этом, как западный человек, страдающий от, так сказать, сексуальной застенчивости (подобно ему самому) мог бы познакомиться с ними… При этом он думал о своих родителях; тут же решил позвонить им — не потому, что полагал, будто они в эту минуту беспокоятся о нем, но просто чтобы услышать успокаивающие звуки родных голосов, а кроме того, подумал он, что ни говори, его родители в известной мере тоже несли ответственность за то, что он оказался здесь. Но дежурный администратор тщетно пытался пробиться сквозь забитую постояльцами гостиницы международную линию; в конце концов он посоветовал позвонить из почтового отделения, расположенного неподалеку.

Молодому доктору вовсе не пришлась по вкусу эта идея — расстаться с таким удобным во всех смыслах диваном, и он решил, что позвонит родителям в другой раз. Время уже приближалось к восьми, сумерки густели, но Лазар и его жена так и не объявлялись. Тем не менее он не тревожился и ничуть не злился, разве что был несколько удивлен — джентльмены не опаздывают. Пространство улицы, хорошо просматриваемое через распахнутые двери гостиницы, отнюдь не погружалось ни в темноту; ни в безмолвие, как это было прошлой ночью, скорее наоборот, походило на карнавал; множество масляных светильников слуги внесли в гостиничный вестибюль, словно открывая некое празднество. Испытывая странное удовольствие, он сказал себе, что эти двое, должно быть, сошли с ума: ведь их дочь так нуждалась в них, лежа на больничной койке в сотнях миль отсюда, а они наслаждаются праздным бездельем, шастая по магазинам и лавкам подобно паре провинциальных туристов, роющихся в барахле на развалах индийских базаров.

Но ровно в девять он понял, что и на самом деле что-то стряслось. Ему припомнилось восклицание Лазара: «Таким образом мы не будем действовать друг другу на психику». Но и при этом он не испытал ни чувства горечи, ни злобы — разве что глубокого изумления. Обратный билет до Израиля покоился у него в бумажнике. И вообще, все необходимое было при нем. И если они и в самом деле исчезли, это означало лишь, что он снова сам себе голова и волен решить вопрос, продолжать ему путешествие или вернуться домой.

Пять минут десятого он подхватил свой багаж, оставил записку у портье и свистнул рикшу, который должен был доставить его на железнодорожный вокзал. Может быть, в последнюю минуту они тоже окажутся там — не исключено, что даже и без багажа. Но с той минуты, когда он очутился на старой железнодорожной станции в центре бури, сотрясавшей сотни людей в предотъездной лихорадке в ее самой чистой форме, в середине толпы, окутанной смесью всевозможных запахов и желтоватой дымкой, среди стиснутых и стонущих в автобусах людей, набившихся внутрь через любые мыслимые отверстия… доктор чувствовал, что теряет остатки надежды на то, что он найдет исчезнувшую пару. Тем не менее он решительно пробивался сквозь толпу, двигаясь от платформы к платформе, пока не отыскал нужный ему поезд нужного ему маршрута, который выглядел весьма привлекательно и современно и был, как это следовало из надписей на вагонах, оборудован кондиционерами на западный манер. Четыре места, составлявшие купе, выглядели комфортабельно: на ночь они трансформировались в удобные, хотя и узкие кровати. Темные, светонепроницаемые стекла превращали предотъездную суету на перроне в картинку на телевизионном экране. Следовало ли ему отправляться вглубь Индии в одиночку на собственный страх и риск — и более того, против его воли — для того, чтобы найти незнакомую ему и к тому же больную неведомо чем женщину, которой он должен был как-то помочь? Он задал вопрос самому себе не без иронии, унаследованной от отца, который в свою очередь привез ее в Израиль из Англии.

И удивление вместе с ощущением одиночества, владевшие им весь этот день, вновь забили в нем с новой силой, стирая последние следы злости и разочарования. Сейчас его душа была захлестнута сладким предвкушением тайны.

Это еще не было самой тайной — лишь ее сладостным предвкушением, начало которого таилось в неведомых глубинах самого этого молодого врача, рекомендованного профессором Хишиным его друзьям в качестве идеального спутника в их путешествии. Ибо только поверхностный взгляд праздного туриста мог найти нечто таинственное, оказавшись пассажиром поезда в Индии; который, к слову сказать, совершенно неожиданно изверг из своих недр клубы дыма и стал рывками — вперед и назад — дергать состав, к которому в эту минуту прицепляли дополнительные вагоны, заполненные поджарыми тибетскими монахами в их оранжевых одеяниях, вежливо, но достаточно бесцеремонно расталкивавших крикливую толпу нищих (часть из них, пораженных проказой, выставляли свои обрубки), путавшихся под ногами носильщиков, водрузивших себе на голову невероятных размеров поклажу (это были, в основном, свернутые матрасы, принадлежавшие группе возбужденных пилигримов, передвигавшихся вдоль платформы). Грациозные женщины порхали среди этого столпотворения подобно мотылькам; всевидящий третий глаз, расположенный в самой середине лба, позволял им избегать столкновения с чернобородыми сикхами, носившими за поясом кривые кинжалы, сикхам, в свою очередь, приходилось, безропотно уступать пространство одинокой белой корове, безмятежно прокладывавшей свой путь вдоль перрона в поисках клочков травы, не обращая никакого внимания на тощих полуголых людей, облепивших вагоны и вступивших в отчаянную схватку с поездной обслугой, тщетно пытающейся очистить от них вагонные крыши, где счастливцы уже успели расположиться на своих матрасах, вытянувшись меж железных ограждений в расчете встретить таким образом приближающуюся ночь.

Нет, во всей этой лихорадочной суете на старой железнодорожной станции в Дели начинающий доктор не почувствовал дыхания тайны… ни даже тени ее. Войдя в нужное купе за несколько минут до отправления, он сидел себе тихо на своем собственном месте (на всякий случай он несколько раз перепроверил и удостоверился в этом), его багаж занял также свое место на полке. В этой безмятежной ясности происходящего он уловил некий знак, указание невидимой руки, которого он не мог ослушаться и которым он не мог пренебречь, в то время как поезд стал медленно скользить вдоль платформы.

«Этого не может быть, — думал он. — Не могли же они на самом деле исчезнуть, эти двое. И вот тут-то и заключается тайна».

А пока что старый индус, одетый по-европейски в светлый костюм, со следами бесчисленных пятен, кланялся ему, дружески улыбаясь (он улыбался с той самой минуты, когда молодой доктор вошел в купе), стараясь не опрокинуть при этом стакан с чаем, который проводник принес на маленьком подносе. Старый индус сидел тихо и как-то застенчиво; из наружного кармана у него торчала пара дешевых очков в металлической оправе; когда он надел их, чтобы прочитать газету на хинди, оказалось, что одно стекло было надтреснуто.

* * *

Через две или три минуты после того, как поезд покинул желтоватый ад железнодорожной станции и, словно повиснув в воздухе, пересек угольно-черную поверхность реки, дверь в купе отворилась с таким резким и внезапным звуком, что у старого индуса газета едва не выпала из рук. Сквозь маленькое круглое окошко в двери я увидел знакомую седую шевелюру Лазара и, поспешно растворив дверь еще шире, обнаружил пропажу — чету Лазаров, загромождавших двумя чемоданами вагонный проход. Лицо мистера Лазара было серым от усталости, а его глаза виновато избегали моего взгляда. Еще до того, как он принялся распихивать свой багаж по полкам, он признал случившийся промах.

— Не пойму, что это случилось с нами, — бормотал он, обнимая меня за плечи, а потом, стиснув голову руками сомнамбулически продолжал: — Даже в страшном сне не приснилось бы, что такое может с нами произойти. — Голос его звучал совершенно безнадежно. — Ничего… Ничего не могу понять…

Похоже, он долго еще мог продолжать в таком духе, но тут жена его разразилась взрывом неудержимого смеха, заставившего старого индуса от удивления все-таки уронить газету и засунуть свои надтреснутые очки обратно в наружный карман, что означало, скорее всего, попытку понять эту ни на что не похожую женщину. Прическа ее пришла в полный беспорядок, и буйные пряди волос упали на пылающие щеки, сводя на нет тщательную работу парикмахера и косметолога.

Это была реакция. Ибо в течение последнего часа им обоим — мистеру Лазару и его жене — пришлось не на шутку поволноваться, ломая голову над вопросом, где им искать меня. Лазар продолжал свои объяснения, непрерывно извиняясь, — ему, которому по долгу службы непрерывно приходилось стыдить и упрекать других, сейчас неудержимо хотелось обратить справедливый гнев на самого себя, объясняя вместе с тем как можно доступнее, как все же могла произойти подобная вопиющая ошибка, а посему извинения за принесенные мне неприятности вновь повисли в воздухе. По всему выходило, что они тоже попробовали созвониться с Израилем, но рядом с ними не оказалось никого, кто мог бы объяснить им, как долго им придется ждать соединения.

Наконец его жена не выдержала.

— Ну хватит, хватит уже… — перебила она эти бесконечные извинения. — Что уж такого случилось? Наш доктор вовсе не умер от тревоги, можешь мне поверить. Самое худшее, что могло случиться, это то, что он прибыл бы на место, а мы присоединились бы к нему днем позже. Я много раз говорила тебе, что он не из тех, кто способен потеряться.

Это было сказано вежливым, но слегка насмешливым тоном, после чего она принялась приводить в порядок свою прическу, пользуясь для этого маленьким зеркалом, вмонтированным в один из углов купе, одаряя в то же время Лазара снисходительной улыбкой. Покончив с прической, она переадресовала теплую улыбку старому индусу, не спускавшему все это время с нее восхищенных глаз, взяла чашку чая с подноса, стоявшего на ее кресле и начала отхлебывать мелкими глотками, закрыв от удовольствия глаза. Только тогда Лазар начал остывать. Он принялся передвигать свой багаж на полке, укладывая поклажу так и этак, а потом, когда проводник принес нам запечатанные пакеты с ужином (это входило в стоимость билета), он сел наконец на свое место и занялся едой с явным удовольствием.

* * *

В это же самое время его жена осторожно расспрашивала старого индуса о цели его путешествия, и тот охотно, на вполне приемлемом английском, отвечал ей и затем даже дал ей свою визитную карточку. Он оказался одним из правительственных чиновников в Нью-Дели, недавно ушедшим в отставку и теперь, впервые в жизни, он ехал в Варанаси, чтобы свершить омовение в Ганге, перед тем как умереть; кроме этого ему предстояло принять участие в церемонии кремации его старшего брата, чье тело должны были доставить с юга его невестка и племянники. Всякий раз, когда старый индус произносил слова «перед тем как я умру…», глаза миссис Лазар утрачивали свою улыбку и ее лицо мрачнело, как если бы она наотрез отказывалась одобрить подобный подход к смерти, даже в виде столь осторожно озвученных предложений. Но, похоже, она была неправа, ибо эти мысли о смерти и даже более того — именно они доставляли отставному чиновнику истинное удовольствие. Поскольку ничто во Вселенной не исчезает, все что ему оставалось, это вера в его возрождение при более благоприятных обстоятельствах, которых он и стремился ныне как бы забронировать себе, свершив обряд омовения в водах священной реки.

— Невероятно! — воскликнул на иврите мистер Лазар. — Это просто невероятно. Невозможно поверить, что в наше время есть кто-то, способный поверить, будто после смерти он будет кем-то возвращен к жизни на земле.

Мистер Лазар определенно утолил свой аппетит, и данное обстоятельство вернуло присущее ему чувство юмора, хотя лицо его по-прежнему выглядело усталым. Дыхание его было настолько хриплым, что на какой-то момент я испугался за него и подумал, нет ли у него серьезных проблем с сердцем. В то же время старый индус как-то притих, словно уловив некий сигнал извне. Снаружи стало тем временем совершенно темно, не было даже намека на какой-либо огонек или отсвет, способный засвидетельствовать реальность окружающего мира. В какой-то момент мне показалось, что поезд просто стоит на месте, даже если я ощущал движение колес по рельсам. Вскоре старый индус с неподдельным интересом стал внимать жене мистера Лазара, объяснявшей причину нашего путешествия. Похоже, он не видел ничего особенного в том, что три человека прибыли из Израиля в Индию с единственной целью — забрать домой заболевшую дочь этой женщины. Может быть, заметил он совершенно серьезно, может быть, она не заболела, а погрузилась в нирвану. Тогда придется немного потрудиться, чтобы вернуть ее обратно.