Возвращение из Индии

— Снова «идеальный», — перебил я ее со злостью, бушевавшей во мне. — Это заблуждение профессора Хишина. Что он имеет в виду под идеалом? В каком смысле я «идеальный кандидат»? Идеальный для чего? Может быть, как выразился ваш муж, профессор Хишин имел в виду наличие у меня британского паспорта?

Пораженная моими словами миссис Лазар расхохоталась.

— О, нет! Абсолютно… Спору нет, британский паспорт в Индии не будет лишним, но, поверьте, профессор Хишин имел в виду совсем не это. Вы ему по-настояшему нравитесь. Он говорил, между прочим, о ваших хороших манерах, о вашем дружелюбии, о вашем превосходном клиническом чутье и, в особенности, о той заботливости, с которой вы обходитесь со своими пациентами…

Она говорила все это с неподдельным теплом; все сказанное звучало достаточно красноречиво, но я сознавал, что здесь имеет место обыкновенное притворство пополам с явным преувеличением. Я не в состоянии был понять, на самом ли деле профессор Хишин обрушил на мою голову всю эту лавину похвал, или всеми этими комплиментами она попыталась соблазнить меня.

Опустив глаза, я слушал ее, не в состоянии остановить. В конце концов руки у меня бессильно повисли и, уже сдаваясь, я спросил:

— Ну так сколько же ей лет, вашей девчушке?

— Девчушке? — Она расхохоталась. — Она не девчушка. Ей, уже двадцать пять лет. Она уже проучилась два года в университете. Кстати, вот фотоснимок, который она прислала два месяца назад, перед тем как заболела.

Взяв конверт из грубой зеленой бумаги, она извлекла из него два моментальных снимка, на которых была изображена молодая женщина: выглядевшая очень мило и интеллигентно. На одном снимке женщина стояла на фоне громадной реки, в которой проглядывались обнаженные согнутые человеческие фигуры; второй снимок был сделан возле входа в какое-то здание, очень напоминающее индуистский храм. На этой фотографии слева и справа от молодой женщины, обвив ее руками, стояли юноша и девушка.

Вернувшись домой, я решил, не взирая на поздний час, позвонить родителям в Иерусалим и спросить их мнение. К моему изумлению, и моя мать, которая уже легла, и отец, которого разбудил мой телефонный звонок, полагали, что я ни в коем случае не должен отказываться от предложения, сделанного мне директором больницы.

— Он всего лишь управляющий административным советом, — пытался я объяснить отцу, но он был непреклонен.

— Не имеет значения, — упорно твердил он, спросонья переходя на английский. — Люди, подобные ему, обладают реальной властью, поскольку они прочно сидят в занимаемых ими креслах, а вокруг них — такие же, как они. И даже если твой профессор Хишин в один прекрасный день по той или иной причине исчезнет, это не доставит тебе никаких неприятностей, в случае, если твоим будущим будет озабочен глава больничной администрации.

— Это происходит не совсем так, как ты представляешь, отец, — продолжил я свое слабое сопротивление. — Все не так просто.

Но родители мои были едины в своем энтузиазме:

— Главное, не пори горячку с отказом — твоя больница никуда не денется, а ты сам говорил, что весь год работал, как вол, достаточно для того, чтобы позволить себе отдых.

— В Индии? — саркастически протянул я. — Что это за отдых может быть в Индии, не скажешь ли?

Но здесь разговор повела моя мать, принявшаяся хвалить эту страну. У нее, понимаете ли, был дядя, который служил в Индии между двумя мировыми войнами, и, насколько она помнила, он был буквально влюблен в Индию и никогда не уставал восхищаться ее очарованием.

— Это была совершенно другая Индия, — сказал я, пытаясь охладить ее пыл, но она продолжала упорно стоять на своем.

— Ничего на свете не становится совершенно другим — если что-то было некогда полно волшебства и красоты, что-то да должно сохраниться, а для такого короткого путешествия — тем более.

Признаться, реакция родителей меня поразила. Самонадеянно я полагал, что их всегдашняя тревога за меня заставит их сделать хотя бы попытку отговорить от подобной идеи. Вместо этого они присоединились к общему прессингу.

— Я не представляю, что за отдых получится из такой поездки, — пробурчал я в телефонную трубку.

Не говоря уже о том, что сейчас я просто не нуждаюсь в отдыхе, именно сейчас. Мне так нравится работать в больнице, что я не хотел бы пропустить даже один день. В любом случае, я хочу еще раз все обдумать. Я обещал сообщить окончательный ответ им не позднее завтрашнего утра… и на этом я попробовал закончить разговор. Но не тут-то было.

— Даже если сейчас идея путешествия не слишком привлекает тебя, — привел еще один аргумент мой отец, — люди ожидают от тебя помощи. Рассматривай это как возможность совершить доброе дело.

Я рассмеялся.

— Доброе дело? Здесь речь не идет о благодеянии. Эти люди хотят оплатить все мои услуги и расходы. И, согласись, это не имеет ничего общего с благодеяниями. Да и почему этим, кроме всего прочего, должен заниматься именно я? В их распоряжении обширный выбор. Вся больница. Они могли легко пригласить любого другого доктора, чтобы он поехал и привез обратно их дочь…

Но в этом как раз я не был уверен. Когда я обещал Лазарам, что дам окончательный ответ не позднее утра, они повторили, что в случае моего отказа у них уже не будет времени, чтобы найти и уговорить другого врача.

— Для тебя это случай познакомиться с другим миром и чуть-чуть встряхнуться, — сказала мне мать. Недавно они с отцом выражали озабоченность по поводу моего образа жизни, моей увлеченности работой, которая, как им казалось, превращала меня в раба медицины.

— Другой мир? Может быть, — устало ответил я, опуская телефонную трубку на колени и обессиленно откидываясь на постель. — Но поможет ли это встряхнуться мне здесь?

Мои родители молчали. Как если бы в конце концов, через расстояние, я смог передать им всю глубину моей усталости.

— Когда вы должны отправиться? — осторожно спросила мама.

— Прямо сейчас. — Я закрыл глаза и завернулся в простыню. — Они хотят лететь в Рим послезавтрашним рейсом.

— Послезавтра? — переспросила изумленная мама, еще не осознавая срочности этого путешествия.

— А ты что думала? Все очень серьезно. Где-то там находится больная девушка. Кто знает, что с ней на самом деле? Именно это я и пытаюсь вам втолковать — это вовсе не увлекательная прогулка.

Я почувствовал, как нарастает напряжение на другом конце провода.

— В таком случае… надо и в самом деле все взвесить дважды. Может быть, ты и прав. Мы будем думать об этом… а утром поговорим на эту тему еще раз.

Я пожалел о своем звонке. Этой ночью их и без того короткий сон будет еще короче из-за лихорадочного желания снова обсудить со мной мои планы. Для них я прежде всего был их единственным ребенком. Сейчас, больше чем когда-либо, я причинял им беспокойство, по мере того как холодное одиночество холостяцкой жизни засасывало меня все более.

Мне было всего двадцать девять лет, но я уже отметил не без сожаления повторяющиеся попытки вытолкнуть меня в жизнь за пределы больничных стен. Побуждало их к этому частично ощущение вины за тот нажим, который я испытал с их стороны во время учебы. Во всяком случае, когда я позвонил им на следующее утро, отец сказал мне:

— Мы думали всю ночь и в конце концов изменили свою точку зрения в отношении этого путешествия в Индию. Похоже, оно будет и в самом деле очень утомительным, и правильнее будет от него отказаться…

Но к их огромному изумлению я сообщил, что всего лишь полчаса тому назад я согласился поехать и попросил их найти мой британский паспорт и выбрать подходящий для путешествия чемодан…

Вместо радости или хотя бы удовлетворения, я ловил лишь напряженное беспокойство в их голосах, как если бы накануне вечером мы обсуждали возможности не реального, а чисто теоретического путешествия. Это из-за них я изменил свое решение? — хотела знать мама. Я вынужден был ее разуверить. Я тоже много думал и абсолютно самостоятельно решил, что должен ехать. Затем я сообщил им малоприятную новость: профессор Хишин оставил в хирургическом отделении не меня.

На том конце провода воцарилась тишина.

— Хишин предпочел оставить не тебя, а другого ординатора? — недоверчиво произнес наконец мой папа. — Возможно ли это, Бенци?

— Еще как возможно, — ответил я легко, но сердце мое болезненно отреагировало на их растерянное удивление. — Но ничего, никакой трагедии в этом нет. И может быть, и вправду в такой ситуации лучше оказаться где-нибудь подальше и подумать, что делать.

Правда заключалась в том, что я и на самом деле испытывал странное облегчение, как если бы что-то во мне освободилось, оборвалось. С того самого мгновения, как я дал Лазарам согласие сопровождать их в путешествии по Индии — это произошло в шесть тридцать утра, — прелести предстоящего пути стерли из моего сердца и гнев и зависть. Трубку поначалу взяла жена Лазара, и в первое мгновение я не узнал ее голоса, который звучал моложе и свежее, чем накануне вечером. Похоже, она не была удивлена моим решением, как если бы она знала о нем заранее; тем не менее она несколько раз поблагодарила меня, спросив, окончательно ли я решил. Но ее муж, потеряв терпение, выхватил у нее из рук трубку и начал обстреливать меня инструкциями с ужасающим напором. Он собирался в Иерусалим для встречи со специалистом по Индии из Министерства иностранных дел, чтобы запастись рекомендательными письмами и прочими официальными бумагами; свою жену при этом он перепоручал мне для завершения всех необходимых приготовлений.

— А что насчет больницы? — спросил я. — Там ждут меня в операционной этим утром… плановая операция…

Но Лазар высказался абсолютно недвусмысленно: поскольку вопрос с больницей был согласован, все формальности он берет на себя; это его епархия, тем более что профессор Хишин дал свое согласие.

— И, пожалуйста, — выговаривал он мне твердым голосом, — перестаньте думать о больнице и посвятите всего себя исключительно приготовлениям к путешествию. Дорога каждая минута. После полудня мы найдем время, чтобы посидеть с врачами и заведующим аптекой, чтобы обсудить медицинский аспект. Вот чем мы займемся. Да, кстати, я забыл спросить — ваш израильский заграничный паспорт действителен?

Нет, мой заграничный паспорт не был действителен. Я обнаружил это прошлой ночью. Лазар проинструктировал меня, как я смогу найти контору его жены, расположенную в центре города. Его жена была юристом и совладельцем одной из больших юридических фирм. Она, сказал Лазар, позаботится обо всем.

Я с трудом узнал ее, когда она вышла из своего офиса, чтобы встретить меня, в черном выше колен платье, тщательно подкрашенная. Она опять поблагодарила меня за принятое решение с таким подчеркнутым дружелюбием, которое показалось мне искусственным и слишком уж преувеличенным. Я вручил ей свой паспорт, и она тут же передала его одной из девушек, работавших за своими столами. Затем вынула чековую книжку, подписала несколько пустых бланков, которые и протянула мне, сказав: «Ну, это Ханна… она будет этим утром опекать вас и поможет в подготовке к путешествию».

В туристическом агентстве, сплошь увешанном постерами, рекламирующими наиболее знаменитые достопримечательности мира, я ощутил внезапную захватывающую страсть к путешествиям. Два турагента поспешили к нам на помощь. Прежде всего они уведомили Ханну и меня, что путешествующие по Индии обязаны иметь сертификаты о прививках против малярии и холеры, без которых невозможно получить визу, о чем турагенты попросили поставить в известность Лазара и его жену.

— Его жену? — в изумлении переспросил я. — При чем тут его жена?

Но бумаги турагента явственно свидетельствовали о том, что день назад мистер Лазар попросил заказать место в самолете и для его жены тоже — с открытой датой вылета. «Это, наверное, потому, — попытался я объяснить самому себе, — что она не была до конца уверена в моем согласии».

— Наверное, она хотела подстраховаться.

— Вполне возможно, — вежливо согласились турагенты. — Но тем не менее не забудьте напомнить ей о необходимости иметь справку о прививках.

Именно в этот момент я ощутил первую тень, опустившуюся на то ощущение радости, которое только-только стало охватывать меня. Ведь я вообразил, что предстоит энергичное, быть может, даже по преимуществу авантюрное предприятие, свершаемое двумя мужчинами, которые, несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, ощутят живительную радость крепкой мужской дружбы, способной сплотить их воедино… Но если эта дама, жена Лазара, будет тащиться по пятам… не превратится ли вся затея в утомительное и тяжкое мероприятие в сопровождении пары родителей более чем среднего возраста?

Но был ли у меня обратный путь? Мог ли я отыграть обратно?

Сидя этим поздним утром напротив банковского служащего в ожидании валюты, я видел свой, теперь уже полностью действительный заграничный паспорт в изящных руках Ханны, которая потратила все это утро на то, чтобы сопровождать меня от одной конторы к другой, организуя вместо меня все необходимое, как если бы я был стопроцентным инвалидом. Какого черта жена Лазара решила составить нам компанию? Было ли это на самом деле как-то связано со здоровьем ее дочери или по какой-то неведомой мне причине ситуация потребовала усиления родительского присутствия? При всем при том я все еще надеялся, что миссис Лазар откажется от своего намерения в самую последнюю минуту. Мне совсем не нравились ее постоянная забота и дружелюбные улыбки. Она могла только усложнить и затормозить наше путешествие, думал я, рассчитываясь с ее клерком, от которого получил обратно свой паспорт, и со смирением отвергая ее предложение сопровождать меня до медицинского пункта, где я мог сделать необходимые прививки, за которые, судя по всему, она тоже собиралась заплатить.

Я оседлал свою «хонду» и помчался в это место, чтобы уткнуться в дверь, наглухо закрытую в связи с забастовкой медсестер.

И в то время, пока я бродил по коридорам, ища выход из создавшегося положения, я наткнулся на старого, еще по медицинскому колледжу, приятеля. Его выгнали с четвертого курса из-за какой-то истории с девушкой, на которой он впоследствии женился, — сейчас он работал здесь в качестве секретаря районного управления здравоохранения. Мы дружески обнялись; а когда он услышал о предстоящем путешествии в Индию, порадовался за меня. Когда же я сказал, что все, абсолютно все, мои расходы будут щедро оплачены, обхватил меня за шею в полном восхищении и сказал с нескрываемой завистью:

— Ты умный сукин сын, вот кто ты. Умный и скромный сукин сын. И еще везучий… каким ты был всегда. Чего бы я только не дал, чтобы оказаться на твоем месте…

И немедленно вслед за тем он поспешил к какой-то двери, куда и втолкнул меня. Это оказалась комната медсестер. Открыв стеклянную дверцу шкафа, заставленного разноцветными рядами бутылочек и ампул, напоминающими радугу, он сказал, ухмыляясь:

— Наш бар к вашим услугам, сэр. Здесь вы можете найти защиту от любой напасти, какую знает медицина.

И пока я разглядывал экзотические наклейки, он достал стерильный шприц из выдвижного ящичка и предложил свои услуги, как-никак на две трети он мог считать себя врачом.

— Ты не боишься? — воскликнул он с непостижимым весельем, держа шприц на ладони.

Но я, неожиданно для себя, очнулся: пустая комната наполнилась необъяснимой тревогой, словно мне необходимо было присутствие надежных медсестер, чьи тихие и заботливые движения всегда успокаивающе действовали на меня.

— Нет, — сказал я. — Лучше дай мне шприц, и я найду кого-нибудь в нашей больнице. А теперь поставь врачебный штемпель на сертификате.

Он неохотно согласился. Нашел желтый сертификат о вакцинации, поставил на нем необходимый штемпель и завел долгий и скучный разговор, стараясь вызвать из прошлого имена былых приятелей, с которыми мы вместе учились, и все глубже погружаясь в ностальгию о бесшабашных студенческих днях. Кончилось тем, что он пригласил меня выпить по чашке кофе.

Когда мы оказались в маленьком мрачном кафетерии и уселись среди разных правительственных клерков рядом с огромной витриной, на которой первые капли дождя уже прочертили полосы, я вдруг подумал об изнурительном дне, ожидавшем меня, и о том, каким образом я доберусь до Иерусалима, чтобы попрощаться с родителями. Вполуха слушал моего собеседника, искавшего причины своих академических неудач и обвинявшего во всем предвзятое отношение к нему преподавателей. Кончилось тем, что я встал, внезапно оборвав разговор, и сказал ему:

— Послушай… мне пора. Давай еще раз на минутку заглянем в твой… бар.

И мы вернулись в комнату для прививок, где я, открыв стенной шкаф, набрал дополнительно несколько ампул с вакциной от холеры и малярии, а также от гепатита. Я добавил к этому несколько шприцов в стерильной упаковке и попросил моего приятеля заполнить два удостоверения о прививке без указания имени. Он великодушно сделал все, что я просил, но под конец не смог удержаться, чтобы не съязвить:

— Ну, похоже, ты теперь набил свой саквояж для путешествия до самого верха.

Меня уже била предстартовая лихорадка, пронизанная неясной и гнетущей тревогой, так что когда я добрался до больницы на своем мотоцикле, промокнув под дождем до костей, я вдруг ощутил, насколько мне чуждо это место, которому я отдавал всю свою любовь и силы в течение всего последнего года. Несмотря на объявленную профсоюзом медсестер забастовку, начавшуюся этим утром, все показалось мне работающим как обычно, и я поспешил в палаты лишь для того, чтобы убедиться в полном отсутствии персонала, за исключением рабочей смены медсестер, которые, как мне показалось, были немного удивлены, увидев меня.

— Вы? — Они хихикали не без лукавства. Похоже было, что Хишин сообщил всем и каждому, что я отправляюсь в Индию.

Я натянул свой халат с вышитым красным по белому над карманом «Биньямин Рубин» и пошел искать Хишина, но его, как оказалось, срочно вызвали в операционную. Молодая женщина, которую он оперировал прошлым утром… Моим первым порывом было поспешить вслед за ним, но я знал, что другой ординатор, мой соперник, окажется там тоже, и я буду просто лишним, да еще рискую наткнуться на презрительные и столь болезненные для меня недоумения, прежде чем я успею произнести хоть одно слово… и решил не вмешиваться в естественный ход событий, а вместо этого просто навестить больных, лежащих в палате. Но старшая сестра, дама благородного вида лет шестидесяти, которая сидела в своем углу в обычной своей одежде, что должно было означать ее солидарность с бастующим персоналом, к которому сама она тем не менее не присоединилась, поднялась и остановила меня:

— Для чего вы тут описываете круги, доктор Рубин? Вам предстоит долгое и нелегкое путешествие, не так ли? Вот и отправляйтесь домой и приготовьтесь получше — и не беспокойтесь. Здесь мы позаботимся обо всем.

То, что она говорила, было исполнено здравого смысла, и я был так тронут ее доброжелательным тоном, что не мог удержаться и не обнять ее, прежде чем сбросить халат. Не тратя лишних слов, я вытащил из кармана две маленькие ампулы с вакциной и попросил ее сделать мне прививки, что она и проделала с таким мастерством, что я едва почувствовал уколы. Я бросил мой халат в корзину для стирки и отправился в администрацию в надежде найти там Лазара. Девушки в отделе узнали меня, даже без халата, и дружески приветствовали, уважительно сообщив в переговорное устройство: «Прибыл доктор Рубин». Они же вызвали старшую секретаршу, мисс Колби, которая сообщила, что Лазар уже звонил несколько раз из Иерусалима и спрашивал обо мне.

— Значит, он уже в Министерстве иностранных дел и разыскивает экспертов по Индии? — в изумлении воскликнул я.

Но оказалось, что он звонил из Казначейства, и беспокоило его не предстоящее путешествие в Индию, а забастовка медсестер. Тем не менее он нашел время дать указания главному фармакологу больницы, чтобы тот собрал комплект всего необходимого, и напомнил Хишину о соответствующих инструкциях для меня. Одновременно с этим офис его жены оставил сообщение, что мой билет готов. Так что мне не о чем было беспокоиться.

— Действительно ли его жена поедет с нами? — спросил я секретаршу раздраженным тоном и увидел, что она колеблется с ответом, как если бы она хотела укрыться за неопределенностью ситуации — не исключено потому, что боялась спровоцировать мое сопротивление. На мгновение у меня мелькнула мысль, что забастовка медсестер вынудила Лазара отказаться от поездки и вместо него отправится его жена, и я, таким образом, вместо путешествия в обществе мужчины вынужден буду совершить непростое путешествие по Индии в компании двух женщин — одной, уже достигшей зрелого возраста, и другой, похоже, очень больной.

Я поручил секретарше созвониться с моей матерью. Теперь я мог подготовить ее к тому, что я, скорее всего, увижусь с ней лишь поздним вечером. Мать, полагавшая, что я уже нахожусь на полпути от Иерусалима, не высказала никакой по этому поводу досады; более того, она попыталась меня успокоить:

— Ничего страшного, Бенци. Не огорчайся. Переночуешь дома, а назавтра мы доставим тебя в аэропорт. Я уже договорилась с отцом, что он возьмет отгул.

Теперь я весь был во власти нетерпения. Я уже согласился отправиться завтра в путешествие к совершенно чуждому, отдаленному краю. Так какого же черта я околачивался в больнице, которая вдруг показалась мне мрачной и какой-то притихшей? Я поспешил в операционную, надеясь отыскать Хишина и взять у него статью о гепатите, но поскольку на мне не было халата, новый охранник, не знакомый со мной, не пустил меня вовнутрь. На скамье, стоявшей в коридоре, я снова увидел двух родственников молодой женщины, оперированной днем раньше. Они посмотрели на меня, и по той же причине, что и охранник, не узнали, или не пожелали узнать, уяснив, как мало я здесь значу, равно как и то, насколько фальшивым было мое бодрое обещание, что больная скоро вновь вернется к жизни…

Мне хотелось подойти к ним и спросить, как ее дела. Но я не подошел. За один только день я оказался в больнице никому не нужным. Решив не терять больше времени, я отправился в офис главного фармаколога больницы доктора Хессинга, старого лысого немецкого еврея, который тут же бросил все дела и немедленно повел меня в кладовую, располагавшуюся в глубине помещения, где показал мне на объемистый рюкзак, который тут же развязал, продемонстрировав содержимое: полный набор, включавший таблетки, ампулы, шприцы, термометры и сфигмоманометр, стетоскоп и пробирки для анализов, хирургические ножницы и, конечно, все необходимое для переливания крови — в общем, своего рода полевой минигоспиталь. Не исключено, что подобная щедрость главного фармаколога объяснялась тем, что его бюджет, больше, чем бюджеты других подразделений больницы, зависел от персонального благорасположения директора. Но при взгляде на раздувшийся рюкзак, я почувствовал, как уменьшается мой энтузиазм.

— Зачем мне тащить все это с собой? — протестующее заявил я. — Я вовсе не собираюсь штурмовать Гималаи.

Я настаивал на том, чтобы он убрал хоть какую-то часть снаряжения, но он упрямо отказывался облегчить хоть на один предмет огромный рюкзак, собранный им с такой заботой и любовью.

— Возьми все, — настаивал он. — Не валяй дурака. Кто знает, что там может понадобиться. Вы собираетесь в одно из самых грязных мест в мире. И если что-то окажется вам ненужным, всегда можно это вернуть обратно или выбросить.

И мне пришлось, взвалив на себя рюкзак, вернуться в хирургическое отделение в надежде все-таки разыскать Хишина. К моему удивлению, операция все еще продолжалась. «Что-то там похоже, идет не так», — подумал я про себя, стараясь не встречаться глазами с родственниками молодой женщины, которые, притихнув, сидели на скамье в густеющих сумерках, охваченные нарастающей тревогой. На этот раз никто не остановил меня у входа в хирургическое отделение, и я со своим огромным рюкзаком за плечами стоял возле большой двери, ведущей в операционную, точно на том же месте, где вчера стоял Лазар… стоял, помахивая рукой, и через то же смотровое окошко я видел ту же бригаду хирургов, какую накануне видел он — не было только меня. Спина второго ординатора образовывала мягкую дугу рядом с профессором Хишиным, и по их движениям я понял, что они столкнулись с очень серьезной проблемой глубоко в кишечнике. Все, что я в состоянии был разглядеть через иллюминатор, была изящная ступня, сверкавшая белизной из-под простыни в самом конце операционного стола. Меня никто не заметил, за исключением доктора Накаша, который проворно шепнул что-то профессору Хишину. Хишин тут же поднял глаза и кивнул мне, а через несколько минут вышел ко мне со скальпелем в руке и в халате, покрытом пятнами крови; виду него был усталый и огорченный. Прежде чем я успел открыть рот, он произнес со своим характерным венгерским акцентом, заставлявшим звучать его голос иронично:

— Да, да… прошу меня простить… вам пришлось меня дожидаться, но, как видите сами, мы здесь не принимаем участие в оргии…

И я тут же понял, что все последние часы здесь он сражался со смертью, потому что как только он ощущал приближение смерти, тут же он обращал свои мысли к сексу. И я ощутил внутренний толчок, поскольку сам я не принимал участия в этой драматической битве, что велась на операционном столе — даже в качестве простого наблюдателя.

— Что там происходит? — спросил я голосом обвинителя. — Почему вы решили снова ее оперировать?

Но Хишин помахал окровавленной ладонью перед моим лицом, отказываясь говорить об операции, и поддавшись непонятному эмоциональному порыву, обнял меня и, стиснув, сказал:

— Выкиньте все из головы. Упрямая женщина, которая позволяет себе неожиданные кровотечения… в самых неожиданных местах. Но вас это не касается, ваша голова должна быть занята мыслями о предстоящем путешествии. Вы даже не представляете, насколько Лазар благодарен мне за ваше согласие присоединиться к ним. Они уже влюбились в вас… и он, и его жена. Ну, так… что же вам нужно еще? Ах, да, вы хотите знать, что нам делать с нашим гепатитом? Сказать честно, то ничего. Да, да. Простите, но я забыл эту чертову статью. Но это не имеет значения. Я вижу, что вы уже получили снаряжение и лекарства. Истина состоит в том, что вам не придется делать что-то особенное. Подойдите ко всему с точки зрения психологии. Сейчас ведь все объясняют с точки зрения психологии, не так ли? Спросите любого. Скоро мы сможем решать все проблемы без хирургии тоже. И я говорю вам — гепатит в половине случаев проходит сам собой.

Покидая больницу, я посмотрел на небо, чтобы понять, чего мне следует ожидать на пути в Иерусалим и смогу ли я добраться до города на моей «хонде». Как я мог вляпаться в это безумное путешествие? Внезапно мне захотелось как можно скорее оказаться в доме моих родителей, полном тепла и согласия, чтобы они помогли мне подготовиться к путешествию, которое, как я уже почувствовал, приближалось галопом. В своей маленькой квартирке я быстро вымыл грязную посуду в раковине, убрал постель и упаковал одежду, нижнее белье, носки и туалетные принадлежности в обшарпанный, но еще крепкий старый чемодан. Отключил электричество, закрутил воду и позвонил в свою прачечную, чтобы сообщить о моем отъезде за границу. Затем я закрыл чемодан и затянул ремни на рюкзаке, водрузил свой груз на багажник «хонды» и помчался к дому Лазаров, чтобы оговорить нашу встречу в аэропорту, а заодно уж взять мой билет и доллары, которые были получены из банка на мое имя младшим клерком из конторы миссис Лазар. В роскошных апартаментах, ярко освещенных теперь розовым светом заката, приготовления к отъезду были видны повсюду: у двери лежал чемодан, к одному боку которого привалилась открытая дорожная сумка.

— Ну, наконец-то, — закричал Лазар из гостиной, — наконец-то вы здесь! Мы как раз пытаемся понять, куда это вы исчезли.

Я почувствовал себя оскорбленным…

— Я… исчез? В каком это смысле?

— Ничего… не обращайте внимания, — сказала его жена, выходя из гостиной. На ней было свободное бархатное платье. Я уже имел возможность убедиться, что она старается быть повсюду и участвовать во всем. Сейчас она показалась мне совсем иной, чем прежде: ниже ростом и толще. Волосы ее были в беспорядке, лицо бледным, а сверкающий блеск глаз исчез за стеклами очков.

— Не обращайте внимания, — сказала она. — Лазар всегда беспокоится. Он просто помешан на беспокойстве или тревоге, вам придется к этому привыкнуть… Но входите, входите же, доктор…

Она запнулась, не зная, как обращаться ко мне.

— Зовите меня Биньямин… или Бенци. Как вам больше нравится.

— Можно и в самом деле звать вас так? Бенци? Отлично. А теперь входите и садитесь. У нас здесь Микаэла, подруга Эйнат, которая и доставила нам письмо. Входите… и послушайте, что она может сказать об этом месте, Гая, и о тамошней больнице.