Возвращение из Индии

Я прямо скажу вам — я не могу объяснить того, что со мною случилось, — продолжал я, не поднимая головы. — В ту последнюю ночь в Риме, после того как Лазар ушел, я просто рухнул в пропасть охватившей меня любви к вам. Сейчас, да и тогда это было противно всякой логике и потрясло меня своей необъяснимостью, поскольку до этого я никогда не влюблялся в женщин, которые были бы старше меня. Я прошу не запрещать мне говорить это и не возмущаться моими словами; я и сам не стал бы их произносить, и хотел бы избегнуть их все это время… но дело-то в том, что, избегая каких-то слов, мы не в силах избежать причин, которыми эти слова были вызваны, а именно причины переполняют меня всего, всю мою душу и мысли, с утра до вечера и с вечера до утра. И я не верю, что вы хотите, чтобы все это я вырвал из своей души… вырвал и выбросил вон. Другими словами, если все это аморально, то ведь не более, чем когда, к примеру, взрослый мужчина влюбляется в маленькую девочку… так ведь?

На какое-то время наступила мертвая тишина, и я почувствовал, что не могу больше добавить ни слова — ни одного слова из тех, что тяжким грузом висели у меня на сердце столько дней. Поэтому я оставался безмолвен, опустошенный, с опущенной головой, упершись взглядом в ковер, который, как я механически отметил, был сильно потрепан по краям — обстоятельство, которое не мешало бы занести в инвентарную опись, и стоял так, пока, собравшись с мужеством не поднял глаз в абсолютном отчаянии и не взглянул на женщину, что сидела, вдавившись в спинку дивана в неудобной, скрюченной позе, напоминая большой, мягкий бархатный шар, ее автоматическая улыбка совершенно исчезла, и жестом, которого я никогда у нее не видел, она зажимала свой рот рукой с пальцами, побелевшими от напряжения, — вся олицетворенное внимание, которое подтолкнуло и воодушевило меня на продолжение моих излияний.

— Я задавался вопросом — а что, если вы и Лазар хотели, чтобы я сопровождал вас в Индию не только потому, что я врач, но еще и потому, что надеялись, что я могу влюбиться в Эйнат… как это часто бывает в английских кинофильмах, где все кончается хорошо. Но действительность редко похожа на кино, даже на самое правдоподобное… Вот и здесь — вместо того, чтобы влюбиться в заболевшую девушку, я влюбился в ее мать, и вовсе не потому, что меня ее не было, — она у меня была и есть, и я вполне ею доволен. Дори, пожалуйста, не пытайтесь объяснить мне самому всю эту философию. Когда-нибудь это можно попробовать, но не сейчас и не здесь. Здесь и сейчас я говорю совсем о другом. О загадке, если можно так сказать. О тайне. Именно с этим словом и понятием я всегда боролся и именно с этим столкнулся сейчас. И знаете что? Я предчувствовал нечто подобное. Именно поэтому, услышав, что вы присоединяетесь к нашему путешествию по Индии, я в первую минуту решил от нее отказаться.

Может быть, это был самый подходящий момент, чтобы встать и покинуть ее в хорошем, дружеском настроении, сложив ладони вместе на индийский манер и чуть поклонившись. Ничего от нее я не ждал. Договор был подписан, ключи перешли из рук в руки, и в квартире, где мы сейчас сидели, я теперь был хозяином. А она гостем. А раз так, то хозяин не может встать и оставить гостя на произвол судьбы, одного. Поэтому я вернулся на свое место и застыл, окаменев, прислушиваясь к тому, как снаружи барабанит дождь и сильный ветер безуспешно пытается сорвать крышу.

Она тоже сидела безмолвно. Была ли она ошеломлена, или она ожидала моего признания? Скорее всего, она была ошеломлена, несмотря на свою подготовленность к чему-то подобному, потому что она продолжала сидеть, скрючившись, в углу дивана, пальцы по-прежнему она прижимала ко рту, как если бы они должны были защитить ее от приближающейся неминуемой катастрофы. Ее полное лицо было напряжено и покраснело, но глаза за стеклами очков были уже полны безмятежности — если только не глубокого удовлетворения. И в конце концов ослепительная улыбка пробилась сквозь ее защитные барьеры. Она отняла пальцы ото рта, легонько согнула их, словно подзывая любимого ребенка и сказала шепотом:

— Иди сюда.

Я мгновенно вскочил на ноги и оказался рядом с ней, но не стал дожидаться, пока она скажет, чего она хочет, ибо я твердо знал, чего хочу я, и, склонившись к ней, взял ее за плечи и притянул к себе. «А сейчас — никаких колебаний», — сказал я себе. И, не спрашивая разрешения, одним движением поднял ее на ноги и стал целовать ее в лоб и в щеки, губы, гладя ее мягкую, в нежных складках шею. Ее дыхание стало тяжелым и, сопротивляясь, она пыталась оттолкнуть меня, что-то сказать. Но я не дал ей говорить, крепко прижав свои губы к ее, вдыхая тонкий аромат сигареты. которую она незадолго до того курила, а затем страстно поцеловал и продолжал целовать, чувствуя, как ее руки гладят меня по волосам. «Это неправильно, — бормотала она, пытаясь мягко меня оттолкнуть, — это бессмысленно… это просто глупо». Но я только сильнее сжимал ее в объятиях, потому что знал, если физический контакт сейчас исчезнет, то исчезнет и вся неповторимая магия этой минуты. Ибо пока еще ничего не произошло. Я должен был собрать все свое мужество и добраться до ее тела, чтобы именно в теле осталось воспоминание обо мне, когда наступят ожидающие нас долгие пустые дни.

Я был сам не свой от желания стиснуть ее округлые груди, которые были лучшими из всех, которых я когда-либо касался. В полном отчаянии, с детской какой-то решительностью я попытался стащить с нее верхнюю часть ее бархатного одеяния, теряя сознание от мысли, что вот сейчас я снова увижу россыпь родинок, усеявших ее белые плечи и руки. Но собственная моя рука по инерции рвалась ощутить прежде всего прикосновение к ее великолепному, округлому животу. И когда я к нему прикоснулся, меня пронзило ощущение глубочайшего наслаждения, какого я еще не испытывал прежде. Я чувствовал жар ее тела, о котором я мечтал все эти годы, когда представлял, как я прильну к нему лбом и щеками, и жар этот, это тепло жизни растопит лед долгих лет ожидания, заполнивший меня.

* * *

И хотя она сама сделала первый шаг, поманив меня к себе, я чувствовал, что правильнее всего не проявлять сейчас неуместного рвения, а предоставить всю инициативу ей, признавая преимущество любовницы перед любовником. За ней оставался выбор и последнее слово. А я, молниеносно сбросив туфли и носки, освободился от оставшейся на мне одежды и, невзирая на холод, прежде чем она успела раскрыть рот, предстал перед нею абсолютно голым, как в тот день, когда появился на свет — я был, наверное, похож на человека, решившего вброд перейти через реку. Я хотел, чтобы она увидела меня таким, каков я есть; поняла, что я не стыжусь стоять вот так перед ней, и она вольна решать, подхожу ли я ей со всей своей любовью и отчаянием. И, несмотря на изумление, которое, я уверен, она испытала от зрелища моего незнакомого ей тела, которое она была вынуждена была видеть перед собою, я почувствовал и то, что ее страхи постепенно рассеиваются, каким-то образом переплавляясь в желание. И здесь она, быстрым и нервным движением подняв руки, проговорила: «Нет… не здесь, не здесь» — и медленно, даже как-то обреченно пошла по направлению к спальне ее матери. Затем она механически смахнула мой черный надтреснутый шлем с кровати, где я забыл его в то время, как мы рассматривали шкафы, после чего, погруженная в свои ощущения, обернувшись, бросила на меня, шедшего за ней совершенно раздетым быстрый взгляд, как бы опасаясь, что я тут же попытаюсь раздеть и ее, подняла руку умоляющим жестом, скрывавшим в себе тем не менее злость, и проговорила: «Нет… пожалуйста… я сама». Она села на край кровати и медленно, с видимым усилием сняла свои высокие сапоги, а затем после некоторого колебания надавила на несколько невидимых пуговиц на своем комбинезоне и потянула, покраснев от усилий, через голову кофту со слишком узким воротом, совершенно растрепав при этом свою прическу — я видел, что открывшаяся ей моя нагота приводит ее в глубокое смущение, пробуждая чувство стыда, непонятно только, за себя, оказавшуюся в такой ситуации, или за меня. Затем, со странной покорностью, словно добродетельная, верная жена, она сняла свой лифчик, стянула панталоны и вытянулась на кровати, положив голову на подушку в цветастой наволочке. Сейчас она возлежала передо мною, подобно обнаженной натуре на картине прославленных художников — отсутствовали только вазы с цветами и корзины с фруктами. Но взгляд, которым она смотрела на меня, не был ни отвлеченным, ни безразличным. Я видел, что она волнуется и — почему бы? — сердится. «Уж не воспринимает ли она меня, — мелькнуло у меня в голове, — за юного неопытного девственника, не знающего, что делать?» Я знал. Но она сочла нужным предупредить меня, снова подняв руку: «Только без царапин и укусов». Я покорно склонил голову и, переполненный любовью к этой женщине, опустился рядом с нею на кровать и начал покрывать поцелуями ее маленькие ступни — на них были точно такие же ямочки, как и у нее на щеках. Я сразу почувствовал, что эти исполненные откровенного желания поцелуи доставляют ей наслаждение, но испугался, что из-за сотрясавшей меня страсти, кончу, не успев начать, и усилием воли остановился, чтобы снять с нее очки. А затем бережно лег на нее, внезапно поразившись прохладе всего ее тела, прильнувшего ко мне, за исключением ее мягкого округлого живота, излучавшего такое тепло, словно в нем был скрыт некий независимый от остального тела его источник. Я снова стал целовать ее губы и ее большие упругие груди, прижимаясь к ней лицом. При этом я не в силах был понять, почему она уступила мне так быстро… но тут вдруг почувствовал, что она теряет терпение, и не желает более ждать, пока я закончу свои любовные игры; ее рука охватила мой член и направила его туда, где огонь ее желания пылал с не меньшей силой, чем во мне.

Она была четвертой женщиной в моей жизни. Но она была единственной, вызвавшей у меня ощущение, будто я веду огромный океанский лайнер в глубоководную гавань. В отличие от всех остальных, будораживших меня внезапными криками, стонами и глубокими вздохами, она за все время нашего слияния не произвела ни малейшего шума; даже дыхание ее оставалось спокойным и тихим, как если бы, пораженная своей уступчивостью, она заодно лишилась бы возможности получать более сильные ощущения и удовольствие. Оказалось, что она впервые изменила своему мужу — она сочла необходимым сказать мне об этом в тот момент, когда она высвободилась из моих объятий и быстро поднялась, собирая свою одежду. Я поверил ей, и, испытывая гордость, переполнявшую мое сердце, в то же время ощутил некую сочувственную горечь из-за того, что я привнес в ее жизнь. Желая показать, что она всецело может мне довериться, я не пошел за своей одеждой, лежавшей в соседней комнате на полу, а остался нагим, сидя на кровати со скрещенными ногами.

— Ты похож сейчас на того сумасшедшего немца, который на легком самолетике проник в святая святых России, посадив его, в обход всех заслонов на Красной площади, — неожиданно сказала она с какой-то обидой в голосе, собирая растрепавшиеся волосы в тугой узел на затылке. И, видя недоумение на моем лице, добавила со странной улыбкой: — Не пойму, как ты тоже ухитрился проникнуть ко мне в святая святых моей добропорядочной замужней жизни.

Ожидала ли она от меня какого-то ответа? Я предпочел держать язык за зубами и остался сидеть, как сидел, втянув голову в плечи, боясь, чтобы любое, сказанное мною слово, она не восприняла теперь как презрение к ее с Лазаром браку, красоту которого я постиг во время нашего недавнего путешествия и секрет которого я ревниво хотел сокрушить, прикасаясь к ее телу Она натянула сапоги на свои длинные стройные ноги, а когда неожиданно раздался телефонный звонок, сказала самым будничным, без тени тревоги голосом:

— Это должен быть Лазар. — И поспешила в соседнюю комнату.

Она не закрыла за собою дверь, хотя и разговаривала с Лазаром, понизив голос. Но я вовсе не собирался подслушивать их разговор и сидел в углу кровати голый, подобно факиру, расположившемуся возле стены храма, созерцая сумерки, надвигающиеся на спальню старой леди, которая в эту минуту, скорее всего, сидела за чашкой чая в доме для престарелых, не имея никакого представления о том, что происходило в ее кровати. Тем временем ее дочь вернулась уже в пальто и со следами тщательного макияжа на оживленном лице.

— Это не был Лазар, — сказала она, отвечая на мой взгляд и сохраняя полную серьезность, добавила: — Это был друг моей матери. Ты должен быть готов к тому, что ее поклонники будут звонить сюда, и тебе придется давать им номер ее нового телефона в том доме, который я тебе не называю, поскольку ты и так его знаешь.

— А что будет с нами? — спросил я безнадежным тоном, чувствуя внезапно, что не существует тяжелой золотой цепи, связывающей нас, а есть лишь тончайшая ниточка, способная лопнуть в любую минуту.

— Ничего, — ответила она серьезно. — Ничего с нами не будет. Забудь обо всем, что случилось. Это был просто эпизод. С моей стороны будущего все это не имеет. Ты можешь позволить себе нечто подобное, ты — человек свободный. Я — нет. Ты холостяк, а холостяк много опаснее, чем человек женатый.

Я молчал, это не имеет значения, потому что лишь я, заваривший эту кашу, мог положить конец всему. Но сердце мое сжималось от боли за нее, пусть даже я бессилен был хоть чем-то ей помочь. Похоже, ее мучали сомнения; ей казалось, что меня снова одолевает похоть. Подавшись ко мне, она взяла меня за руку.

— Ты удивлена, что я в тебя влюбился? — спросил я ее.

На мгновение она задумалась, а затем сказала:

— Да. Это странно… и это не нужно. Пусть даже мне приходилось слышать о подобном от людей, которых я знаю. Но… ты так молод… на самом деле — зачем тебе нужна женщина вроде меня? И, кстати — ты не замерз, сидя вот так?

— Есть немножко, — сказал я. — Но мне не хочется одеваться, потому что тогда исчезнет запах твоего тела.

Она покраснела, но улыбка в ее глазах не исчезла, и, подойдя ближе, она легко поцеловала меня в один глаз и другой и взъерошила мои волосы.

— Если телефон позвонит снова, можешь не подходить. Но если все-таки возьмешь трубку и это окажется Лазар, скажи ему, что я уже давно ушла, и будь очень осторожен, чтобы не выдать меня, не то нас обоих ждут большие неприятности.

Едва она ушла, как я начал по ней скучать. Нехотя я оставил пустую кровать, и в полной темноте, опустившейся на квартиру, пошел собирать свою одежду, валявшуюся беспорядочной кучей на ковре, и вдруг к собственной радости обнаружил в просвете между крышами и телевизионными антеннами восхитительную синюю полоску моря, которую, как мне показалось, я уже больше никогда не увижу из моего окна. Аромат ее духов все еще держался на моих ладонях, и я вдыхал этот запах, поднеся их к лицу, когда зазвонил телефон. Я, не поднимая трубки, знал, что на этот раз звонит Лазар, который разыскивает свою жену. «Ну и что? — сказал я себе. — Чего мне бояться?» Я поднял трубку, и голос его прозвучал так четко, словно сам он находился за стеной.

— Она уже ушла, — сказал я быстро, раньше даже, чем он спросил меня о ней.

— Значит вы все закончили? — спросил он.

— Похоже, что так. — Я произнес это не слишком уверенно, не желая, чтобы он подумал, что с этой минуты они могут забыть обо мне.

— А она показала вам, где находится вентиль, который вы искали, или в итоге забыла о нем?

— Она забыла, — сказал я с легким вздохом, и мы вместе рассмеялись над ее бестолковостью.

Он тут же объяснил мне, где я найду этот вентиль, который и в самом деле находился в совершенно невероятном месте. Внезапно тревога охватила меня. Свободной рукой я стал натягивать одежду, словно он мог увидеть мою наготу по телефону. Через стену, из соседней квартиры, до меня донеслись звуки шагов, и по спине у меня пробежал мороз, как если бы там, за стеной, появился его, преследующий меня призрак, в то время как его голос продолжал звучать в трубке. Во мне поднимался страх пополам с угрызениями совести за то, как я с ним поступил, и более всего мне хотелось бросить трубку. Но Лазар был настроен так дружелюбно… присущая ему восприимчивость подсказала ему, что мне не по себе, и он ринулся мне на помощь.

— Скажите мне, только честно, — вы на меня в обиде?

Само это слово поразило меня.

— Я в обиде? Почему бы я мог обижаться на вас?

— Откуда мне знать? Может быть, вы думаете, что я мог бы заставить Хишина оставить вас в хирургическом отделении… Но поверьте, я не могу вмешиваться в такие дела. И никакого веса в вопросах о назначениях я не имею.

— Я знаю это… я знаю, — поспешил я заверить его. — И я никогда на вас не сердился. Как раз наоборот.

Но Лазар явно не был удовлетворен:

— Так или иначе, завтра вы встречаетесь с профессором Левиным, и я думаю, что он согласится взять вас, пусть временно, в свое отделение.

— Завтра? Я встречаюсь с Левиным? — я был в полном изумлении. — Он что, наконец поправился?

Теперь настала очередь Лазара удивляться:

— Но разве Дори вам ничего не сказала? Я просил ее сообщить, что на завтрашнее утро вам назначена эта встреча. И это она забыла тоже? Вы не знаете, что это с ней сегодня случилось?

IX

И после того, как они разорвали на клочки и разбили вдребезги все, что их связывало, эта пара торопливо разъединилась и, словно стрелы, выпущенные из мощного лука, поодиночке взмыли в сияющую бездну, дабы вернуть себе свободу, похищенную у них, и доказать, что они достойны этой свободы. И никогда это не было еще столь прекрасным — возможность парить высоко, отдаваясь порывам прохладного бриза, ласкающего их крылья, устремляясь туда, где каждый из них мог обрести одиночество, получив наконец то, к чему они давно были готовы, — стародавний маршрут, прочерченный некогда племенем крылатых динозавров, не заботясь ни о безопасности, ни о сердечном тепле мигрирующих стай, пересекающих океаны по испытанным, проверенным древним путям, позволявшим попутному ветру нести их туда, где им никогда больше не встретить напарника, от которого они только-только освободились.

Время от времени птицы опускаются на землю, дабы восстановить силы на берегу реки или в желтеющем поле, погружая свой клюв в свежую воду, и осторожными шажками ступают по воображаемому кругу; обходя самца (или самку?), который восхитителен в своем кажущемся абсолютном безразличии. Но этот прозрачный зеленый зрачок (вне зависимости от того, самец это или самка — определить это невозможно) настороженно посматривает на это передвижение, словно желая убедиться, не таятся ли за этим какие-то неожиданности. Но никаких неожиданностей нет. Лишь землепашец, бредущий своей бороздой вслед за плугом с длинной оросительной трубкой на плечах, да маленькая девочка в школьной униформе с тяжелым ранцем на спине, возвращающаяся домой по протоптанной тропинке. Но даже если крошечная, змейка рискнет показаться средь низкой травы — она будет в ту же секунду замечена, схвачена проворным клювом и исчезнет.

И так это продолжается. Время от времени птицы опускаются на крыши или электрические провода, столбы и мачты, погружают головы в благоухающие лужи, выуживая из них то красного червячка, то трепещущего комара, но глаза при этом всегда остаются открыты, чтобы видеть того, кто некогда был частью его души. На случай, если он вдруг, взмахнув крыльями, устремится за горизонт. Ибо он не в силах поверить, что одиночество возвращается вновь, оставляя ему ненужную и постылую свободу. И тогда, когда солнце уходит, он с силой взмывает снова в небеса в надежде на западный ветер, который понесет его в пустыню, потому что только там, уверен он, существует надежное убежище. В свете уходящего дня, на низкой высоте, он скользит, не торопясь, над бледнеющей пустотой в зареве этого вечернего часа. А затем, с той же силой воли, с которой он и его напарник разорвали тайну, некогда соединившую их, часами продолжает полет, не обращая внимания на спустившуюся тьму, время от времени ощущая поблизости жаркое дыхание хищников. И в полночь, усталый, но довольный, он позволяет себе продолжительный отдых, достаточный, чтобы оправить перья на ветвях одинокого дерева или в зарослях кустарника посреди равнины, отдавшись объятиям вновь обретенной свободы. Но в тот же момент понимает, что проблеск, приветственно сверкнувший ему из чащи — это не светлячок и не осколок стекла, нет — это открытый глаз его напарника, второй его — или ее — половины, от которой он пытался бежать. Пытался весь этот долгий день, оставив позади секреты и тайны.

* * *

Даже после того, как разговор с Лазаром был закончен и трубка опустилась на рычаг, мое чувство тревоги не исчезло, ибо я понимал, насколько глубоко я проник в интимную жизнь не только его жены, но и самого Лазара, так сильно связанного с ней. Я знал также, что произошедшее между нами — даже если ей удастся представить это как ни с чем не связанный эпизод — не освободит меня от нее, но более того, только увеличит мое к ней влечение. И ноги мои сами понесли меня обратно к кровати, полуодетого и полного тоски, к ложу любви, которое с этого момента являлось просто моей кроватью, и силою воображения я вновь мог представить, как я прижимаюсь лицом к ее, излучающему живительное тепло белому животу, белому и упругому. Я с головой накрылся розовым шерстяным одеялом, которое старая дама оставила мне, и предался размышлениям в ночной тиши и в полной темноте о том, каковы мои шансы оказаться женатым, на что мои родители так рассчитывали, на что рассчитывал я сам, и что сейчас было от меня дальше, чем когда-либо. Когда несколькими часами позже я проснулся и вспомнил, что мне предстоит совершить, сердце мое преисполнилось радостью.

Я взял оба ключа от квартиры, положил их в карман и вышел наружу, не в силах сдержать восхищения самим собой, которое мне нужно было разделить с кем-нибудь еще, но пришлось разделить лишь с пустотой мокрых ночных улиц. Оседлав мотоцикл, я понесся по ним и вскоре затормозил возле своей старой квартиры, решив провести остаток ночи в ней, и это внезапное решение неожиданно оказалось как нельзя более кстати, ибо ранним утром мне позвонили из терапевтического отделения и пригласили на срочную встречу с профессором Левиным. Я терялся в догадках о причинах подобной срочности. Были ли это напоминания Лазара или Хишина, или я был обязан все тому же переливанию крови, не дававшему ему покоя по неведомой мне причине настолько, что едва поправившись, он тут же пожелал меня увидеть. И чего ожидает он от этой встречи?

Так или иначе, я попросил перенести собеседование на более поздний час, а освободившееся время решил провести в больничной библиотеке, просмотрев все, что знал больничный компьютер о гепатите. Заодно я решил отыскать работы самого профессора Левина, одну из которых я должен был прочитать, перед тем как отправиться в Индию, — ту, что Хишин должен был, но не передал мне. Но я ее не обнаружил — похоже, что Хишин попросту ее потерял. Вопреки всему, что я прочитал этим утром в библиотеке, я так и не понял, в каком направлении мне следует ожидать претензий Левина. Взяв листок бумаги, я выписал на нем все результаты анализов крови, сделанных в Калькутте, которые я знал назубок. При желании, я мог бы представить их чуть более радикальными, что, в свою очередь, еще более подтверждало бы мой образ действий, но подобное решение всегда было чуждо мне, и идея эта была мною отвергнута, едва успев появиться.

В полдень, вооружившись последними достижениями науки, я вошел в кабинет, который выглядел и меньше и мрачнее, чем такой же у Хишина, но может быть это только казалось, потому что в нем царил беспорядок и весь он был завален книгами и папками. К моему удивлению, я был встречен дружеской улыбкой, после чего Левин прикрыл дверь, так что мы могли говорить без помех. Затем он подкатил свое кресло ближе ко мне, как если бы он собирался не просто поговорить со мной, но и устроить форменный экзамен по всем правилам.

— Я понимаю, доктор Рубин, — начал он, произнося слова тихо и так медленно, как если бы он находился под действием транквилизаторов, например, таблеток анафранила, но, может быть, это просто была присущая ему манера разговора, — как я понимаю, доктор Рубин, у нас с вами есть общий пациент.

— Общий пациент? — довольно тупо повторил я за ним, пока меня не осенило. — Ах, да, конечно. Бабушка.

— Бабушка? — теперь уже сконфуженным казался он. Меня бросило в пот.

— Простите, — пробормотал я, покраснев. — Это влияние миссис Лазар, только-только я подписал с ней договор об аренде квартиры, в которой жила ее мать. — И я издал кроткий и смущенный смешок, который в глазах Левина выглядел, похоже, легкомысленно и неуместно, во всяком случае, он не только не присоединился ко мне, но даже не улыбнулся, продолжая изучать меня с любопытством и интересом, как если бы я удивил его своей прыткостью и приоткрыл мои деловые качества, которых он во мне не ожидал.

— Так или иначе, — продолжал он, — я говорил о вас с нашей больной сегодня утром, и она сказала, что очень довольна тем вниманием, с которым вы отнеслись к ее проблемам, хотя и выразила некоторое беспокойство тем, какие изменения вы внесли в мои предписания. И хотя мне остался неясным характер этих изменений, я заверил ее, что причин для беспокойства нет. «Если новый режим, рекомендованный доктором Рубиным, помогает вам, — сказал я ей, — мы все будем рады, если же нет, то и тогда никакой трагедии; до тех пор, пока он не станет настаивать на срочном переливании крови, вам нечего бояться». — И здесь наконец ехидная улыбка появилась на его лице, несмотря на скрытую боль во взгляде.

Я только кивал головой, посмеиваясь и не обращая внимания на грубый намек, касающийся переливания, ибо мне страстно хотелось прежде всего объяснить ему, почему я изменил старой леди рекомендованные им предписания. Но тут же я понял, что его не интересуют мои соображения по данному поводу. Единственное, чего он хочет, — не отклоняясь, перейти к вопросу о моей кандидатуре на место, оказавшееся вакантным в его отделении. К моему удивлению, прежде всего он стал расспрашивать меня об учебе на медицинском факультете Еврейского университета, особенно в течение первого года, для чего, взяв листок бумаги, он стал записывать на него все сведения о лекциях, прослушанных мною, особенно тех, что касались естественных наук, таких, как химия и физика. Затем он подробно расспросил меня о моем практическом опыте, полученном во время армейской службы. И под конец он стал расспрашивать меня о том, чем я занимался в последний год, когда я работал в больнице, — и о работе в операционной, и в целом в хирургическом отделении. А кроме того, не раз и не два он возвращался к одному и тому же — что я думаю по поводу Хишина, который предпочел мне другого претендента.

Я пытался добросовестно и честно отвечать на все вопросы, стараясь тем не менее, несмотря на его попытки разговорить меня, никак не впадать в критический тон по отношению к Хишину, который, как я знал, несмотря на все соперничество между ними, оставался его ближайшим другом. Но я ни словом не обмолвился о предложении доктора Накаша поработать с ним в частной клинике в роли его ассистента, поскольку не хотел уводить наш разговор в сторону. В конце концов его расспросы закончились, и он скрестил руки на груди, погрузившись в долгое и мрачное раздумье.

На мгновение он поднял на меня взгляд своих больших голубых глаз, словно желая сообщить мне что-то, но в следующий момент, передумав, снова опустил голову, подпер кончиками пальцев лоб и застыл в раздумье. Мне было ясно — он колеблется, стоит ли затрагивать вопрос, связанный с переливанием крови, скорее всего не желая портить хорошее впечатление, которое до этой минуты сложилось у него обо мне, не в последнюю очередь еще и потому, что я предстал перед ним по рекомендации административного директора больницы, смотревшего сквозь пальцы на его периодическое отсутствие на работе в связи с личными проблемами несколько нестандартного свойства.

И я почувствовал вдруг искреннее сочувствие к этому замкнутому, несчастному человеку, которому было столько же лет, сколько было Хишину, при том что выглядел он намного более пожилым и уставшим. Я искренне хотел бы помочь ему справиться с его проблемами, ну а если бы он напал на меня, то после моего посещения библиотеки, я знал, что смогу себя защитить, поскольку в свете прочитанного все мои действия выглядели не только превосходными, но и замечательными по своей простоте. И потому, когда мне показалось, что он готов поставить точку на этом, таком важном для меня, разговоре, я сказал вежливым, но достаточно уверенным голосом:

— Мне сказали, профессор Левин, что у вас есть некоторые сомнения в отношении переливания крови, которое я провел в Индии дочери Лазара. И я был бы очень признателен вам, если бы вы уделили немного времени этому, объяснив мне, что вызвало подобное отношение к моим действиям.

Я еще не закончил, как понял — я попал в яблочко. Сначала он покраснел, потом встрепенулся, поднял голову и отнял руки от лица, в глазах его я увидел изумление, вызванное не столько моей откровенностью, сколько смелостью, и он начал говорить, возбуждаясь с каждым сказанным словом все сильнее и сильнее:

— Если сказать вам честно, доктор Рубин, я решил не касаться этого инцидента, но поскольку вы сами начали этот разговор, я желаю услышать от вас, как вы объясните сам факт этого переливания крови, который не только не был необходимым, но был также достаточно безответственным и более того — просто опасным.

Такой яростной атаки я не ожидал.

Но я держал себя в руках, а потому тем же вежливым тоном спросил:

— Но все же, профессор Левин… что вы имеете против переливания крови? Существовала реальная опасность внутреннего кровотечения. За последние двадцать четыре часа я наблюдал три сильнейших кровотечения из носа. Равным образом у меня на руках были очень плохие показатели функции печени. Минутку… прошу меня извинить — вы видели данные обследования?

— Возможно, я удивлю вас, доктор Рубин, сообщив, что данные обследования, о которых вы упоминаете, никакого отношения к делу не имеют, — последовал мгновенный ответ, в котором слышалось нескрываемое наслаждение. — Конечно, я их видел. Вот они. — И с этими словами он выхватил лежавший у него в кармане рубашки сложенный лист бумаги и бросил его мне.

У меня прыгнуло сердце при одном взгляде на серую, с кругляшами эмблемы, индийскую бумагу, которую я привез из Калькутты. Я до сих пор не понимал, куда она задевалась. Теперь я это понял. Лазар и его жена взяли ее, чтобы показать друзьям-профессорам, и за моей спиной проверить лишний раз, насколько обоснованным был мой испуг в Варанаси.

— Но почему вы говорите, что данные обследования не важны? — спросил я, не в силах более сдерживаться и чувствуя, что следующее нападение снова может произойти совершенно неожиданного направления. — Если печень претерпела столь обширные повреждения, если уровень трансаминаз вырос до показателя сто восемьдесят и сто пятьдесят восемь, ясно, что факторы свертывания крови так же не в порядке. Я уже не говорю о билирубине, который достиг тридцати. Так почему бы не укрепить организм бедной девушки хоть каким-то количеством свежей и безопасной плазмы от ее родной матери? Не помочь ей справиться с кровотечениями? Ведь это же факт, что после этой трансфузии кровотечения прекратились.

— Они прекратились сами по себе, а вовсе не из-за вас, — эти слова профессор Левин буквально швырнул мне в лицо. — Факторы свертывания крови, которые, как вы думаете, вы улучшили, проведя переливание крови, зависят от энзимов, а не от кровяных клеток, и они ведут себя совершенно по-разному в процессе трансфузии. Они появляются и исчезают, и совершенно бесполезны, до тех пор, пока не растворятся в особой сыворотке, которая связывает их. Но этому, мой юный друг, ваши замечательные учителя в Иерусалиме не могли вас научить, так что вы попросту об этом не знали. И у меня к вам претензий нет, тем более что профессор Хишин признался, что он попросту забыл вручить вам мою статью, которую специально для вас я и приготовил, поскольку предчувствовал, что подобное осложнение с кровотечением может произойти. Но, доктор Рубин, у меня есть к вам претензии в том, что вы столь безответственно подвергли опасности мать, которая могла быть заражена вирусом дочери. Когда они в полной своей невинной доверчивости рассказали мне, как вы настояли на отмене полета до Нью-Дели, чтобы иметь возможность произвести переливание крови… в этом городе… забыл, как он называется, я почувствовал, как у меня волосы становятся дыбом от ужаса. Это чудо, что все так обошлось. Иногда Господь защищает людей от их докторов. Но самому себе я задал вопрос — что, этот молодой человек просто идиот, который никогда не слыхал о простейших правилах переливания крови, или у него имелись какие-то скрытые мотивы поступить так? Во всяком случае, это выше моего понимания. И когда после всего этого мне предложили принять вас на временную вакансию в моем отделении, моя первая мысль была такой: «Нет, нет, нет. Кого угодно, только не его». Но Лазар, а также его секретарша… и даже ваш профессор Хишин стали давить на меня, равно как и разные другие люди, чьей объективности я доверяю… они говорили, что на самом деле вы вполне вменяемый молодой человек, надежный и скромный… и должен признаться, что, поговорив с вами, я тоже к этому склоняюсь… словом, доктор Рубин, если вы хотите занять место в нашем отделении, даже на временной основе, я предлагаю вам провести следующую неделю в библиотеке, чтобы вы смогли вызубрить несколько самых элементарных законов физики, таких, как закон равновесия, и ознакомиться в справочнике по биологии с движением вирусов, узнать, как они размножаются в потоке крови, уделяя особое внимание вирусам В и С, которые интересны сами по себе… а затем, на следующей неделе или неделей позже, вы можете заглянуть ко мне. Никакой спешки нет. Приходите, мы все обсудим, и вы, я уверен, поймете раз и навсегда, в какую катастрофу вы могли ввергнуть абсолютно здоровую женщину, которую мы все так любим, из-за вашего глупого пристрастия к театральности.

И в эту же минуту, похолодев, я вспомним, как Эйаль, лучший мой друг, точно с такой же спонтанностью отреагировал, когда в Иерусалиме я рассказал ему о проведенной мною трансфузии. У меня не было никаких оснований думать, что он просто хотел сбить меня с толку. Где же тут находилась истина? Мог ли я ошибаться — настолько? По спине у меня пробежала дрожь при мысли, что? Дори могла подумать, подумать и поверить, будто я мог бездумно и глупо подвергнуть ее здоровье опасности, утратив при этом ее веру в меня как врача. Тем не менее я понимал, что любой ценой я должен был доказать свою правоту в споре с этим неуравновешенным человеком по фамилии Левин. Действовать при этом надлежало в моей лучшей «англо-саксонской» манере, как ее называл мой отец, гордившийся мною, избегая перепалки и не упоминая даже об оскорбительном выражении: «вашего глупого пристрастия к театральности». Лицо мое горело, когда, поднявшись, и вне себя от оскорбления, униженный до глубины души, я вышел из кабинета, не попрощавшись и не сказав больше ни слова. Похоже, что моя попытка превратиться в терапевта была ошибкой.

Когда я шел по коридору терапевтического отделения, глаза мои были полны слез. Тем не менее я успел отметить, что большинство больных в палатах были среднего возраста; стариков, впрочем, хватало тоже. Я шел и не мог отделаться от мысли, что я прав, а профессор Левин — нет. Нет и еще раз нет. Он ошибается, его страхи — это плод его воображения. Но — и я понимал это абсолютно точно — я никогда не смогу доказать ему всю абсурдность его аргументов, потому что истина его не интересует. Единственное, чего он хочет, это унизить меня, унизить и раздавить. Но разве не об этом предупреждал меня доктор Накаш, который прекрасно его знал? Да. Ну и хорошо, ну и ладно. И внезапно я понял, что хочу увидеть доктора Накаша, ибо он дал мне в своей простой и прямолинейной манере возможность войти в другой мир, в то время как из этого я, похоже, был окончательно изгнан, изгнан из этой самой больницы, в которой, как я был уверен еще несколько месяцев тому назад, я нашел свое истинное место, на котором проработаю до конца жизни.

Я поискал Накаша в комнате отдыха, но там мне сообщили, что он в операционной. Мне не хотелось отказываться от своей идеи увидеться с ним, и я отправился в другое крыло. Через окошко в двери я увидел своих друзей по хирургическому отделению, стоящих в операционной в своих зеленых халатах, а также доктора Накаша в белом: темнолицый и тощий, он сидел рядом с больным. Вскоре он заметил меня и дружеским жестом дал мне знак, чтобы я его подождал. Через несколько минут он вышел ко мне. Я рассказал ему о встрече с Левиным, включая злобное замечание о моей «тяге к безответственной театральности». Доктор Накаш не был удивлен. Он только улыбнулся, ругаясь сквозь зубы.

— Я говорил вам. Он тяжелый человек. Все, что ему нужно, это унизить вас. Оставьте его. Он вам не нужен. Завтра вечером нам предстоит серьезная операция в частной клинике. И в течение следующей недели — еще две. Я уже рекомендовал вас остальным анестезиологам. Не тужи, Бенци, специализируясь в анестезиологии, с голоду ты не умрешь. А если в конечном итоге вернешься в хирургию, это даст тебе преимущество перед твоим анестезиологом. Ты будешь знать больше любого из них.

* * *

И он вернулся в операционную, чтобы сидеть у пациента в изголовье, а я поспешил вон из больницы, которая впервые с момента моей работы в ней показалась мне совершенно невыносимой. Кроме всего прочего, мне не хотелось столкнуться с кем-нибудь из знакомых, перед которыми пришлось бы оправдываться. Кто мог бы представить себе два месяца назад, когда я стоял в большом офисе между двумя важными и наиболее могущественными людьми больницы, которые видели во мне «идеального человека», занятыми тем, что уговаривали меня отправиться в Индию, что дело обернется подобным образом — таким, что в огромной этой больнице мне не найдется места даже для временной работы, а все те мечты, которые я лелеял в прошлом году, я потерял из-за странного, необъяснимого увлечения, доставившего мне такие страдания. Предложение доктора Накаша означало возможность для меня выпутаться постепенно из создавшейся ситуации. Однако, после того, как мое тело так дивно соприкоснулось с ее, я был обязан не только своей душе, но и своему телу, вкусившему наслаждение, продолжать начатое и доказать себе самому, что это не было случайным эпизодом, как она заявила, пока быстро облачалась в свои одежды. Потому что если я начал все это, только я и мог это закончить. А заканчивать я не хотел. Не хотел.

Так говорил я сам себе, выйдя наружу и устремляясь к большой автостоянке в ярком свете зимнего дня. Я пробрался к своему мотоциклу, который я недавно втиснул среди начальственных машин под специальным навесом — не только, чтобы поберечь его, но и чтобы иметь возможность заглянуть в машину Лазара и увидеть, не забыла ли Дори чего-либо из своих вещей. Включив зажигание, я быстро вырулил с территории больницы, но, остановившись на первом же светофоре, не мог удержаться от того, чтобы не оглянуться на желтоватое здание с дымом, спиралью подымающимся в небо из двух высоких труб, и в эту минуту мне показалось, что это не я покидаю больницу, но что больница, превратившись в огромный океанский лайнер, нагруженный врачами и их пациентами, отправляется в путешествие, чреватое бурями и приключениями, в которых я не достоин принять участия. Профессор Левин был прав — он нащупал мое больное место, а воспаленная ментальность обостряла все чувства. Правдой было то, что некоторая театральность имела место в моей деятельности в Варанаси. Как театральность того же рода проявилась и во взаимоотношениях врача с его пациентом, поскольку лишь через действие можно было преодолеть естественную стыдливость, позволившую предстать обнаженным перед другим человеком. Получившим таким образом возможность увидеть его рот, почувствовать теплоту живота, услышать биение сердца и потрогать интимные места. Но там… в отеле в Варанаси, среди ярко окрашенной плетеной мебели, там это не было неким показательным действом, это было начальным толчком, отправной точкой начинающейся влюбленности, началом любви, которая, как я должен был отныне верить, никогда не умрет и не превратится в случайный эпизод.

Когда я добрался до старой квартиры, я увидел открытую дверь и незнакомые чемоданы, стоящие в холле. Моя квартирная хозяйка тут же поспешила мне навстречу и сообщила, что новые арендаторы уже вселились, поскольку им некуда больше деваться и ждать они тоже больше не могут. Так как я обещал хозяйке освободить квартиру не откладывая и моя новая квартира была уже готова меня принять, почему бы мне не съехать прямо сейчас? Возразить мне было нечего. На самом деле мне просто не хотелось начинать всю эту нудную возню с переездом, не хотелось паковать свои пожитки, которых неожиданно оказалось больше, чем я предполагал, — и все это на глазах у влюбленной парочки, только что отслужившей в армии и сгоравшей от желания остаться наедине, — неудивительно, что они тут же стали описывать вокруг меня круги, заглядывая в шкафы и тут же осваивая каждую полку, которую я освобождал.

Мой мотоцикл, разумеется, мало чем мог помочь мне при переезде, и я позвонил Амнону, другу детства из Иерусалима, который работал сейчас над докторской диссертацией по физике на астрономическом факультете Тель-Авивского университета и подрабатывал себе на жизнь ночным сторожем на большой консервной фабрике на юге города. Ночью в его распоряжении был старенький пикап, и я попросил его помочь мне с переездом на новую квартиру, в которой я уже опробовал кровать, но еще не ночевал. Мне нужно было дождаться наступления ночи, когда он заступит на смену, а пока что юная пара начала вежливо, но неумолимо выдавливать меня из квартиры. Сначала мы вроде бы договорились, что я освобожу для них одну из комнат, куда они смогут отнести свой скарб, пока я разбираюсь с остальным. И поначалу они ограничились одной комнатой, хихикая вполголоса, пока они заполняли своими пожитками шкафы, или развешивая по стенам картины. Но ближе к вечеру, когда они увидели, что я пока еще не двинулся с места, они стали проявлять признаки нетерпения и начали активно обживать свою теперь квартиру, отправившись в кухню, чтобы приготовить ужин, после чего девушка удалилась в ванную, чтобы принять душ. Они очень похожи были на сиамских близнецов, между которыми поддерживается непрерывная связь. Даже когда девушка скрылась в душе, ее кавалер непрерывно заглядывал в ванную, чтобы передать ей какую-нибудь вещь, или, наоборот, что-то взять у нее. Наконец раздался звонок Амнона, который сообщил, что появится в течение получаса. После чего я принялся сносить вниз свои чемоданы, сумки, одеяла и подушки, а юная пара, присоединившись ко мне, спустила вниз картонные коробки с моими книгами и кухонной утварью; но даже после того, как я уселся внизу среди своих пожитков, ожидая появления Амнона на его пикапе, они осмотрели всю квартиру и доставили мне кучу забытых вещей, оставленных за ненадобностью. По правде говоря, мне было как-то не по себе расставаться в подобной спешке с первой моей в Тель-Авиве квартирой, которая мне очень нравилась, и где я наслаждался одиночеством и покоем, квартирой помнившей мои первые шаги в больнице, когда я переоборудовал кухонный стол в операционный и, вооружившись ножом, вилкой и куском лески, пробовал сымитировать плавные, но быстрые движения Хишина.

Амнон появился очень поздно и нашел меня сидящим на тротуаре в накинутом поверху шерстяном одеяле, в окружении моего имущества. Я был похож, скорее всего, на депортированного беженца. Но я не мог сердиться на него, поскольку знал, что он оставил свою сторожку ради того, чтобы помочь мне. Мы быстро погрузили все в открытый кузов, после чего я оседлал мотоцикл и поехал впереди грузовичка, показывая дорогу. На новом месте моего проживания мы столь же быстро выгрузили все на тротуар, и Амнон тронулся обратно.

— Ты все-таки должен объяснить мне, в чем состоит проблема Хокинга, касающаяся первых трех секунд после большого взрыва, — сказал я Амнону перед тем как расстаться.

Я знал, что ему нравятся мои расспросы, касающиеся астрофизики, которые давали ему возможность прочесть мне длинную лекцию, во время которой я сидел перед ним, как ученик перед профессором. Вот уже несколько лет он пробивался к докторской степени. Он посвящал этой задаче всего себя. И в конце концов его друзья перестали расспрашивать о работе, боясь, чтобы скептицизм, который мог прозвучать в их голосах, не выдал их.

— В любое время, когда захочешь, — сказал Амнон. — Ты же знаешь, как мне нравится, когда ты на время забываешь о своем шарлатанстве и готов хоть на время обратиться к настоящей науке. — Голос его звучал на редкость дружелюбно.

Затем он спросил мой телефон, но тут же оказалось, что я забыл свой новый номер, так что я клятвенно пообещал позвонить этой же ночью и дать его. Но в новой моей квартире телефон молчал. Мысль о том, что мои родители вполне вероятно пытались разыскать меня весь вечер очень меня встревожила, поскольку они наверняка спрашивали себя, куда это я запропастился. Все последнее время я чувствовал новую нотку беспокойства у них в голосе, и не было никакой необходимости усиливать их тревоги. Да… но что же все-таки стряслось с телефоном? С последней ночи никто к нему не прикасался. На мгновение мне почудилось, что разговаривая с телефонной компанией о последних фиксированных разговорах, Дори автоматически могла попросить их отключить телефон.

Было уже очень поздно, и квартира была завалена моими вещами. Сейчас мне показалось, что она меньше моей прежней квартиры, которую я только что оставил, и что шкафы полны бабушкиных одежд — признание этого факта неожиданно вызвало во мне раздражение. Но больше всего меня тревожило то, что я не мог выполнить обещание, данное Амнону, который наверняка честно дожидается моего звонка, сидя в холодной сторожке и думая, что я решил избежать встречи с ним, после того как воспользовался его помощью и его грузовиком. Я оставил свои вещи там, где они лежали — на полу, — и вышел, чтобы отыскать телефон-автомат, из которого я мог позвонить ему и уточнить время встречи. А пока я искал телефонную будку, из головы у меня не уходила мысль о невнятности с этими первыми тремя секундами Большого Взрыва, проповедуемого Хокингом и не только им, во время которых, по собственному признанию Хокнига, произошло нечто, о чем теория предпочитает помалкивать, не в силах понять, что же все-таки произошло и как именно. Если бы вы спросили меня, я сказал бы, что произошло превращение духа в материю. Не больше и не меньше. Кто знает больше, пусть объяснит понятнее.

Когда в конце концов я обнаружил телефон, я слишком устал, чтобы вовлечь Амнона в споры по поводу моих теорий и попросту попросил его связаться с телефонной компанией и ознакомить их с моей проблемой, дав им номер моего нового телефона, который на этот раз я записал на своем удостоверении личности. А затем, несмотря на поздний час, я позвонил родителям, которые, по моему мнению, должны были недоумевать, куда я мог исчезнуть. Но оказалось, что они давно уже крепко спали, ни о чем не тревожась, потому что, когда они позвонили в мою новую квартиру, автоответчик сообщил им, что телефон временно отключен.

— Вероятно, в этом виновата моя новая хозяйка, — немедленно сказал я, рассмеявшись, но вместе с тем чувствуя раздражение. — Вместо того, чтобы просто спросить состояние счета за предыдущие дни, она пустилась в пространные объяснения, после которых телефонная компания отключила аппарат. Просто ужасно… И что я теперь должен делать?

Но моя мать успокоила меня. У нее были необъяснимые связи в правительственных структурах — быть может, с тех пор, как мой отец работал в одной из них.

— Они снова включат твой телефон не позднее завтрашнего утра, а кроме того, до этого времени телефон нам не нужен. Поскольку мы сами приедем в Тель-Авив, чтобы подписать гарантии и помочь тебе обустроиться на новом месте.

Внезапно я понял, что мне неудобен их столь быстрый приезд в мою новую квартиру, в которой аромат любовных объятий с Дори еще висел в воздухе, а кроме того, я был уверен, что матери мои новые апартаменты, к которым она с самого начала была настроена враждебно, не понравятся. Но даже если она и не скажет о квартире ничего плохого, она не сможет удержаться от расспросов об истинных причинах, побудивших меня столь поспешно сюда переехать.

— Нет, нет, завтра не приезжайте, — поспешил я сказать. — Гарантии могут подождать. Я ведь выдал достаточное количество отсроченных чеков. Не приезжайте, у меня совсем не будет завтра утром свободного времени. А поздно вечером я принимаю участие в сложной операции вместе с доктором Накашем, который пригласил меня в качестве ассистента, и я должен буду отправиться туда заранее, чтобы ознакомиться и проверить весь инструментарий и обговорить предварительно ход действий. Зачем же вам приезжать посреди всех этих дел? Дайте мне немного времени, чтобы оглядеться. Кроме того, есть больше смысла в том, чтобы я сам приехал в пятницу в Иерусалим, чтобы повидаться с вами — тогда я и привезу с собой эти гарантийные письма, а вы их подпишите.

Когда я закончил, на другом конце провода воцарилось молчание. Я нисколько не сомневался, что они разочарованы, особенно отец, который, по своему обыкновению, разработал посещение Тель-Авива в мельчайших деталях. Но мое обещание провести вместе с ними уикэнд подсластило пилюлю, и они сдались.

— Значит, завтра ты снова будешь оперировать? — спросил отец, неожиданно возвращаясь к реальности. — Видишь, ничего не потеряно. Они снова хотят видеть тебя в операционной.

— Операцией это будет только для хирурга, отец. А моя роль сведется к тому, чтобы сначала усыпить кого-то, а затем разбудить его. — Произнося эти слова, я с тоской смотрел на молодую женщину, одетую в зимнее пальто. Она стояла в нескольких шагах от меня на пустой улице.

* * *

Я ничего не сказал им о своем разговоре с профессором Левиным, не желая опечалить их еще больше. Я должен был постепенно приучить их к мысли, что я расстался с больницей. А пока что я торопился возвратиться к себе в квартиру, и хотя за спиной у меня был нелегкий день, усталости я не чувствовал, немедленно принявшись раскладывать свои вещи по новым местам. Выяснилось, что в добавление к бабушкиному шкафу, Лазар забыл освободить две маленьких прикроватных тумбы, в которых сохранилось множество документов, старых писем и альбомов с фотографиями. Сначала я не мог решить, должен ли я очистить их самостоятельно. Могу ли я сделать это, но мысль о том, что эту ночь мне придется провести в обществе семейных архивов, набитых фотографиями и документами абсолютно чужих мне людей, оказалась для меня непомерно тяжелой. Слегка поколебавшись, я решил свалить весь этот мусор в несколько пустых коробок из-под обуви, которые я отыскал на балконе и засунул в шкаф, где висели серые костюмы отсутствующей старой хозяйки. Поначалу у меня шевельнулось желание вытащить из этой груды один из альбомов и внимательно просмотреть его, так как в нем я нашел множество старых фотографий Дори — молодой солдатки, студентки юридического факультета, Дори вместе с Лазаром и без него, Дори с младенцем на руках — всегда улыбающаяся, красивая и стройная — одним словом, девушка что надо. Кончилось это тем, что я вернул этот альбом к другим. Мне он был не нужен, более того, он меня рассердил. У меня не возникло никакой связи с ее прошлым, в нем ничто не имело отношения ко мне, в нем не было ничего, что воспламеняло бы мое воображение, и для моей любви к ней я не нуждался в горючем. Я хотел ее такой, какой она была сейчас, женщиной средних лет, зрелой, избалованной, но полной уверенности в себе.

После этого я несколько вечерних часов отдал тому, что перетаскивал свое имущество с места на место, вычищая квартиру. Я повесил свои картины на гвозди, оставшиеся в стенах, не желая нарушать тишину грохотом молотка. Затем я принял душ и застелил свою постель чистыми, благоухающими простынями, оставленными для меня хозяйкой, и с отключенным телефоном, гарантировавшим, что ни одна живая душа не станет трезвонить, погрузился в глубокий и продолжительный сон, результатом чего было то, что бодрым и выспавшимся я прибыл в частную клинику в фешенебельном районе Герцлии для участия в операции, которая началась на закате, а закончилась ночь спустя на рассвете.

Это была очень сложная и опасная операция на мозге. Производил ее хирург лет тридцати пяти, специально прилетевший из Америки, помогал ему местный врач, известный до ухода на пенсию хирург из нашей же больницы; в недавнем прошлом он работал с доктором Накашем, и без колебаний доверил ему руководство процедурой анестезии. Впервые я увидел, что доктор Накаш может утратить часть своей врожденной безмятежности и внутренней уверенности. Он был очень возбужден и покраснел, а после представления меня заморскому хирургу и его персональному ассистенту, начал общаться со мной на английском, попросив отвечать на нем же, так что мы решали лингвистические проблемы прямо на месте, которое с момента, как я переступил порог, поразило меня своим уровнем. По контрасту с теми операционными, с которыми мне довелось познакомиться до сих пор, — холодными, без окон, всегда изолированными от внешнего мира, спрятанными в самой середине больницы, подобно тому, как машинное отделение помещают в середине подводной лодки, — здесь мы оказались в операционной, удобной и залитой светом. Он лился из окон, портьеры которых были раздвинуты, открывая пасторальный вид на эспланаду, полную мирно прогуливающихся вдоль моря людей. Таких инструментов, как здесь, я еще не встречал в нашей больнице — легкие, небольшого размера, они сами ложились в руку. А в самом центре всего этого великолепия находился большой, наголо обритый череп симпатичного и крепкого мужчины лет пятидесяти пяти. Со времен моих занятий по анатомии я не видел человеческого черепа, зажатого в щипцах и последовательно вскрытого за слоем слой и сшитого опять рукою артиста, оставившего на обозрение только часть беловатого мозга, пульсирующего всеми своими мельчайшими капиллярами, чье тончайшее равновесие между покоем и жизнедеятельностью контролировал Накаш при помощи аппарата для анестизиологии, больше похожего на произведение искусства, с его множеством мониторов, выдающих непрерывно меняющиеся показатели. Так началась эта долгая ночь, в течение которой я приобрел начальные знания того, что означает прирасти к месту на долгие часы, не сводя глаз с монитора и особенно с показателей изменяющегося уровня концентрации кислорода, равно как и объема воздуха, закачиваемого в легкие и, конечно, пульса и кровяного давления, как и многого еще, что составляет драму анестезиологии, особенно при операциях на мозге, когда легчайшее вздрагивание или даже кашель пациента могут вызвать в мозге необратимые последствия.

— Если вам становится скучно, — прошептал мне Накаш где-то ближе к середине ночи со своим тяжелым акцентом выходца из Ирака, — представьте себе, что вы летчик, и пилотируете чью-то душу, которую надо уверенно и безболезненно провести через пустоту сна без толчков, ударов или падений. Но сделать это надо с гарантией, что вас не занесет слишком высоко по недосмотру, иначе вы окажетесь в иных мирах.

Эти речи, касающиеся роли анестезии, я слышал от него уже и ранее, но сейчас, в сердце ночи, стоя после нескольких часов операции на ватных ногах и не спуская глаз с молниеносно меняющихся показаний на многочисленных мониторах аппарата, со вскрытым черепом и пульсирующими мозгами у себя перед глазами, отражающимися на зеленоватом экране дисплея, я почувствовал, насколько он прав. Действительно, из врача я превратился в пилота или штурмана, пусть окруженного медсестрами, выглядевшими как сверхпривлекательные стюардессы в этом частном госпитале, то и дело появлявшимися то для того, чтобы взять у больного немного крови, то для измерения у него уровня калия и соды, то для того, чтобы ввести ему коктейль из пентотала или морфина, содержавшийся в подвешенных на кронштейне специальных сосудах, придуманных Накашем для большего спокойствия после «инструментального полета», как он называл операцию. Впервые наблюдал я и принимал участие в подобной работе со всей ее скукой и сопутствующими огорчениями, когда мысли и внимание анестезиолога обращены не только на тело пациента, или, говоря проще, на лежащую на операционном столе плоть, и даже не на зеленоватую опухоль, которую два хирурга стараются извлечь из глубины мозга, сколько на душу, которую я неожиданно для себя ощущаю в своих руках, душу, замершую в неведомых мне грезах и снах.