Помоги проекту - поделись книгой:
Моим родителям — БЕККИ и ДЕЙВУ ЭБЕРСХОФ,
а также
ДЭВИДУ БРАУНСТАЙНУ
посвящается
Веровать означает верить в то, чего ты не зришь; наградой твоей вере служит то, что ты зришь, во что веришь.
Овладеть наукой Дедукции и Анализа, как и всеми другими искусствами, можно лишь в результате долгого и упорного их изучения; однако жизнь слишком коротка, чтобы позволить кому-либо из смертных достичь в них высочайшего совершенства.
Итак, если и существуют недостатки, они суть людские ошибки и заблуждения.
I
ДВЕ ЖЕНЫ
Предисловие к первому изданию
В тот первый год, что прошел со времени, когда я отреклась от веры Мормонов и решилась поведать людям правду об американском многоженстве, очень многие задавались вопросом, почему я вообще согласилась стать одной из полигамных жен. С кем бы я ни встретилась, будь то фермер, шахтер, железнодорожник, профессор, священнослужитель или унылый сенатор, но особенно и более всего — жены этих людей, — все и каждый хотели узнать, почему я подчинилась брачному обычаю, требующему такой покорности и приносящему столько горя. Когда я говорю им, что у моего отца пятеро жен и что меня воспитывали в уверенности, что многоженство есть Божья воля, все эти честные люди спрашивают меня: «Но, миссис Янг, как же вы могли поверить подобному утверждению?»
Вера, говорю я им, — это тайна, не всем доступная, она нелегко поддается объяснению.
Теперь же, с опубликованием этой автобиографии, мои противники, несомненно, с подозрением отнесутся к моим побудительным мотивам. Пережив покушения на мою жизнь и репутацию, я оставлю их нападки без внимания. Я предпочла предать мои воспоминания этим страницам не ради славы (из этой поилки для скота я испила достаточно и была бы счастлива никогда к ней не возвращаться) и не ради прибытка, хотя, по правде говоря, у меня нет крыши над головой, но есть два маленьких сына, о которых я должна позаботиться. Я просто хочу показать миру трагическое положение женщин в полигамных семьях — женщин, вынужденных жить в кабале, не виданной в нашей стране с тех пор, как десять лет назад было повержено в прах рабство; и я хочу здесь поведать о плачевном состоянии детей в этих семьях — детей заброшенных и одиноких.
Обещаю моему Глубокоуважаемому Читателю рассказывать о своей жизни правдиво, даже в тех случаях, когда делать это станет мне огорчительно. На этих страницах вы познакомитесь с моей матушкой, которая считала своим религиозным долгом приветствовать появление каждой из четырех других жен в постели своего мужа. Вы познакомитесь с пожилой женщиной, вынужденной делить мужа с юной девушкой, в пять раз ее моложе. А еще вы познакомитесь с джентльменом, у которого столько жен, что, когда одна из них обращается к нему на улице, он спрашивает ее: «Мадам, разве мы с вами знакомы?»
Я могу — и намерена — продолжать.
Каковы же условия, в которых процветает подобное безобразие? Это — Территория Юта, великолепнее которой трудно себе что-либо представить, вся в черном граните горных пиков и красной яшме скал, изрезанная глубокими гулкими каньонами и лощинами, раскинувшаяся в свободном пространстве озерного бассейна, на широком ковре трав с вьющимися среди них реками; это страна снежных и песчаных бурь, страна железа и меди и большого соленого озера, огромного, словно море, — Юта, чья золотисто-алая краса являет собой наилучший пример Господнего рукоделия… Территория Юта[2] стоит особняком — как Теократия — внутри нашей обожаемой Демократии, открыто бросая ей вызов:
Я пишу не ради сенсации, а ради Правды. Оставляю суждение сердцам моих Добрых Читателей, где бы мои Читатели ни находились. Я — всего лишь один пример, но и поныне бесчисленные другие женщины ведут существование еще более горестное и рабское, чем когда-либо было мое. Возможно, моя история — исключение, ибо мне все же удалось избежать, ценой величайшего риска, брачных цепей полигамии; и потому еще, что мой муж — Пророк Церкви Мормонов, лидер Мормонов Бригам Янг, а я — его девятнадцатая и последняя жена.
19-я ЖЕНА
Тайна пустыни
ПРОЛОГ
Как сообщалось в газете «Сент-Джордж реджистер», погожим вечером, в июне прошлого года, между одиннадцатью и половиной двенадцатого часа, моя мама — что на нее нисколько не похоже — на цыпочках спустилась в подвальный этаж дома, где я вырос, с огромной пушкой — винчестером «Биг-бой» под патрон магнум сорок четвертого калибра в руках. Спустившись по лестнице, она постучала в дверь отцовского кабинета. Отец откликнулся изнутри: «Кто там?» Мама ответила: «Это я — БеккиЛин». Тогда он сказал — или, скорее всего, должен был сказать: «Входи». Что за этим последовало? Почти каждый житель юго-запада Юты расскажет вам это. Мама с первой попытки точно всадила в него пулю, буквально выбив ему сердце из грудной клетки. В газете говорится — отец сидел в своем компьютерном кресле, и, судя по тому, как кровь забрызгала сухую штукатурку стены, можно почти наверняка утверждать, что от выстрела кресло с отцом трижды повернулось вокруг своей оси.
Перед смертью отец был онлайн: играл в техасский покер[4] и сидел в чате с тремя партнерами, в том числе с некой Мисс-из-Пустыни, такой вот ник. Последние секунды своей жизни он провел, обмениваясь вот такими репликами:
Главасемьи2004: подожди
Мисс-из-Пустыни: телефон?
Главасемьи2004: нет жена
Мисс-из-Пустыни: которая из?
Главасемьи2004: девятнадцатая
Чуть позже — через несколько секунд? минут? — Мисс-из-Пустыни написала: ты тут??
Потом попыталась еще раз: ты тут????
Чуть погодя — сдалась. Так с ними и бывает, всегда.
Когда моя мать спустила курок, отец имел на руках фулл-хаус: три пятерки и пару двоек. Так что он был весь в шоколаде. В газете говорится, что, хоть и мертвый, он все равно выиграл семь кусков.
Как-то по телику я слышал, что умираем мы так же, как жили. Это вроде бы верно звучит. После выстрела кровь отца просочилась сквозь его футболку из интернет-магазина «Ганз-энд-аммо»[5] огромным густым пятном. Ему уже исполнилось шестьдесят семь, лицо у него было какое-то предзлокачественно-красное. И все в нем было крупным, толстым, истрепанным жизнью, кипевшей под жарким солнцем. Мальчишкой я часто воображал, что отец у меня — ковбой. Представлял, как он в конюшне седлает своего скакуна — чалого, в белых носочках, — готовясь выехать в поход за справедливостью. Только мой отец никогда ни в какой поход за справедливостью не выезжал. Он был мошенник от религии, один из главных заправил в храме лжи, что вроде заговорщиков ходят среди людей, говоря им, что Бог предназначил мужчине иметь много жен и детей и судить последним судом их всех будут по тому, насколько они покорны. Я знаю, на самом деле люди так не говорят, но мой отец так говорил, и многие другие тоже — там, откуда я родом, а это… ну, я просто-напросто скажу, что это в той гребаной дали, в пустыне находится. Вы, может, про нас даже слыхали. Первые Святые Последних дней, только все нас просто Перваками называют. Но я должен вам сразу сказать — мы не мормоны. Мы были какие-то другие — приверженцы культа, ковбойской теократии, крохотный ломтик Саудовской Америки. Нас называли по-всякому, я знаю про это, потому что свалил оттуда шесть лет тому назад. Вот тогда я своего отца и видел в последний раз. И маму тоже. И я знаю — вам про это известно, но на всякий случай скажу: она была жена № 19.
А его первая жена из кожи вон лезла, чтобы мою мать за решетку упечь. Наши женщины вообще не должны с неверующими разговаривать, но у сестры Риты затруднений с этим не было: она все до точки «Реджистеру» выложила. «Я была наверху, в нашей общей гостиной, разбиралась с девчоночьими чулками, — выкладывала она газетчикам. — Тут-то я и увидела, как она поднимается по лестнице. У нее было такое лицо… Оно выглядело как-то странно, все скукоженное и красное, будто она что-то такое увидела. Я собралась было ее спросить, но не спросила — сама не знаю почему. Его я нашла минут двадцать спустя, когда сама пошла вниз. Надо было пойти сразу, как я такое лицо у нее увидела, только откуда мне было знать? А когда я
На следующее утро шериф графства Линкольн надел на мою мать наручники и сказал: «Вам придется пойти со мной, сестра». Не знаю, кто его вызвал, он обычно в Месадейл не заезжает. Есть фотография — мою мать сажают в полицейскую машину на заднее сиденье; ее коса тяжелой веревкой лежит на спине, когда она наклоняется, чтобы туда влезть. В газете сказано — она не оказала сопротивления. И вы
Так сдала ее сестра Рита или нет? На самом деле это чат мою мать сделал. «Реджистер» восхитился иронией происшедшего: «ЖЕРТВА НАЗЫВАЕТ УБИЙЦУ ПРЕЖДЕ, ЧЕМ ОНА СПУСТИТ КУРОК». Если точно, так он ее не называет, только номер указывает. Только, по правде, показания Риты тоже были не в помощь. Их шерифу с лихвой хватило. На следующий день мою мать загребли как подозреваемую, и на первой странице «Реджистера» появилась эта фотография — моя мама влезает в патрульную машину, и коса на ее спине — как тяжелая цепь.
А я вот как это обнаружил. Я в библиотеке был со своим приятелем Роландом. Мы в Сети шуровали, ничего конкретного не искали, и вдруг вот она — статья про маму:
ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЖЕНА УБИВАЕТ МУЖА
ЗНАК РАЗДОРА В СЕКТЕ ОТСТУПНИКОВ?
На фотографии у мамы наручники на запястьях. Лоб очень белый и блестит, отражая фотовспышку в рассветной полумгле, а в глазах ее такое выражение… Как его описать? Сказать, что глаза у нее темные и влажные, словно глаза перепуганного, с вытянувшейся мордочкой зверька? Понятно ли будет, если я скажу, что у нее взгляд до смерти перепуганной женщины, арестованной за убийство, которой теперь предстоит провести всю оставшуюся жизнь за решеткой?
II
19-я ЖЕНА
Красное в пустыне
Добро пожаловать в долбаную Юту
Прежде чем я продолжу, нужно сказать кое о чем, что вам следует знать. Мне двадцать лет, но многие говорят, что я выгляжу моложе. В последние шесть лет мне довелось жить почти повсюду, от Южной Юты до Лос-Анджелеса, пять из них — вместе с Электрой. Два года мы прожили в Лас-Вегасе — то в самом городе, то в его окрестностях — в потрепанном фургоне цветочника. Этот фургон все еще у нас, но теперь мы с Электрой обитаем в Пасадине, в однокомнатной квартирке-студии над гаражом.
Вероятно, мне надо немножко рассказать про Электру, потому что она единственная причина, благодаря которой я при сложившихся обстоятельствах смог сделать то, что сделал. Ее густые каштановые пряди на солнце становятся красно-рыжими, у нее золотисто-желтые, почти как электрический свет, глаза — можно было бы поклясться, что за ними горят электрические лампочки, — и такие длинные ноги, что люди оборачиваются и присвистывают вслед. Роланд любит повторять, что у нее ноги супермодели, но это же Роланд, он всегда такой. Я подобрал Электру на парковке за промтоварным магазином спустя примерно год после того, как меня вышвырнули из дому. Она уткнулась носом в полиэтиленовый пакет из харчевни «Тако Белл», я и сам довольно часто этим увлекался. Не знаю точно, кто она, — я бы сказал, похожа на помесь породистой гончей с ищейкой, да еще с добавлением нескольких капель питбуля. Некоторые это ей в заслугу ставят, только мне такие вещи без интереса. Все, что мне важно, — это что она моя любимая девочка. А еще, для протокола, она явилась ко мне со своим именем, вытатуированным на обратной стороне уха. Выглядело это так:
Электра
Укуси меня!
А если хотите знать, как я сам выгляжу, то могу вам сказать то, что один тип как-то мне сказал: «У тебя лицо как у той гребаной куклы». Тот старый хрыч, когда заплатил мне полсотни баксов, еще сказал: «Малыш, у тебя просто розы гребаные на щеках цветут, и мне это нравится». Вдобавок к этим розам у меня еще и голос очень высокий, вроде как у девчонки, раньше мне хотелось, чтоб он пониже был, только надоело над этим голову ломать, и я решил больше не беспокоиться. Пошел как-то к священнику (ошибка!), так он сказал, что мои глаза напомнили ему синее стеклышко, обточенное морем, которое он мальчишкой нашел на берегу в Джерси. Я сбежал, прежде чем он успел заглянуть в них поглубже. Еще какой-то лох, с женой и двумя близнецами, сказал, что у меня глаза как сапфиры, как два драгоценных камня, и попросил, чтобы я руку положил туда, где ей вовсе быть не положено. Но я больше ничего такого не делаю. Это ведь было в мои тощие и юные годы. Теперь я зарабатываю на жизнь строительством, а это у меня, по правде говоря, здорово получается. Это единственное, за что я могу благодарить Пророка. Особенно хорошо у меня выходят каркасы домов и кровли, а это означает, что я много работаю на открытом воздухе. Роланд любит повторять: «Еще годик на этом солнышке, Джо-Джо, и ты будешь такой же старый, как мы все». Только он один зовет меня Джо-Джо. Не пойму почему. Мое имя Джордан. Джордан Скотт.
Я все это вам рассказываю, потому что все меня вечно не за того принимают. Я знаю, кого они видят перед собой, — проныра, смазливенький мальчик-проститутка и прочее в этом роде. Да только я вовсе не драгоценный камешек и не какая-то там гребаная кукла. Я просто парень, которого так затрахали, когда ему всего четырнадцать было, что только удивляться приходится, как это он в тюрягу не угодил или не подох или и то и другое, вместе взятое, с ним не приключилось. А он вместо этого прекрасно справляется с жизнью. Вот и все. Вот и все, что вам знать надо.
Да нет, еще вот что: как-то я был в библиотеке, в очереди стоял — взять на дом книгу по божественной истории, и кто-то пальцем мне по плечу побарабанил: «Зачем парнишке вроде тебя понадобилась
Я был в библиотеке, когда увидел ту фотографию на первой странице «Реджистера».
— Ох, боже мой, Роланд, — сказал я, — это моя мама! — (Роланд был слишком занят изучением журнала «Вог» за прошлый месяц, чтобы меня услышать.) — Роланд, взгляни! — Мне пришлось лягнуть его, чтобы привлечь его внимание. — Моя мама.
— Кто? Что такое? — Тут он поднял голову. — Ох ты господи. Твоя мама? Правда? Как она попала на первую страницу?
— Тут пишут, она моего отца убила.
— Она — что?! — Он наклонился к экрану, чтобы рассмотреть все поближе, и брови у него взлетели на лоб. — Ох, мой милый, ты говорил мне, что там плохо, но никогда не упоминал об этой ужасающей косе.
Он говорил еще что-то о мамином платье в стиле «Домик в прериях»,[6] но я перестал слушать. Эта фотография… Не могу объяснить, только я не в силах был глаз от нее оторвать.
— Джо-Джо… Джордан! С тобой все в порядке?
— Как ты думаешь, куда они ее везут?
— Ну, давай попробуем выяснить. — Роланд быстро переключился и начал гуглить. — Как называется ваш округ там, в Юте?
— Линкольн. А что?
— Округ Линкольн… Юта… исправительные… — Он касался клавиш осторожно, будто оберегая маникюр. — Угу, кажется, все выглядит правильно. О'кей, Джо-Джо, думаю, нам удастся ее найти. Потерпи секундочку. — Он щелкнул мышью. — Ага, вот оно: информация о заключенных. Как ее зовут?
— БеккиЛин, большое «Б», большое «Л», пишется вместе.
Он поджал губы, будто услышал что-то совсем допотопное.
— Ладненько, посмотрим, что можно найти. Большое «Б» — клик-клик-клик, большое «Л». Скотт, как название папиросной бумаги. О'кей. Потерпи секундочку. Вот она!
И вот она на экране: не фотография, а ее имя в списке заключенных.
РЕГИСТРАЦИОННЫЙ №: 066001825
ЛИЧНАЯ КАРТА ЗАКЛЮЧЕННОГО: 207334
ФАМИЛИЯ: Скотт
ИМЯ: БеккиЛин
Роланд кликнул мамин регистрационный номер, и на экране возникли песочные часы. А затем появилась «информация о заключенном»: БеккиЛин Скотт.
— Запомни, Джордан, никто никогда не выглядит сносно на полицейской фотографии. Я говорю это из чистого опыта.
Он оказался прав. Мама была в комбинезоне горчичного цвета и стояла перед доской, отмеряющей ее рост в дюймах (62) и в сантиметрах (157). Лицо у нее казалось серым и сумрачным. Глаза умоляюще смотрели из глубоких глазниц.
— Это она, — проговорил я.
— Давай на профиль взглянем, — сказал Роланд.
Он кликнул по экрану. Появился мамин правый профиль с напрягшимися жилами на шее, левый показал нам ее ухо, маленькое, словно ракушка. Но достал меня как раз первый снимок. Вот так она и выглядела, когда я виделся с ней в последний раз. Будто она в трансе.
— Ты только не обижайся, — сказал Роланд, — но я вижу в вас большое сходство.
Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, когда повторяю — впрочем, не так уж часто, — что я точно знаю, что мне полагается сделать со своей жизнью, хоть не могу объяснить почему. Загвоздка в том, чтобы настроить ее на это, вроде как радио настраиваешь, чтобы любимую песню послушать.
— Еду в Юту, — сказал я.
Вам надо бы видеть лицо Роланда в тот момент.
— Ты поедешь в Юту? Сейчас?
— Это же моя мама!
— Кажется, ты говорил, что никогда в жизни туда не вернешься.
— Мне надо ее увидеть.
— После того, как она с тобой поступила?
Как раз перед тем, как посмотреть первую страницу «Реджистера», Роланд подтвердил диет-веб-сайт с баннером, который то и дело вспыхивал на экране: «ПОЗЖЕ — ЗНАЧИТ, СЕЙЧАС!» Пошлятина ужасная, только я никак не мог выбросить это из головы. Был воскресный день, я только что получил деньги за работу, и в понедельник мне предстояла довольно хилая работенка — встроить в ванной туалетный столик, — от которой я легко мог отвертеться, а Электра всегда была готова прокатиться куда подальше.
— Позже — значит, сейчас! — произнес я.
— Ох, да ладно тебе! Позже — это позже. Кроме всего прочего, я думал, мы собирались отпраздновать твой день рождения.
— В будущем году.
— Ну, Джо-Джо, какой демон в тебя вселился?
— Да ты только взгляни на нее — я хочу сказать, на ее глаза взгляни! Я должен ее увидеть. Меня не будет всего одни сутки, на крайняк двое.
— Мой милый, прежде чем ты усядешься в этот твой фургон и отправишься за тридевять земель в Юту, можно, я напомню тебе о двух мелких, но весьма значимых для этого дела фактах? Первый — и мне очень жаль, что приходится так говорить об этом, — твоя мамочка вышвырнула тебя на дорогу посреди ночи, когда тебе было — сколько? — всего четырнадцать. Не очень похвальный поступок. Факт второй: она только что укокошила твоего папочку. Ты и правда уверен, что воссоединение семьи такая отличная идея?
— Не знаю. Только я все равно поеду. — И добавил: — Хочешь со мной?
— Ох нет, родненький, спасибо. В ад я отправлюсь уже в другой жизни. Не вижу смысла заглядывать туда раньше времени.
Не доезжая до Барстоу, я позвонил в тюрьму. Оказывается, там правило — подавать просьбу о свидании за двадцать четыре часа, так что я не мог увидеться с мамой до середины следующего дня. Я попытался уговорить женщину-полицейского дать мне свидание утром, но она отрезала: «Этого не будет, понятно?» И стала перечислять правила свиданий: не общаться с другими заключенными и все в таком роде, не вносить с собой в тюрьму ничего, кроме той одежды, что на мне надета. «Это значит — никаких драгоценностей, сережек, колец на пальцах или на других частях тела, какими бы они ни были. Если только вы с ними не родились, не приносите их с собой».
— А как насчет собаки?
Не знаю, почему вдруг я задал ей этот вопрос, только получилось просто здорово, потому что она случайно оказалась собачницей. Она спросила, кто у меня, и я рассказал ей про Электру.
— Похоже, она просто красавица, — сказала женщина-полицейский и принялась описывать свою пару корги.[7]
— Если у вас возникнут вопросы, позвоните мне — я дам вам свой прямой номер. Но должна предупредить вас: у вашей матери есть право отказаться от свидания с вами без объяснения причин. Если такое случится, я вам позвоню.
Я ехал дальше на восток по шоссе 15, поглядывая на телефон, чтобы знать, если офицер Каннингем вдруг позвонила, когда я был где-то вне зоны действия сигнала. Где-то за Вегасом Электра вдруг заволновалась, задрожала, начала поскуливать мне в ухо. Я выпустил ее помочиться, но дело было не в этом. Она здорово понимает, как я себя чувствую, даже раньше, чем я сам успею осознать, как именно я себя чувствую.
Когда я прибыл в Юту, в Центр приветствия, на моем телефоне обнаружилось сообщение. Я испугался, что оно может быть от офицера Каннингем, предупреждающей, что мама не желает меня видеть, но это объявился Роланд: «Дорогой, если там у вас дела пойдут плохо, обещай сразу вернуться домой, ладно?»
На следующий день в окружной тюрьме я вручил офицеру Каннингем свое удостоверение личности.
— А где же Электра?
Краткая версия длинной истории: встретил одну девушку-готку[8] в интернет-кафе, она согласилась присмотреть за Электрой, и примерно в этот момент Электра, скорее всего, лопает печенье у нее на кушетке. Я сразу увидел, что много потерял в глазах офицера Каннингем, раз смог оставить свою собаку с незнакомкой, но температура на улице была 115 градусов,[9] и тут уж тебе ничего не остается, как поскорее отыскать хоть капельку спасительной тени.
Офицер Каннингем провела меня через металлоискатель, пробила что-то такое на своем терминале, нахмурилась, пробила что-то еще.
— О'кей, — произнесла она, — вот что вам надо теперь делать. Ваша мама все еще на строгом режиме, а это не делает свидания такими уж приятными. Пройдите в дверь налево, в конце коридора найдете кабинку. Офицер Кейн приведет ее к вам чуть погодя.
Кабинки выглядели как ряд таксофонных кабин, таких, где можно разговаривать сидя. Небольшой круглый табурет с красным пластиковым сиденьем. На левой перегородке — желтая телефонная трубка. Народу в комнате было полно, несколько женщин размахивали сосками-пустышками и игрушками-пищалками, тщетно пытаясь удержать своих младенцев от рева. На свидание разрешалось приходить только двум посетителям, но младенцы до года в счет не шли. Казалось, каждая из матерей взяла с собой столько грудничков, сколько смогла притащить. Объявление на стене гласило: «МАТЕРИ! ДЕРЖИТЕ ДЕТЕЙ ПОД КОНТРОЛЕМ!»
Куда там!
Я ждал, усевшись на табурет, пристально глядя сквозь толстую стеклянную перегородку. У своего отражения я заметил красные пятна на щеках. Глаза казались мне маленькими и темными: у меня глаза моей мамы, это всякий заметит.
После того как меня вышвырнули (они называют это
Поделиться книгой: