Друзья и соседи

— Как же это может быть?… Я с фронта.

— Не имеет значения. Там на площадке сидит на посту непроходимая бабка. Я её уговаривал, гипнотизировал, два билета а театр оперетты принёс — отказалась, шоколадкой угостил — никакого впечатления. «Вы, говорит, мою бдительность не усыпляйте, гражданин».

— Что же делать?…

— Не знаю. Я сам думаю…

Из подъезда, вытирая лоб, вышел лейтенант.

— Можете представить, я пять рек форсировал, а эту старушку — ну никак!.. Не пускает! «Вы, говорит, инфекцию принесёте!» Я говорю: «Какая у меня «инфекция? У меня одни цветы!.»

Зернов вошёл в подъезд. В залитом солнцем вестибюле сидел старик швейцар и с увлечением читал «Вечернюю Москву». Капитан с надеждой взглянул на старика и сказал бодрым голосом:

— Приветствую вас!

Здравствуйте, — степенно ответил старик, — с кем вас позволите поздравить?

— С дочкой. Вот хочу пройти, повидать.

— Не пройдёте.

— Хочется лично, так сказать…

— Лично нельзя.

— Вы поймите, я с фронта…

— Понятно. Ну как, скоро войне конец?

— Скоро. Мне буквально на пять минут…

Старик посмотрел на озабоченное лицо капитана и сделал ему знак пальцем. Зернов склонился к старику.

— Слышь-ка, ты вот что сделай. Там на первой площадке столик, а за столиком бабка — Прасковья Михайловна.

— Дело безнадёжное, — сказал Зернов, — уже имею информацию…

— Ты меня слушай. К этой бабке секрет имеется. Один военный почти что прошёл…

— Какой секрет?

— У ней внук Алексей Граков на Первом Белорусском воюет. Ты подойди, кратко обрисуй бабке боевую обстановку, опиши, как наступаем, и скажи, что привет привёз от Алёшки. А там слово за слово, может, и уговоришь.

— Граков Алексей?… Не знаю…

— Надо знать.

Зернов поднялся на площадку. За столиком несла вахту строгого вида старушка в белом халате.

— Добрый день, Прасковья Михайловна, — приветливо сказал Зернов. — Только что прибыл из действующей армии…

— Здравствуйте, товарищ офицер. Откуда моё имя-отчество знаете? Не иначе вам швейцар наш Прохор нашептал.

— Вообще-то, конечно, вы правы, но с другой стороны…

— Фамилия ваша как?

— Зернов.

Прасковья Михайловна заглянула в книгу.

— Зернова Любовь Александровна. Дочка. Вес три с половиной. Поздравляю. Записку передавать будете?

— Нет. Зачем? Дочка ещё читать не умеет. Я хотел с ней лично поговорить, — осторожно пошутил Зернов.

— Туда ходу нет, товарищ офицер. Готовьте коляску, приданое…

— Да, я понимаю, — сказал Зернов, — по этой линии вопросов нет. Но, вы знаете, когда редко видишься с человеком, появляется стремление с ним пообщаться… У вас среди членов семьи никого нет на фронте?

— Почему же нет? У меня внук Алёшка. В логове уже…

— Да что вы?… Тоже в Германии?… Алёшка?? Какой же это, интересно, Алёшка? Не Иванов?

— Нет. Не Иванов.

— Случайно не Граков?

— Граков, — подозрительно щурясь, кивнула Прасковья Михайловна. — Вы что же, встречали его?

— Вы знаете, — не глядя на собеседницу, сказал Зернов, — когда наше наступление идёт в таком ураганном темпе, каждая встреча волей-неволей получается мимолётной… Алексей Граков хороший воин. Очень хороший…

— В каком же он теперь звании?

— В каком звании?… Если мне память не изменяет — лейтенант.

— Значит, уже лейтенант?… Ну, а в войсках в каких служит?

Зернов почувствовал, что его предприятию угрожает крах. Этой подробности Прохор ему не сообщил.

— В каких войсках? — он хитро подмигнул. — Будто сами не знаете… Пишет ведь небось!..

— Вот что, милый человек, — ласково сказала Прасковья Михайловна, — много к нам военных ходит. И каждый желает к своей жене и к дитю прорваться, и каждый мне про моего Алёшку басни рассказывает. Один говорит, будто Алёшка в авиации подполковника имеет. Другой уверяет, что с Алёшкой в танке всю войну проехал. Один рассказывал, что он Алёшку в городе Будапеште оставил, другой до того договорился, будто

Алёшка мой в генералы вышел. Ведь я вас насквозь вижу, какие вы все отцы хитрые!..

— Да, бабушка, попался я. Не умею врать!..

Прасковья Михайловна неожиданно достала из шкафчика халат и тихо сказала:

— Про моего Алёшку вы, видать, придумали, а что вы с фронта — это, похоже, правда.

— Истинная правда! Честное слово! — горячо сказал Зернов.

— Наденьте халат, я вам на минуточку её покажу сквозь стекло.

Капитан снял фуражку и быстро надел халат.

Они поднялись по лестнице и подошли к первой двери. Прасковья Михайловна взяла у капитана букет мимозы и вошла в палату. Возвратившись, приоткрыла дверь, и капитан увидел Любу. Она лежала на кровати и кормила ребёнка.

— Люба! Дочка! — тихо сказал капитан.

Люба повернула к нему голову и улыбнулась счастливой, усталой улыбкой.

Капитан спустился по лестнице, снял халат и, возвращая его, сказал:

— Спасибо, Прасковья Михайловна, большое вам спасибо от имени Вооружённых Сил и от меня лично.

— На здоровье. Вы там давайте кончайте войну побыстрей. Алёшке моему кланяйтесь, если увидите…

— Будет сделано! — рассмеялся Зернов.

Лишь во дворе он спохватился, что вышел без фуражки, которая осталась у Прасковьи Михайловны. Вернувшись и пройдя мимо швейцара, Зернов поднялся на площадку.

Перед старушкой стоял рослый молодой моряк.

Капитан взял со столика фуражку и направился к выходу.

— Хочу сообщить, уважаемая Прасковья Михаиловну — вдохновенно говорил моряк, — что вашего Алексея весь наш крейсер обожает. Это ж золотой парень!..

Девушка у окна

— Очень я люблю искусство. Кинофильм хороший посмотреть, концерт послушать, в театре побывать — для меня главное удовольствие. Я в Москве оперу слушал «Кармен» из испанской жизни в Государственном академическом Большом театре, так я эту оперу до сих пор в памяти держу. Искусство — ведь оно украшение жизни. Верно?…

Но это я про какое искусство говорю? Про театральное, про музыкальное. А есть ещё искусство изобразительное. Живопись, скульптура и тому подобное.

Я ведь слышал, вам сейчас лейтенант сказал: «Спросите у старшего сержанта Каретникова, почему он живопись любит?»

Пожалуйста, я могу рассказать, если у вас, конечно, время есть. Только эта история не серьёзная будет, а так — шуточная.

Было это двадцать третьего июля. Находились мы тогда з одном немецком городке. И был в том городке художественный музей. Мы в этом музее много картин обнаружили, наших. Приехала к нам комиссия из Советского Союза, чтобы эти картины собрать и обратно домой отправить. И вся комиссия в полном составе поселилась в особнячке во дворе нашего комендантского управления.

И вот двадцать третьего июля часов в двенадцать захожу я к нашему лейтенанту и слышу разговор. Стоит у лейтенанта музейный профессор из этой комиссии и говорит.

— Основная, — говорит, — задача — вывезти наши произведения искусства на родину в абсолютной сохранности. Очень, — говорит, — вас прошу послать в музей одного или двух товарищей, чтобы они нам доставили ряд произведений, которые там отложены. Особое, — говорит, — внимание прошу обратить на «Девушку у окна»… Нужно её взять под специальную охрану и доставить сюда. И ещё, — говорит, — нужно проследить, чтобы она не попала под дождь, чтобы, одним слозом, не повлияла на неё погода. Нам, — говорит, — её нужно сохранить для потомства.

Лейтенант говорит:

— Товарищ профессор, всё будет сделано.

Профессор благодарит и уходит, а лейтенант ко мне обращается:

— Пройдите, товарищ Каретников, в там «Девушку у окна» и доставьте её сюда в полной сохранности.

Я говорю:

— Есть доставить девушку у окна.

Выхожу от лейтенанта, беру с собой солдата по фамилии Палыско и направляюсь вместе с ним в музей.

Приходим. Смотрим, работа идёт на полный ход. Картины упаковывают, списки составляют. Здесь я делаю то, что… Вы извините, конечно, но я вам не скажу, что я тогда именно сделал. Я потому сейчас не говорю, чтобы вам дальше интересней слушать было.

Да. Иду я по коридору и вдруг слышу прекрасный женский голос:

С берёз, неслышен, невесом. Слетает жёлтый лист, Старинный вальс «Осенний сои» Играет гармонист…

Вхожу в зал, откуда голос слышен, и вижу следующую картину. Стоит девушка у окна, греется на солнышке и поёт песню. И тут я сразу, буквально с одного взгляда, замечаю, что девушка эта необыкновенной красоты, как сказал профессор, «произведение искусства»,

Вы, конечно, можете сказать, что всегда, мол, когда в рассказах про девушек речь идёт, исключительно одни красавицы бывают. Но я понимаю так, что в художественной литературе писатель этим делом читателей завлекает, чтобы им интересно было узнать, что же именно произойдёт с такой красавицей. Но я же не писатель. Я старший сержант. Так?…

Да. Смотрю я на эту девушку и буквально глаз не могу оторвать. Возрастом примерно мне ровесница. Фигура замечательная. Стройная, высокая, лёгкая вся.

Волосы тёмные, пушистые. Лицо приятное. Вот она какая — девушка у окна!

Я вижу, вы улыбаетесь. Между прочим, вы рано улыбаетесь. А почему рано, слушайте дальше.

Стою я, смотрю на неё. Она на меня смотрит и тихонько поёт:

Вздыхают, жалуясь, басы, И словно в забытьи Сидят и слушают бойцы, Товарищи мои…

Допела куплет и говорит:

— Вы ко мне, товарищ старший сержант?

— К вам.

— Слушаю вас.

Смотрит на меня и ждёт ответа. А я чувствую: у меня язык отказал. Не могу слова сказать, до того хороша девушка. Она, конечно, видит, как я на неё смотрю, спрашивает:

— Что вам нужно?

Я говорю:

— Мне нужны вы.

— А что такое?

— Я выполняю специальное задание. Мне, — говорю, — поручено сохранить вас для потомства… нужно от дождя вас уберечь и от сырости…