Томас Дональд
МАРКИЗ ДЕ САД
Посвящается Колину
Предисловие
В июле 1990 года в Аркейе, месте самого знаменитого бичевания Сада, плакаты на фонарных столбах и институте Мариуса Сидобра приветствовали Нельсона Манделу. Анилиновые краски, расцветившие жалкую городскую улицу, освежали в памяти ставшие уже историей пестрые надписи на бетонных стенах общественных зданий: «Свободу Манделе». Аркей, бывший во времена старого режима любимым местом отдохновения богатых и титулованных особ, ныне скорее похож на подвергшийся жесточайшей бомбардировке городок с вызывающе возвышающимися крепостными блоками линии Мажино. Отчаянное сопротивление высотным постройкам Парижа, ведущим наступление с южного направления, оказывают последние из уцелевших вилл восемнадцатого века, увитые плющом, прежние названия улиц, просуществовавшие до самого последнего времени, надежно погребены экскаваторами и башенными кранами. Топография Аркейе времен Сада канула в Лету. Только временный дорожный знак желтого цвета указывает в том направлении, где когда-то стоял petite maison[1], в котором он творил свои дела. Чтобы не погрешить против истины, следует сказать, что надпись на знаке гласит: «Deviation»[2].
Мир, знакомый Саду и знавший его, сохранился лишь в южной части городка. Ла Кост, его замок, пребывающий в среднем состоянии между реставрацией и разрушением, носит следы буржуазного великолепия. Там, где полицейским ищейкам Людовика XVI не всегда удавалось разыскать наиболее известного обитателя деревушки, туристы безошибочно обнаруживают его присутствие. Мазан по-прежнему остается оживленным городком в непосредственной близости от Карпентраса. В западной его части, как и в былые времена, доминирует элегантный «Шато де Сад» с эркерами. Но перемены и разрушения не обошли стороной и его. Этот дом наслаждений и страстей Сада пал жертвой прогресса в 1929 году, когда его превратили в приют для престарелых людей. Наиболее ярким напоминанием о жизни своего хозяина является Соман, самое отдаленное из его владений. Расположенное на скале и доминирующее над соседними деревушками, оно, похоже, в наибольшей степени сохранило свой облик таким, каким его знал Сад. Деревня по-прежнему состоит из одной-единственной улицы. Обрывистый уступ на одном краю завершается церквушкой, а замок и сады венчают склон с другой стороны. Это место все еще остается царством тишины, прекрасных пейзажей, скал и ярких цветов.
Из тюрем до наших дней сохранилась большая башня Венсенна. Ее суровый вид напоминает об испытаниях, которые довелось пережить Саду в ее стенах. Его книги тоже стали такими же жертвами заключения, как и их автор, стоило ему оказаться в застенке.
Данное жизнеописание Сада берет начало от моих иллюстрированных комментариев о его жизни и работе, написанных в 1976 году. Нельзя говорить об этом человеке, не затронув темы, касающейся его репутации и влияния на наше время. Уже после смерти он стал виновником «болотных убийств» и многих других, правда, менее громких, преступлений. Его имя стало нарицательным для обозначения наиболее отвратительных форм человеческого поведения или романтического героизма под влиянием давления. Таким образом, эта книга имеет отношение к настоящему Сада и его прошлому. В то время как Аркей поднимается в стекле и бетоне над булыжными мостовыми пасторальной деревушки, которую он знал, его книги, запрещенные когда-то и считавшиеся нравственным ядом, ведущим к отравлению души и сердца, безумию и смерти, занимают свое место на полках магазинов наряду с другой дешевой продукцией книгоиздательств, предназначенной для массового читателя. В свете его философской амбивалентности нет ничего удивительного в том, что он достиг бессмертия ценой собственного пота и крови, а также самоотверженного труда тех немногих энтузиастов, которые целиком и полностью посвятили себя этой цели.
В процессе работы над этой книгой я оказался в неоплатном долгу перед Национальной библиотекой, Бодлеановской библиотекой и Тейлорианским институтом, Оксфордом, Британской библиотекой, Лондонской библиотекой. Государственным архивом, библиотекой университета Сент-Эндрюса, Лондонской библиотекой университетского колледжа и библиотекой Уэлльского университета, Кардифф.
Отрывок #1 является переводом текста письма Сада Марии-Доротее де Руссе из книги «Орел, мадемуазель…», изданной Жильбером Лели в издательстве Жоржа Артига в 1949 г., за что приношу ему свою благодарность.
Особенно благодарен я Питеру Дею, Сьюзан Лоуден, Элфреде Пауэлл, Районе Мак-Намара, Полю Форти, Эмме Уорт, Майклу Томасу и Эндрю Уиткрофту, которые помогали мне в завершении этого труда, вылившегося в форму этой книги и первоначальные комментарии о жизни Сада и его работе, увидевшие свет в 1976 году.
Глава первая
Обвиняемый
— 1 —
Пятнадцатого декабря 1956 года в Париже судебная коллегия 17 уголовного суда начала слушание уголовного дела. Разбирательство шло на протяжении всего долгого дня, но так и не закончилось. Когда над Иль-де-ля-Сите сгустились зимние сумерки и на улицах зажглись фонари, заседание пришлось отложить. Даже в ту осень, богатую политическими событиями (Суэцкое вторжение, Венгерское восстание), суд в Париже привлек внимание международной общественности. Его участниками являлись такие крупные фигуры французского сюрреализма, как Жан Кокто и Андре Бретон, представитель Французской академии Жан Полан и критик, романист и иконоборец Жорж Батай. Свое мнение суд вынес только 10 января 1957 года, но слушание дела на этом не завершилось, а оказалось продолжено в апелляционном суде Франции, окончательный вердикт по которому был вынесен только спустя год и четыре месяца.
Однако главный виновник разбирательства на суде не присутствовал. Как заметил общественный прокурор, истинным ответчиком считается именно этот не нашедший успокоения дух. Умер он сто сорок два года назад, а его полное имя звучало как Донатьен-Альфонс-Франсуа, граф де Сад. Титул графа, который он унаследовал по смерти отца в 1767 году, им практически не использовался. Пока Сад не достиг совершеннолетия, он называл себя маркизом, употребляя общепринятый «титул учтивости», дававшийся не по праву, а по обычаю. Привыкнув в нему, он предпочитал, чтобы люди называли его маркизом де Садом. Это сочетание титула и имени не кануло в безвестность после его смерти, а стало синонимом сардонической чувственности и злорадной жестокости. В девятнадцатом веке, когда получила развитие психопатология, его имя приобрело терминологический смысл и применялось для обозначения наиболее отвратительных и ненавистных отклонений от человеческой нормы (садизм). Оно стало одним из немногих терминов, характеризующих нравственные понятия, в значении которых не приходится сомневаться даже самым неискушенным людям.
Много лет спустя после смерти маркиза де Сада мир продолжает ощущать угрозу, исходящую от этого имени при каждом его упоминании. Те, кто слышал данное имя, порой вздрагивали, но редко оставались безучастными. Де Сад имел последователей среди писателей и художников, а кое-кто даже присвоил ему эпитет «божественный маркиз». Но для мира в целом эти люди с их богемным окружением представляются меньшинством с извращенными взглядами на жизнь. Судебное разбирательство 1956 года спровоцировал выпуск избранных работ Сада, подготовленных к печати относительно мелким издателем Жан-Жаком Повером. Он был известен изданием эротической беллетристики. В 1954 году его фирма наделала шума публикацией «Истории О», написанной Полин Реаж[3]. Во время судебного процесса над Садом эту историю Ирвинг Кристол описал как «готическую повесть о женщине, которая, подстрекаемая своим любовником, становится рабыней садистов из числа франкмасонов и находит полное удовлетворение в чинимых над ней истязаниях и унижениях». К 1956 году этот современный роман снискал скандальную славу. Тогда только узкий круг лиц знал, что его автором была коллега Жана Полана по Доминик Ори в Галлимаре. К ее книге он написал вступление, а также фигурировал во время судебного слушания дела Повера.
В 1947 году Повер начал выпуск ограниченного тиража собраний сочинений Сада в двадцати четырех томах. К тому времени, когда в 1953 году против него возбудили дело, том, включавший «120 дней Содома» — один из наиболее скандальных романов, — был доступен широкому кругу читателей уже на протяжении пяти лет. Некоторые из произведений, включенных в собрание сочинений, не могли вызвать нареканий даже самого взыскательного моралиста. Другие считались настолько опасными для человеческого разума, что на протяжении двух столетий после того, как Сад написал их, практически не публиковались. Однако их эротический накал куда менее выражен, чем тот, которым пронизан современный роман типа «Истории О» или коммерческая порнография пятидесятых годов. Но эти повествования несут разрушительный заряд оскорбительного презрения к цивилизованности и общественной морали.
Причиной судебного расследования стали четыре книги, а именно «120 дней Содома», «Новая Жюстина», «Жюльетта» и «Философия в будуаре». Но никто из судей не сумел дать точного определения их влиянию на ум отдельного читателя. В девятнадцатом веке бытовало мнение, что тем, кто читает работы «чудовища», грозит гибель души и тела. Имелись сообщения о девушках, прочитавших произведения Сада, которые сходили с ума или кончали жизнь самоубийством. В 1956 году во время слушания дела председатель суда спросил у Жана Подана, не думает ли тот, что произведения Сада могут оказывать опасное воздействие на читателя. Полан не отрицал такой возможности, приведя в качестве примера случай из собственной практики, когда одна девушка после прочтения творения Сада удалилась в монастырь.
Повера за издание четырех вышеупомянутых работ обвинили в преступлении против общественной морали, хотя сам процесс выглядел несколько странно, поскольку Жан-Жак не являлся первым издателем указанных произведений. В момент передачи дела из уголовного суда на рассмотрение в апелляционный суд книги с этими названиями можно было увидеть выставленными в нескольких сотнях ярдрв от здания, где проходило заседание, на элегантном, окаймленном деревьями бульваре дю Палэ. Они лежали на деревянных лотках букинистов, тянущихся вдоль берега Сены до соседствующего с ней собора Парижской богоматери, или по другую сторону реки смотрели на бульвар Сен-Мишеля. Здесь продавались книги-переводы в бумажных обложках, выпущенные «Олимпия Пресс» Мориса Жиродьяса с обязательным предупреждением: «Не для ввоза в Соединенное Королевство или Соединенные Штаты». «120 дней Содома», и «Альковные философы» тем не менее сумели попасть в руки отдельных читателей в Лондоне и Нью-Йорке. Считалось даже разумным расшивать тома и, не вызывая подозрения, отправлять их кусками в письмах. В середины пятидесятых годов «Жюстина» на черном рынке Лондона шла по цене 8 фунтов за экземпляр, что равнялось чистому заработку среднего рабочего за неделю.
Процесс, начавшийся в Париже 15 декабря, открылся страстной речью адвоката Повера Мориса Гарсона, выступившего в защиту свободы прессы. Цензура Франции в ту пору была легко доступной мишенью, находившейся под влиянием бюрократических предписаний с налетом буржуазного авторитаризма, к которому взывал маршал Петен. Ее осуществляла государственная комиссия, так называемая Commission du Livre, созданная законодательным актом в 1939 году (под предлогом войны). Книги на рассмотрение этой комиссии передавались полицией, она же выносила решение относительно необходимости возбуждения судебного процесса. Ее председателем являлся судья, член апелляционного суда. В нее входили советник апелляционного суда, представитель министерства образования, профессор юридических наук, лицо, предложенное ассоциациями по защите общественной морали, и член, представляющий интересы больших семей. Также в нее входил один представитель Французского общества авторов, хотя данная организация и не имела возможности самостоятельно выбирать своего представителя. Поэтому нет ничего удивительного в том, что комиссия положила глаз на наиболее откровенные произведения Сада и санкционировала проведение судебного разбирательства.
Морис Гарсон, выступавший в защиту Повера, привлек внимание суда к статье о свободе прессы, нашедшей отражение во французской Конституции от 3 сентября 1791 года. Ссылаясь на предписания и примеры, он показал бесплодность, абсурдность и политическую недальновидность, продемонстрированную цензурой за полуторавековую историю французской литературы. Его речь стала мощным доводом в пользу абсолютной свободы интеллекта и явилась наиболее весомым показанием в пользу его подзащитного, причем куда более сильным, чем показания его свидетелей.
В качестве первого свидетеля выступал Повер, издатель и ответчик. С самого начала было видно, что его дело будет проиграно. Если вначале и возникли какие-то сомнения, то через некоторое время они исчезли. Он начал с того, что объявил о своей обязанности знакомить французскую публику с работами Сада как текстами величайшей важности. Это демократическое право свободного народа читать собственную литературу тоже лежало в основе защиты, выстроенной Морисом Гарсоном. После председатель суда поинтересовался у издателя, не считает ли он книги Сада непристойными. Повер согласился с данным предложением, но подчеркнул, что его издания не могли стать оскорблением общественной морали, поскольку он выпустил их весьма ограниченным тиражом. Ответ этот оказался едва ли не самым худшим из всех, какие можно было себе представить. Защита ограниченного числа публикаций не только противоречила утверждению, сделанному несколько мгновениями раньше о публичной доступности Сада, но также звучала в унисон с судебным обвинением относительно характера опубликованных книг. Если факт опубликования работ Сада в глазах закона являлся правонарушением, то совершенно бессмысленно говорить о преступлении в малых масштабах. Как указал председатель суда, факт покупки профессорами и университетами нескольких экземпляров книг не свидетельствует о том, что в связи с этим произведения Сада в целом стали недоступны для широкой публики.
Там, где Гарсон рубил с плеча, Повер искал компромисс, не приемлемый ни для одного закона. Спасти обвиняемого от ямы, которую он сам себе выкопал, не мог литературный авторитет его свидетелей, несмотря на их значительность. Жан мог быть либо мелким издателем, недостойным внимания закона, либо лицом, стоявшим на защите права людей читать то, что они хотят. Но быть одновременно и тем и другим в данном случае не получалось.
Несмотря на авторитет известных имен его свидетелей, они мало чем могли помочь ему. Выступление Жана Полана, начатое с попытки защитить «чистоту разрушения» в Саде, оказалось неудачным. Подобные концепции на судебных разбирательствах не пользуются популярностью. Также не получило резонанса заявление о других книгах, не представленных вниманию суда, которые имели такое же тлетворное влияние, как и работы Сада. Нельзя оправдать обвиняемого в преступлении человека лишь на том основании, что другие преступники не пойманы.
Жорж Батейль на вопрос председателя суда о губительности философии Сада для моральных ценностей согласился со справедливостью замечания. Разве в таком случае не опасно распространять подобные книги среди широкой публики? С этим заявлением Батейль не согласился, сказав, что романы, с точки зрения медицины, являлись легальными документами. В любом случае широкое издание творений Сада нельзя считать опасным. Батейль говорил о своей вере в природу человеческой натуры и совершенной уверенности в том, что мужчины и женщины не станут применять теории Сада на практике.
— С чем вас и поздравляю, месье, — сухо ответил ему судья. — Ваш оптимизм делает вам честь.
Два других чрезвычайно именитых свидетеля защиты на суде физически не присутствовали. По правде говоря, второй, как оказалось, не присутствовал ни в какой форме. Свидетельство Жана Кокто заключалось в письме, адресованном суду. В нем автор твердо отстаивал свой взгляд на Сада как философа и моралиста.
— Неужели Жан Кокто на самом деле сказал это? — с сомнением спросил председатель. Таким образом, послание мало чем могло помочь Саду или Поверу.
Заявление в пользу защиты также сделал Андре Бретон, но оно куда-то запропастилось и на рассмотрение суда представлено не было. Это пессимистическое откровение и завершило рассмотрение дела издателя.
Обвинение, допуская, что Повер действовал заодно с полицией, оспаривало утверждение о выпуске ограниченного тиража. Было объявлено о публичной подписке и проведена рекламная кампания в журналах. Тома издания имелись в открытой продаже в лавках букинистов на набережной Сены, да и реклама не молчала. Если Повера оправдают, что помешает ему издать Сада в бумажных обложках как литературу для массового читателя? Это случится десятилетием позже, хотя на сей раз издателем будет не он. Являлся ли Сад оскорблением общественной морали или нет? Именно в этом и заключалась проблема, возникшая перед судом.
Морис Гарсон оказался прав, когда предпринял атаку на цензуру и репрессивные меры, продемонстрировав тем самым вполне понятную истину: общественная мораль не находится в статичном состоянии, а эволюционирует. Гарсон выбрал правильную тактику, затеяв формальный спор и пытаясь склонить на свою сторону суд присяжных. Повер, напротив, получил плохой совет, когда хотел выиграть на иллюзорном преимуществе ограниченного тиража. Председатель суда, искушенный игрок, отбил его атаки по всем направлениям спора. Наиболее скандальные работы Сада стоило либо печатать, либо вообще отказаться от публикации. Вопрос ограниченности тиража мог послужить причиной либо для избежания судебного преследования, либо для смягчения наказания, но позволить добиться оправдания не мог. В этом Повер просчитался. 10 января 1957 года уголовный суд признал его виновным и присудил штраф. Четыре наиболее спорных романа Сада пополнили список запрещенных книг.
Верховный суд после изучения собраний сочинений Сада в 1958 году принял окончательное решение. Тома, не вызывающие сомнений, эротические произведения и работы с элементами мягкого садизма к опубликованию допускались. Вышеупомянутые четыре работы, составлявшие четырнадцать томов издания и ставшие причиной судебного разбирательства 1956 года, подлежали запрету.
После такого продолжительного юридического спора решение суда тем не менее вскоре подвергли пересмотру в свете новых веяний, коснувшихся свободы публикаций в шестидесятые годы. Малые тиражи романов Сада появлялись во Франции без всякого труда. И хотя это небольшое число экземпляров имело проставленные внутри номера, ограниченный тираж мог равняться тиражу неограниченному и достигать пяти-восьми тысяч копий. Английские переводы в обязательных розовых или желтых обложках продавались в книжных лавках, тянущихся вдоль набережной Сены на протяжении всех пятидесятых. Речь идет об «Альковных философах» и «Праведном поведении, подвергнутом суровому наказанию». В конце концов появились и французские тексты в бумажных обложках, выпущенные «Фолио» и «Ливр дю Пош» и предназначенные для широкого круга читателей.
В утопающем в исках и встречных исках судебного процесса Дворце Правосудия всегда незримо присутствовал его сардонический и мстительный призрак, вызывающий у моралиста страх и благоговейный ужас. Разбитое недугами, распухшее тело его престарелого автора в 1814 году отправилось к месту его безвестного захоронения на кладбище в Шарантоне. Но его жестокий ум продолжает жить в его романах и диатрибах. Одним из наиболее характерных и неприятных свойств этого интеллекта была его гибкость, которую не сумели сломать ни два смертных приговора суда, которых едва удалось избежать, ни двадцать семь лет, проведенных в тюрьмах и психиатрических лечебницах старого режима и эпохи Революции. Такой опыт не мог не расцвести пышным цветом альтернативной философии человеческого поведения, тайно излагаемой длинными месяцами и годами тюремного заключения. В этом новом устройстве садовской вселенной словно не существовало ни Бога, ни нравственности, ни любви, ни надежды — только вырождающееся человечество, охваченное последним эротическим экстазом и братоубийственным безумием. Убийства, грабежи, насилие, мужеложество, кровосмешение, проституция — вот логические средства, ведущие к этому финалу. Но, если бы Сад действительно выступал в качестве проповедника этой системы, ему не нужно было бы отвергать существующий порядок. Источником вдохновения его трудов стали темные годы Террора и жестокого правосудия Бурбонов.
Если бы в этом и заключалась мечта сумасшедшего, не было бы ни издания собрания сочинений, ни судебного процесса 1956 года. Но интерпретация Сада с изумительной точностью соответствует извечной вселенской утрате божественной силы, обществу, где разум находит оправдание лишь законам, продиктованным природой. В его эпоху герои и героини творений автора томились в безысходности своих величайших замыслов. Для разрушения существующего мира у них не хватало ни сил, ни власти. В «Жюльетте» героиня сожалеет о невозможности погубить город, вызвав извержение Везувия. Вместо этого она должна довольствоваться пыткой молодой женщины, которую затем сбрасывает в кипящую лаву вулкана. Какое-то успокоение наступает позже, после того, как отравив систему водоснабжения города, героиня погубила полторы тысячи людей. К 1956 году наука значительно преуспела в этом, обуздав ядерную реакцию и добившись невиданных достижений в бактериологии, благодаря чему стало возможным уничтожение жизни на всей земле. Двух столетий научного прогресса хватило на то, чтобы в свете амбиций военных стратегов и их оружейников померкли честолюбивые помыслы Жюльетты и ее друзей.
Безусловно, велись споры относительно романов Сада, показывающих последствия того, что произойдет, если человечеству вздумается отвергнуть мир божественных нравственных устоев. Но этот протест служил желанию подчеркнуть двусмысленность, присутствующую если не в его работе, то в его жизни. Отвергал Сад божественный уклад мира или нет, но эта его одержимость Провидением и искаженные фразы сквернословия дают все основания предположить — его основная мания носила скорее религиозный, чем сексуальный характер. На протяжении двух сотен лет он являлся, пожалуй, единственным крупным писателем, задумавшимся над невозможным и отразившим свои выводы в форме повествований, которые считались непечатными как в его собственное время, так и два столетия спустя. Вольтер показал, что в этом лучшем из возможных миров далеко не все дано во благо. Но даже голос этого мыслителя казался слабым отзвуком на фоне садовского срывания завесы с вселенной, где балом правит зло и погибель, где не обделенные разумом мужчины и женщины предаются усладе в этой грубой эротической прелюдии к никем не оплакиваемому забвению рода человеческого.
После провала процесса, возбужденного в 1960 году в Англии против «Любовника леди Чаттерлей», и проигранных процессов против этой же книги и «Тропика Рака» Генри Миллера в Соединенных Штатах в 1959 и 1964 годах, книги Сада начали публиковаться более широко. В Англии подобные издания выходили в значительной степени подчищенными. Так продолжалось до появления в 1989 году романа «120 дней Содома». В Нью-Йорке и Лос-Анжелесе переводы появлялись в красочном оформлении, без каких-либо пропусков и сопровождались комментариями академиков и литературоведов, в которых делался упор на важность публикаций. Имени Сада, предусмотрительно вымаранному из сообщений об эпохе Просвещения и Революции, при публичном одобрении критиков и ученых теперь снова вернули его политическую и культурную ценность. Предание его забвению в девятнадцатом веке по причине, лаконично суммированной в высказывании Мишле «страшный безумец», представлялось теперь поспешным. Действительно, его работы, с которыми в шестидесятые годы столкнулся Западный мир, приобрели особое значение для нового поколения, рожденного революционными потрясениями.
Сад стал символом этих лет, каким за тридцать лет до этого он являлся для сюрреалистов. Все же основными покупателями его книг оказались не интеллектуалы Нового Левого крыла. Они относились к публике, которую можно было встретить на таких фильмах ужасов, как «Дом, где в почете плети» или на гетеросексуальной оргии «Я больше не люблю тебя». Их субкультура отражала героя, превозносимого выше некуда в «Марат-Саде» Вейсса, или критикой фашизма в картине Пазолини «Садо: 120 дней», появившейся на экранах в 1974 году.
Среди более широкой публики возрождение репутации Сада не продлилось сколько-нибудь долго. Благодатной почвой для коммерческой порнографии он не стал. Для мужчин и женщин, которых мало интересовала революция, настоящая или прошлая, его имя значило больше, нежели книги. Читателей этого рода больше интересовало, проделывал ли маркиз де Сад те вещи, которые описывал в своих романах, и если получали на свой вопрос положительный ответ, то они, скорее, предавались томлению об удовольствиях, полученных в последние дни старого режима французским дворянином, чем откликались на горячие призывы к революционному насилию.
— 2 —
Несмотря на то, что творения Сада пересекли Ла-Манш в виде значительно приглаженных переводов, именно в Англии десять лет спустя после процесса в Париже произошел всплеск его дурной славы. Преступление и характер судебного разбирательства ни в малейшей степени не напоминали интеллигентные дебаты в уголовном суде Парижа. Но имя Сада снова всплыло в судебном процессе.
19 апреля 1966 года в Честер Эссайзес Йен Бреди и Майра Хинли были привлечены к уголовной ответственности по обвинению в убийстве семнадцатилетнего юноши, мальчика двенадцати лет и десятилетней девочки, тела которых обнаружили в могилах, выкопанных на продуваемой ветрами заболоченной пустоши Пеннин между Манчестером и Хаддерсфильдом. Там же оказались похороненными еще две жертвы: мальчик и девочка шестнадцати лет, — но к тому времени тела их найдены еще не были. Место обнаружения страшной находки и дало название преступлению — «убийства на болоте».
Со времен доктора Криппена дело об убийстве в Англии не получило такого громкого отклика среди широких народных масс. За последнее время это был первый случай подобного рода, когда характер убийства вызвал такое чувство ужаса. Имелись все основания подозревать обоих обвиняемых в убийстве исчезнувшей шестнадцатилетней девушки и мальчика двенадцати лет. Тела этих жертв «всплыли» только по прошествии более двадцати лет.
Даже сексуальные отклонения, послужившие поводом к действиям убийц, едва ли могли стать причиной повышенного интереса к делу и силы возмущения широкой общественности. Многое видавшие на своем веку полицейские офицеры и журналисты пришли в шоковое состояние из-за поведения и ответов двух обвиняемых. Перед тем как расправиться с девушкой, в убийстве которой обвинялись ответчики, они фотографировали и записывали на магнитофон акты, предшествовавшие ее смерти. Затем магнитофонную запись дважды скопировали, чтобы впоследствии имелась возможность «прокрутить» ее ради собственного удовольствия. Во время разбирательства дела в суде возникла необходимость прослушать пленку на открытом заседании в качестве свидетельского показания обвинения. Запись последних секунд жизни жертвы стала наиболее тяжелым испытанием, которому мог подвергнуться судья, присяжный или полицейский по ходу судебного процесса.
Ответчики не только казались безразличными к выдвинутым против них обвинениям, но и вели себя так, словно ими управлял незримый дух. Его власть над ними оказалась могущественнее любой законодательной силы, отвечать перед которой им приходилось. Было названо имя духа, а его взгляды приведены в качестве свидетельских показаний. От имени генерального атторнея прочитали и живо прокомментировали отрывок из произведений Сада. Вскоре мир услышал заверения, что эти чудовищные преступления совершались, следуя посмертным заветам пресловутого маркиза де Сада.
Жан Кокто и Жан Полан могли сколько угодно размышлять о философском значении Сада, новые левые — восхищаться революционностью мысли этого человека; ученые филологи и академики имели право превозносить его, называя величайшим открытием последних исследований по истории Франции периода восемнадцатого века, но офицеров ланкаширского уголовно-следственного отдела совсем не волновали вопросы философии. Результат влияния его идей они рассматривали с более практической точки зрения. Дело, которое могло обернуться рядовым преступлением на сексуальной почве, стало в результате влияния Сада случаем сексуального преступления, приправленного убийством. То, что, скорее всего, закончилось бы скорой расправой, стало в подражание Божественному Маркизу актом длительного глумления над несчастной жертвой. Так, по крайней мере, утверждалось.
У убийц имелась библиотека, которую они считали прямо-таки священной. Многие из книг оказались посвященными нацизму, другие на рыночном жаргоне прославились под названием «приманки для сластолюбцев». Их соблазнительные обложки обещали многое, но содержание не давало обещанного. Отдельные названия уже давно фигурировали на книжном рынке, а некоторые — «Высокие каблуки и чулки» или «Поцелуй хлыста» — являлись только что появившимися новинками. Но ни одна из них не могла стать объектом одержимости.
— Полагаю, что названия звучат гораздо ужаснее, чем содержание, если уж вы попались на удочку и купили их, — сказал судья Фентон Атчинсон, участвовавший в рассмотрении дела в Честере. — Одной с меня хватило.
Однако две книги в собрании убийц имели непосредственное отношение к Саду. Первая из них, написанная выдающимся антропологом Джофреем Горером, называлась «Жизнь и идеи маркиза де Сада». Впервые ее опубликовали более тридцати лет назад. В 1964 году «Пантер Букс» переиздал книгу в мягкой обложке. Таким экземпляром и владели убийцы. Речь в ней в основном шла о политических и философских идеях Сада, с особым упором на влияние, оказанное на него механистическими теориями Меттри, изложенными в «Человеке-машине» (L'Homme Machine), изданном в 1748 году. По выбору материала книгу Джофрея Горера можно назвать порнографической в такой же степени, в какой такому определению соответствует «История Западной философии» Бертрана Расселла, где в главе, посвященной Руссо, нацизм мог показаться убийцам представленным с «романтическим» блеском. В действительности, как указывал Горер, сексуальная озабоченность Сада в его романах скорее служит помехой, чем источником вдохновения.
Вторая книга была американским переводом «Жюстины» Сада. Несмотря на название, на самом деле она основывалась на «Злоключениях добродетели», первой и менее предосудительной версии истории, пересказанной им трижды и всякий раз с большими подробностями. Этот перевод оказался настолько смягчен и подчищен, что свободно продавался в Англии У. Г. Смитом и другими крупными книжными магазинами с хорошей репутацией, включая и те, которые вначале отказались выставить на продажу такой роман, как «Любовник леди Чаттерлей». По идее подобное знакомство с Садом должно было оказать на убийц скорее сдерживающее, чем стимулирующее действие в развитии их интереса к нему.
У публики создалось впечатление, что убийцы являлись злобной молодой парой, творившей свои преступления под влиянием учения Сада. Это вполне соответствовало нормам сенсационности бульварной прессы и моральным предрассудкам тех, кто шестидесятые годы воспринимал как возрождение Вавилона. Но в чем в действительности состояла роль Сада в преступлениях и последовавшем за ними судебном процессе? Естественно, дело обстояло не так, как его представил Рестиф де ла Бретон в «Мсье Николя», где живописал, что Дантон читал Сада, чтобы подготовить себя к новым актам жестокости, творимым им во время Террора 1793 года. Книги, якобы служившие Дантону источником воодушевления, «болотным убийцам» были недоступны. Представленные свидетельства их интимных развлечений указывают на то, что вдохновение они черпали скорее из коммерческих изданий типа «Высоких каблуков…», чем из излишеств Сада. Старательные снимки Майры Хиндли в черном белье или демонстрирующей отметины, оставленные кнутом ее партнера, отражают суть эротизма середины века, который не нуждается ни в какой помощи со стороны маркиза.
В пылу публичного признания Сада сообщником по делу об убийстве Лесли Энн Дауни и других жертв, оказались упущены некоторые немаловажные детали. Ни Бредли, ни Хиндли, а Дэвида Смита, главного свидетеля обвинения, признали первым читателем Сада. Смит присутствовал во время одного из убийств, но к уголовной ответственности не привлекался. Он скопировал «защиту» убийства у садовского героя из «Философии в будуаре». Эта защита убийства — как проявление частной справедливости — в действительности состояла в цитировании маркизом Людовика XV. Конечно же, Смит роман не читал, а только ознакомился с цитатой, приведенной в книге Джофрея Горера. Строчки стояли в одном ряду с другими, выписанными Смитом из бестселлеров типа «Саквояжников» Гарольда Роббинса: «Рина стояла в одном бюстгальтере и трусиках… Он поднял руку и коснулся ее груди».
Несмотря на впечатление, оставленное массовыми газетами и моралистами, основной выигрыш от Сада получила скорее защита, чем обвинение. При перекрестном допросе Смит попался в ловушку, когда согласился с атеизмом героев Сада.
— Так значит, клятва, которую вы вчера дали, для вас самих совершенно бессмысленна? — поинтересовался защитник обвиняемого Филип Куртис.
Смиту ничего не оставалось делать, как согласиться с этим, хотя, дискредитируя его таким образом, защита для Бредли и Хиндли все же ничего не могла сделать. Бредли засвидетельствовал, что читал книгу Джофрея Горера и она ему понравилась. Это признание с радостью подхватили обозреватели из «Нью Стейтсмен» и «Таймз Литерари Сапплемент». Бредли признался, что согласен с некоторыми из взглядов Сада или его персонажей, однако считает — убийство не должно быть легализовано.
Все же, поскольку прозвучало имя Сада, «болотные убийства» приобрели новый и более сенсационный характер. Но открывшаяся в процессе разбирательства истина не соответствовала представляемой картине. Дэвид Смит признался, что запись преступного деяния у него имелась задолго до того, как он услышал о маркизе. Ян Бредли был незаконнорожденным ребенком улиц Глазго, который никогда не знал своего отца. Мать бросила его на попечение приемных родителей. Вместе с четырьмя другими детьми он жил в многоквартирном доме района Горболз, населенном последними подонками Европы. Будучи маленьким ребенком и обучаясь в начальной школе, он прославился среди своих сверстников как владелец выкидного ножа, который применялся против кошек и другой живности. Однажды Бредли привязал к столбу одноклассника, обложил его газетами и поджег. В одиннадцать лет он вовсю применял нацистское приветствие и лихо кричал: «Зиг хайль!» Совершенно очевидно, в уроках Сада этот человек особой нужды не испытывал.
В спорах, последовавших после суда, почти ничего не говорилось о том факте, что свои жертвы Бредли убивал топором, а владеть он им научился в ту пору, когда работал помощником мясника. Бойня является не менее благодатной почвой для воспитания жестокости, чем библиотека или книжный магазин. Но те, кто в первую очередь усматривал влияние работ Сада и громко отстаивал свое мнение, относительно ремесел мясника и бойца предпочитали молчать. Существует огромная разница между чтением об убийстве и совершением преступления. Различие между убийством животного и человека заметно несколько меньше. Другие голоса возлагали вину на книги, касавшиеся высшей меры и телесных наказаний, находившиеся в этой частной коллекции, совершенно забывая о том, что государство всего за два года до «болотных убийств» готовило и награждало тех, кто от его имени наказания такого рода приводил в исполнение, тем самым причиняя смерть или физические страдания.
Действительная опасность, которую таит в себе влияние Сада на убийц типа Гитлера или нацистов, много проще и страшнее. При обычных обстоятельствах мысли и желания, способные привести к гибели предполагаемых жертв, из-за страха общественного порицания или чего хуже остаются в голове потенциального преступника. Но он в один прекрасный день может, например, обнаружить, что его убийственный инстинкт разделяют лидеры того или иного современного тоталитарного государства, окруженные восторгом масс и фетишистским блеском, и прийти к выводу, что не одинок даже в сексуальном выражении этого инстинкта. Знаменитый французский дворянин в восемнадцатом веке одобрял и даже практиковал вещи, которые так импонировали его воображению. Поведению при этом придавались определенная интеллектуальная и нравственная респектабельность, иначе оно рассматривалось бы как преступное или безнравственное. Сад, по его собственному свидетельству, преступления своих героев использовал для иллюстрации своей философии. Убийцы, которым уже одно имя маркиза ласкает слух, могли бы попытаться поднять свою одержимость до уровня философии, а потом совершать преступления во имя достижения ее целей.
Учитывая уровень мышления «болотных убийц», для минимального морального оправдания своего поведения им оказалось достаточно безобидной версии «Злоключений добродетели» Сада и научного труда о его месте среди философов восемнадцатого века. Хватило бы даже десятиминутного чтения статьи в энциклопедии, следующей после его имени. Такой формы знание, возможно, оказалось бы еще более опасным, так как его легче усвоить.
Однако лишенные философии Сада убийцы непременно нашли бы ему альтернативу. В аналогичном преступлении в Чикаго в 1924 году Леопольд и Леб отыскали оправдание у Ницше, взгляды которого, несомненно, только укрепили бы восхищение, которое преступники более позднего времени испытывали к фашизму. Известное изречение немецкого философа: «Идешь к женщинам? Не забудь их выпороть!» с убедительной точностью суммирует, по крайней мере, один из аспектов садовской мысли.
Такие жестокие преступления, как «болотные убийства», стоят как будто выше иронии. И все же, она присутствовала в их верованиях и характерах. Несмотря на восторженное отношение к нацистскому режиму, этот режим приговорил бы убийц к смерти с выражением такого же омерзения, с каким отнеслись к ним в Англии. И даже сам Сад отрекся бы от них с презрением, которое выказывал мясникам, разделывающимся с женщинами и мужчинами в разгул Террора. Подобные преступники пролетарского происхождения у него, человека, остро ощущавшего свое социальное происхождение, ничего, кроме презрения, вызвать не, могли. Еще большая ирония заключалась в том, что они совершенно ничего не знали о Саде — человеке, который как судья во время Революции при помощи суда спасал от смерти и наказания невинных людей. Его обвинили в преступной «умеренности» и бросили в тюрьму, где он в зловещей тени гильотины ожидал своей участи.
— 3 —
Бывали случаи, когда автор оставался в памяти потомков и по прошествии двух столетий после смерти, но редко кто пользовался известности, схожей со славой Сада. Популярности книг маркиза в значительной степени способствовал их систематический запрет и подпольные издания. На собственную репутацию Сада, облекая ее в романтический ореол, накладывали отпечаток слова и поступки его литературных персонажей, а также полувымышленные рассказы о скандалах, из-за которых он и стал узником сначала Венсенна, а потом — Бастилии. В его доме наслаждений или маленьком особняке в Аркейе, южном предместье Парижа, имело место жестокое избиение молодой женщины; в Марселе с группой девушек произошла кровавая оргия; случались у него и другие оргии в более тесном кругу, которым он предавался в своем удаленном замке Ла-Кост на протяжении всей зимы 1775—1776 годов. Если верить этим историям, то он, упивающийся каждой формой греха и преступления, возбужденно вопящий, наподобие Сен-Фона из «Жюльетты», о возвышенном достижении одновременного участия в отцеубийстве, инцесте, проституции и содомии, по своему характеру ничем не отличался от персонажей своего литературного творчества.
В двадцатом веке Сад предстал чем-то вроде нового автора. Рукопись «120 дней Содома», которую он спрятал в стене своей камеры в Бастилии, во время беспорядков 1789 года исчезла. Ее обнаружили только в конце девятнадцатого века. Оригиналом владела одна французская семья, в распоряжении которой он находился уже много лет. Впервые эту рукопись опубликовали в 1904 году. Многие другие его произведения выходили ограниченными тиражами или не выходили вовсе. Это продолжалось еще почти столетие. Имя Сада дало европейским языкам новое слово, хотя человек, носивший его, редко упоминался в исследовательских работах, посвященных французской литературе или просветительской мысли.
Позже маркиз появился в образе героя романтической революции и литературного бунтаря. При жизни Сада его семья и власти, светские и церковные, были убеждены, что, заточив его в темницу или лечебницу для душевнобольных, они избавятся от всех неприятностей, исходивших от него. Но он обманул их ожидания, проявив дух неповиновения, нашедший воплощение в произведениях, которые слагались в тома обличительных речей и оскорбительных выпадов, пересыпанных сценами сексуальной разнузданности, считавшимися в высшей степени непристойными. Что касается властей, то они сделали все возможное, чтобы имя автора и его работы не только при жизни, но и после смерти их создателя оказались преданы забвению. 1 февраля 1835 года «Ревю Аптезьен» отказалась напечатать имя маркиза, когда перечисляла известных людей той области Прованса. Хотя замок Ла-Кост, служивший домом семейства Садов, располагался именно в том районе, газета не стала упоминать о фигуре «столь чудовищной и позорной репутации», которую теперь провозгласила виновной в убийстве. Но такой напускной стыдливостью статья возбудила к нему куда больший интерес, чем если бы ограничилась простым упоминанием его имени. Чтобы дать представление о его книгах, приводилась цитата Жюля Жанена: «Там нет ничего, кроме кровавых трупов, детей, которых вырывают из материнских рук, молодых женщин, которым в конце оргии перерезают горло». Но книгам, как и их автору, было суждено сбросить узы своего заточения и стать презрительной насмешкой над социальным порядком, обличавшим их в непристойности. С легкой руки Краффт-Эбинга, введшего в оборот научного языка психопатологии термин «садизм», Сад обрел бессмертие. Человек, которого Генри Джеймс не без удовольствия называл «скандальным, надолго преданным забвению автором, имя которого не подлежало упоминанию ни при каких обстоятельствах», стал синонимом всего того, что являлось самым отвратительным в человеческом поведении. Имя маркиза отныне употреблялось для характеристики определенного класса убийц, истязателей, тиранов и прочих лиц, деяния которых отличались невыразимым злодеянием.
Широко распространено мнение о заразительности идей Сада. Вероятно, подсудимые в Честер Эссайзес находили в нем какое-то утешение. С другой стороны, человеком, давшим жизнь неопубликованным произведениям Сада и посвятившим их изучению жизнь и все денежные сбережения, оказался Морис Гейне (1884—1940). Тем не менее если работы Сада и оказали на него какое-то влияние, то у Гейне имелись все основания для благодарности этому опальному маркизу. Морис стал пацифистом, коммунистом, отказавшимся помогать Советской революции только после того, как устрашился размаху ее кровопролития. Всю свою жизнь он боролся за запрещение боя быков с его возведенной в романтический ореол жестокостью, проявляемой к другому виду живых существ.
Возможно, Сад и оказывает пагубное влияние на «болотных убийц» и им подобным. Кто знает, может быть, защита Теофила Готье в его вступлении к «Мадемуазель де Мопен» 1835 года все еще звучит правдоподобно. «Книги перенимают поведение: поведение не перенимают из книг. Регентство породило Кребилльона, а не Кребилльон породил Регентство… Это все равно, что сказать, что весна наступает вследствие появление зеленого горошка. Как раз все наоборот. Зеленый горошек появляется, потому что весна, а вишни — потому что лето». Все же следует высказать одну истину: влияние, оказываемое определенной книгой на отдельного читателя, всегда уникально и неповторимо. Влияние Сада зависит от того поля, на которое падают семена его философии.
Однако способность «автора, имя которого не подлежало упоминанию ни при каких обстоятельствах», внушать страх, отвращение и ужас впечатляла и впечатляет. В Британском музее существовала традиция «опасные» произведения называть «шкафными» томами, которые без веской причины не предъявлялись. Сюда относили книги с грифом секретности, не включенные в каталоги, и отдел запрещенных книг, к работе с которыми никто не допускался, а существование этих томов музей отказывался признавать. Но однажды прошел слух, отраженный Т.Г.Уайтом, что центральное место в этой библиотечной «преисподней» занимают неопубликованные манускрипты маркиза де Сада. Музейное начальство, опасаясь пагубного влияния подобных работ на ум смертного читателя, решило, что знакомиться с такими документами можно только в «присутствии архиепископа Кентерберийского и двух других доверенных лиц».
Природа слухов более поучительна, чем иллюзорное существование рукописей. В какой бы бездне преисподней не томился дух Божественного Маркиза, история эта не могла не вызвать у него взрыв ироничного смеха.
Глава вторая
Великий сеньор
— 1 —
Родился он при самых счастливых обстоятельствах, какие можно только себе представить. По соседству с Люксембургским парком, где за двадцать лет до этого, как утверждали люди, имелась возможность краем глаза взглянуть на ужины герцогини де Берри с обнаженными участниками, стояли монументальные арки и располагался огромный дворец Конде. Саду повезло родиться здесь 2 июня 1760 года, в городском доме одного из наиболее влиятельных семейств Франции. В одну из богатейших в Париже коллекций входили его расписные потолки комнаты принцессы Конде, «Крещение» Альбано, гобелены, предметы обстановки, искусная резьба. Имелась там и роскошная библиотека. Парк, по описанию 1706 года, демонстрировал «сочетание искусства и природы, создававшее невиданную красоту», решетчатые конструкции и аллеи с орнаментированными арками были выполнены в голландском стиле.
Хозяева дворца обладали величием, ничуть не меньшим, чем здание. В семнадцатом веке Людовик, принц де Конде, являлся одним из наиболее выдающихся военачальников Европы. Вести о его победах приходили в Париж или Версаль из Испании, Голландии и Германии. Внук принца женился на дочери Людовика XIV и в 1723 году некоторое время был премьер-министром молодого Людовика XV; его знали под именем Дюк де Бурбон.
Власть и влияние династии Бурбонов-Конде не знали границ. Ей даже удалось пережить Революцию и повторно утвердиться в империи Наполеона. В 1740 году в большом доме у Люксембургского парка обитал «мсье ле Дюк», так его называли при дворе. Жил он там вместе со своей женой принцессой Каролиной и четырехлетним сыном, принцем Луи-Жозефом де Бурбоном. Среди их приближенных во дворце Конде была молодая женщина, родственница принцессы. Звали ее Мари-Элеонор. Она носила почетный титул фрейлины. Мари-Элеонор могла похвастаться не только связями с домом Бурбонов-Конде, она также относилась к дальним потомком великого кардинала Ришелье. Ее муж, Жан-Батист, граф де Сад, служил в армии, а затем стал дипломатом. Штабной офицер, он, по слухам, принимал участие в каких-то тайных переговорах с англичанами, имевшими место в 1733 году, и с русскими. По крайней мере, официально Жан-Батист считался французским посланником при дворе кельнского курфюрста.
Дипломатическая карьера графа де Сада сыграла немаловажную роль в повышении престижа его семьи в общественной жизни Франции времен Людовика XV. Спокойный и обходительный во всем, он и Мари-Элеонор относились к тому типу людей, от которых зависела крепость французской монархии и на кого молодой король мог опереться. Все же, несмотря на впечатление полной надежности, Жан-Батист, граф де Сад, в более стремительный век коммерческих выгод познал все превратности судьбы государственного служащего. Он все больше увязал в долгах и в качестве средства, способного вырвать семью из финансовых трудностей, видел выгодную женитьбу своего сына.
Сам Жан-Батист и Мари-Элеонор сочетались браком в часовне дворца Конде 13 ноября 1733 года. На церемонии присутствовали принц и принцесса. Их первый ребенок, дочь, родилась в 1737 году и умерла в младенчестве. В 1739 году Мари-Элеонор снова забеременела. Когда муж ее по дипломатическим делам отбыл к кельнскому двору, она решила, что родить ребенка будет лучше во дворце Конде. Действительно, малыш Садов мог со временем оказаться подходящим партнером по играм юному принцу Луи-Жозефу. 2 июня 1740 года графиня де Сад родила сына, единственного ребенка, пережившего младенческий возраст. На другой день в церкви Сен-Сюльпис его крестили, дав имя Донатьен-Альфонс-Франсуа.
Далеко на юг страны простиралось влияние семьи мальчика, к которой с почтением относилось не только государство, но и Церковь. Брат его отца, Ричард Жан-Луи де Сад, родившийся сразу после него, находился на действительной службе в Италии и являлся магистром Ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Младший из двух братьев графа, Жак-Франсуа-Поль-Альдон, аббат де Сад, считался светским человеком, упражнявшимся в литературе. Жил он в Провансе. На раннем этапе жизни племянника аббат оказал на него наибольшее влияние. Четверо из сестер отца посвятили свою жизни религии. Габриелла-Лора стала аббатисой Сен-Лоран Авиньоне, в то время как Анна-Мари-Лукреция была членом ордена в том же городе. Габриелла-Элеонора отдала себя богу, став аббатисой Сен-Бенуа в Кавайоне, где Маргарита-Фелисите состояла членом ордена Сен-Бернар. Замуж вышла только младшая из пяти тетушек, Анриетт-Виктуар. В 1733 году она стала маркизой де Вильнев.
Несмотря на финансовые затруднения отца, наследство, ожидавшее новорожденного маркиза де Сада, впечатляло ничуть не меньше, чем обстоятельства его появления на свет. По родовитости и богатству Сады когда-то относились к числу первых семейств Франции. Если бы удалось решить денежные проблемы, они снова могли бы занять прежнее место. Значительная часть семейного имущества находилась в Провансе, откуда происходили сами Сады. Замки и земли лежали к востоку от Роны и располагались в деревнях Ля-Кост, Соман и Мазан. Имелись у них владения и в дальнем районе реки близ Арля в Ма-де-Кабан. Существовала и кое-какая собственность в Париже. В 1739 году граф де Сад унаследовал от своего отца место генерального наместника в провинциях Брессе, Бюже, Вальроме, Жэ с годовым доходом в десять тысяч ливров. Эти почести и источники дохода должны были однажды перейти его сыну. Когда младенец маркиз достигнет совершеннолетия, то бесспорно станет одним из наиболее желанных женихов благороднейших девушек Франции. Кроме того, родители будущей невесты, наряду с обширностью земель семейства Садов, несомненно учтут и его близость к трону.
Семья Жана-Батиста оказалась в центре общественной жизни Франции. По происхождению Сады были итальянцами, но по меньшей мере за шесть веков обитания в Провансе стали провансальцами. Французская жизнь в семнадцатом веке из-за дворцовой роскоши Версаля приковывала восхищенное внимание всей Европы. В восемнадцатом веке объектом внимания стал сам Париж, раскрывавший перед пристрастным взглядом памфлетиста и немногословного мемуариста искусные проделки изысканного общества. Хотя теперь центр власти сместился в столицу, предки графа де Сада имели все основания полагать, что они ближе, чем кто бы то ни было из парижан, стояли к сердцу европейской культуры.
Замок Ла-Кост, возведенный из бледного провансальского камня, добываемого внизу на склонах, стоял, возвышаясь над деревней, на вершине холма. Его высокие простые окна смотрели на широкую плодородную равнину, простиравшуюся до гряды Люберона на юге и Мон-Ванту — на севере. В десяти милях к востоку лежал маленький городок Апт. В двадцати пяти милях к западу протекала Рона и стоял древний город Авиньон. Квадратные башни и стены большого дворца на берегу реки напоминали о тех временах, когда папы в ссылке жили в сердце своего провансальского анклава. В четырнадцатом веке одна из дочерей Хьюго де Сада вышла замуж за камерария при папском дворе Клементия VII, а его племянник, Жан де Сад, стал папским капелланом. В двадцати милях к западу от Авиньона и в нескольких милях к северу от Нима, на другом берегу Роны лежит еще одно поместье семейства Садов, раскинувшееся на равнине Ма-де-Кабан.
К югу от Ла-Коста, в тридцати милях за грядой Люберона, находился административный центр Экс-ан-Прованс — город, элегантный классицизм которого, красивые улицы и фонтаны казались почти фривольными рядом со средневековой крепостью Папского дворца в Авиньоне. Именно сюда призывали нового маркиза де Сада для ответа за один из наиболее экстравагантных своих проступков. Дальше за Экс-ан-Провансом раскинулось море, омывавшее другой город — Марсель, славившийся сексуальным распутством. Одной этой репутации хватило бы на то, чтобы привлечь внимание молодого человека, пристрастие которого ко всему необычному и утонченному не находило удовлетворения в близлежащих деревушках на холмах. Этот мир садовских поместий лежал недалеко от главного пути в Париж, шедшего вдоль Роны. Неподалеку оттуда проходили дороги, ведущие в Савой, Флоренцию, Рим и центр южной европейской культуры.
В то время как родителей Сада прельщал мир Версаля и Парижа и городской классицизм восемнадцатого века, предкам князьков эпохи Ренессанса больше нравилось ощущать себя великими сеньорами Прованса. Свои замки в Ла-Косте и Сомане Сады расположили высоко над речными долинами и разбитыми на террасах виноградниками. В отдельные моменты эти сооружения наводят воспоминания о драматической работе Сальватора Розы или первых страницах какого-нибудь готического романа. В Мазане замок скорее напоминает особняк своим эркерным фасадом, построенным в стиле классицизма семнадцатого века. Обращенный окнами на запад, он стоит на окраине маленького городка и смотрит на плодородную равнину с виноградниками и вишневыми садами.
Когда члены семейства Садов с высоты своих поместий в Ла-Косте, Сомане или Мазане разглядывали раскинувшиеся перед ними просторы, они вряд ли могли претендовать на обладание всеми землями. Но и того, что они имели, было более чем достаточно для удовлетворения насущных потребностей. Граф де Сад «оброс» долгами, но его обязательства едва ли достигали стоимости его поместий. Его сын своим разнузданным поведением навлек на себя еще большие долги. Но даже имея финансовые затруднения, при определенной экономии он мог спокойно существовать в Ла-Косте, где не испытывал недостатка в красивых молодых женщинах, столь необходимых ему для участия в сексуальных драмах.
В Провансе, как повелось исстари, смотрели на свободу сексуальных нравов, которой отличался Сад, сквозь пальцы. Светские и мирские власти выражали согласие с замечанием Байрона, сделанном в «Дон-Жуане»
Естественно, что по этой причине, к подобному поведению власти относились терпимо. В 1319 году в Авиньоне издали папский «тариф» с перечислением сумм, которые следовало уплатить в качестве штрафа тем, кто обвинялся в том или ином нарушении норм сексуального поведения. Виновному в неестественном использовании женщины церковь за его грехопадение предъявляла к уплате существенный счет. В случае аналогичного поведения с животным или мальчиком сумма штрафа оказывалась ниже, поскольку иной альтернативы неестественному поведению в подобном случае не представлялось. Имелись расценки и для мужа, убившего жену. Но, если он избавлялся от нее для того, чтобы жениться на другой женщине, сумма утраивалась в знак назидания ему, чтобы было неповадно получить что-то даром. Убийство епископа считалось куда более серьезным проступком, который стоил много дороже, чем убийство жены или неестественное использование партнера любого пола или вида. Расценки эти превышали и штраф, положенный женщине за развлечение одновременно с несколькими любовниками. Применение тарифа носит явно назидательный характер, но факт его существования ясно свидетельствует о том, что те, кто придумал его, из литературных творений маркиза де Сада, увидевших свет четыре столетия спустя, едва ли могли почерпнуть для себя что-либо новое в области сексуальных развлечений.
Во время борьбы за высшую власть в Европе скрытые пороки частных лиц не очень-то интересовали тех, кто правил ими. Папский тариф 1319 года свидетельствует о вполне разумном и спокойном отношении к реализму сексуальных отношений. Но такое отношение продолжалось недолго. Роберт Браунинг в «Кольце и книге» (The Ring and the Book) дает детальное описание «дела римского убийства» 1698 года, в котором граф Гвидо Франческини узнал, что будет не только наказан за убийство жены, но даже казнен. Проблемы Сада заключились не только в избиении нескольких девушек или принуждении их заниматься нетрадиционным сексом. Он увлекался этим в восемнадцатом веке, когда подобное поведение могло стать объектом порицания, даже если обвинили в нем хозяина Ла-Коста (в то время к жалобам такого рода прислушивались). Пока он с нетерпением ожидал бури грядущей революции, чтобы сбросить существовавший режим, его немало огорчили вызовом в суд, где ему предстояло отвечать за свое обращение с молодыми женщинами в духе феодала средневековья.
В 1740 году, когда Сад родился, ничто не предвещало, что он сумеет затмить славу своих наиболее известных предков. Вызов его дурной репутации, кроме им же самим написанных литературных трудов, могла бросить разве что Лаура де Сад, вышедшая в 1325 году замуж за Хьюго де Сада. Именно ее считают «Лаурой» Петрарки, ставшей незабвенным объектом обожания автора возвышенных сонетов средних веков. По словам Петрарки, он впервые увидел Лауру в церкви Сен-Клер в Авиньоне 6 апреля 1327 года. Она служила источником вдохновения для его поэзии и платонической страсти, посредством которой он выражал свое восхищение. Даже после ее смерти, случившейся в 1348 году, Лаура оставалась его идолом, вознесенным до уровня музы-богини. Петрарка обожествлял ее наподобие того, как его друг Данте возвеличил Беатриче.
В вопросе, действительно ли Лаура де Сад являлась Лаурой Петрарки, не обошлось без дебатов, хотя семья Садов никогда не сомневалась в этом. Дядя маркиза аббат де Сад, друг и корреспондент Вольтера, посвятил себя изучению жизни своей предшественницы и ее поклонника. Результатом его литературного энтузиазма стали «Мемуары из жизни Франческо Петрарки», увидевшие свет в 1764—1767 году. Маркиз де Сад, утешением которому в его длительном заточении служили явления Лауры во сне, испытывал к ней аналогичную преданность. В 1792 году, когда повстанцы разрушили церковь в Авиньоне, он сумел распорядиться, чтобы ее останки перенесли к месту успокоения под замком в Ла-Косте. Следует отметить, что патрицианское чувство неприязни маркиза к оголтелой толпе отрезвляюще подействовало на его стремление сбросить установленный порядок. Сметающую все на своем пути людскую массу он называл не иначе, как «разбойниками» и «слабоумными».
В V части «Жюльетты» одна из садовских героинь, англичанка Клэруиль, делает замечание относительно абсурдности уважительного отношения к мертвым. Если предположить, что это высказывание отражало действительные взгляды маркиза, то из этого общего правила можно сделать исключения в пользу симпатичных членов семейства автора. Речь идет о Лауре де Сад и Шарлотте де Бон, дочери Габриеллы де Сад.
Шарлотта де Сад не имела оснований претендовать на литературные реминисценции, так как славилась обширным списком любовников. Кроме замечательной красоты, которая привела ее к любовной связи с Генрихом IV и герцогом де Гизом, она могла похвастаться тем, что находилась в фаворе у Екатерины Медичи. В 1577 году, за год до замужества, Шарлотта была одной из нагих фрейлин, посещавших обеды королевы-матери. Развлечения эти происходили в замке Шенонсо, расширенном Екатериной Медичи за счет пристройки изысканно украшенной галереи на трех уровнях, которая, возвышаясь на каменных колоннах, пересекала реку Шер. Построенный в лесистой местности на берегу реки с живописными тропами, этот замок для уединения королей в западной Франции считался одним из самых изысканных архитектурных сооружений в Европе.
Королеве-матери исполнилось почти шестьдесят лет. Со своими юными дамами она обращалась как строгая классная дама. Словно в пример потомку Шарлотты, в тенистом парке на берегу Шер со стремительными полетами ласточек устраиваемые игры завершались тем, что Ее Величество отшлепывала одну из своих нагих фрейлин. Аббат Брантом, находясь в безопасности Лейдена в Голландии, опубликовал рассказ о любовно-карательных развлечениях вдовствующей королевы, которым она предавалась среди деревьев или в роскошных апартаментах над сверкающими водами широкой, но мелкой речки.
«Не в состоянии сдерживать свою природную похотливость, ибо по натуре была величайшей шлюхой, хотя успела побывать замужем и овдоветь, исключительно красивая, она заставляла своих женщин и девушек раздеваться, чтобы возбудиться еще больше. Должен вам сказать, что те, кому надлежало раздеваться, были красивыми из красивейших. Видеть это доставляло ей величайшее наслаждение. Потом открытой ладонью и довольно грубо она звонко шлепала их по груди. К девушкам, которые хоть как-то провинились, она применяла розги. Удовольствие, которое она получала, вызывали судорожные движения, производимые их членами и задницами, что наряду со способом их избиения, который она применяла, являло собой странное и забавное зрелище».
«Иногда, — добавляет Брантом, — она делала это, чтобы заставить их смеяться, иногда — чтобы плакать. Их вид и созерцание этих сцен настолько подогревали ее аппетит, что она частенько удалялась, чтобы хорошенько утолить его с каким-нибудь рослым здоровенным парнем». Многие из собственных описаний Сада не более диковинны. Старые сводницы из «120 дней Содома» оказались под стать королеве в изображении Брантома, которая, выглянув из окна в Шенонсо, увидела хорошо сложенного башмачника, использовавшего стену, чтобы облегчиться, и послала за ним пажа, приказав привести мужчину в уединенное место в парке.
Скандалы, имевшие место в Аркей или Ла-Косте, похоже, мало чем отличались от развлечений в Шенонсо, творимых двумя столетиями раньше. Характер служения Короне Шарлотты де Бон свидетельствует о том, что маркиз де Сад всего лишь пытался выполнить или воскресить семейные традиции. Но какими бы не были личные пристрастия этого семейства, его репутация в обществе оставалась исключительно велика. Выйдя на политическую арену в двенадцатом веке, появившись из Авиньона, они в полной мере продемонстрировали свою власть, распространявшуюся как на сферу церковную, так и светскую. Епископ Марселя в пятнадцатом веке; губернатор того же города в шестнадцатом веке; епископ Кавайона; маршал Франции и генеральный викарий Тулузы — вот представители семейной истории, более яркие и весомые, чем эфемерная Лаура или прекрасная фаворитка сластолюбивой Екатерины Медичи.
Время от времени в семействе случались неприятности, которые становились достоянием гласности, включая обвинения в непристойном поведении, выдвинутые против дяди Сада, аббата де Сада, которому в силу сана следовало соблюдать целибат. Но ни одному здравомыслящему человеку не приходило в голову раздуть подобные обвинения до такой степени, чтобы запятнать честь семьи или помешать карьере провинившегося. В таком случае, как правило, для сохранения репутации человека ограничивались тихой — на несколько месяцев — ссылкой в далекое поместье или символическим наказанием и обещанием в другой раз быть более осмотрительным. Этих мер бывало вполне достаточно.
Отец Сада едва ли подвергал опасности честь семьи. Жан-Батист на портрете Наттье предстает крепким и серьезным мужчиной. Аккуратный парик, красивая поза; в его облике нет ни малейшего намека на финансовые трудности и долговые обязательства, положившие конец его планам. Сильные черты овального лица, орлиный нос, твердый рот и ясные глаза придают ему вид человека надежного. Но позже денежные проблемы пошатнут это представление. Он оставит дипломатию, как раньше оставил военное ремесло, и удалится в небольшое поместье, которое купит близ Парижа, намереваясь вести там размеренную и праведную жизнь. Время от времени Жан-Батист будет предаваться сочинению довольно легкомысленной драмы в стихах. Однажды он в стихотворной форме написал письмо Вольтеру и получил от великого философа и литератора ответ, в котором тот поздравил его по случаю женитьбы. Но интерес Сада-отца к стихосложению предвосхитил литературные опыты его сына, который, после провала в качестве драматурга, обратился к регулярным занятиям художественной прозой.
Граф де Сад не имел ни малейшей возможности детально заниматься воспитанием своего отпрыска. Все же с высоты своего поста, занимаемого им при Кельнском дворе, для своего ребенка он едва ли мог желать лучшего дома, чем дворец Конде. Пока граф де Сад — а порой и мать мальчика — находились в отлучке, Донатьен-Альфонс-Франсуа пребывал в ситуации, которая стала для него привычной на протяжении многих лет его взрослой жизни, то есть был предоставлен самому себе.
— 2 —
Величайшее преступление, совершенное Садом, в глазах потомства состояло в том, что он создал вымышленный мир, жестокость и сексуальная экстравагантность которого представлялась клеветой на общество того времени. Правда заключалась совершенно в ином: владыки данной формации во имя нравственного примера изобрели еще более изощренные формы судебной жестокости, хорошо оплачивая при этом работу исполнителей, которые применяли их по отношению к другим мужчинам и женщинам; толпа взирала на расправу, как римляне взирали на бои гладиаторов. Когда Саду исполнилось семнадцать, за покушение на жизнь Людовика XV с сатанинской изобретательностью казнили Дамьена. В конце жестокого истязания все увидели, что волосы жертвы встали дыбом. Спустя несколько часов после завершения расчленения тела, когда возбужденная толпа начала рассасываться, голова казненного поседела. Судьбу Дамьена можно отнести к исключениям лишь по степени выпавшего на его долю испытания, но не в принципе. Даже в условиях более мягкого судопроизводства Англии, закон требовал, чтобы восставшие якобинцы в 1746 году подвергались казни через повешение, «но так, чтобы смерть сразу не наступала, поскольку тебя еще нужно было живого изрезать; вытащить внутренности и сжечь у тебя на глазах».
На европейском континенте суды плотоядно оговаривали, что приговоренный к смерти преступник не должен умереть до тех пор, пока не получит положенное ему число «щипков» раскаленными докрасна щипцами или палач не переломает ему предусмотренное количество конечностей. О тех, кого просто обезглавливали или вешали, говорили, что они удостоились «милости». Когда осуждают литературные экзерсисы Сада, то редко упоминают о его неприятии любых наказаний, не способных вызвать нравственного преображения преступника, или о выступлениях маркиза против высшей меры наказания. Кстати, за это святотатство он сам едва избежал смертного приговора.
Поделиться книгой: