Помоги проекту - поделись книгой:
Негодные воришки — так обзывает он их; по его словам, ему приходится прятать всю еду в банках, чтобы уберечь от прожорливых птиц.
Мак-Алистер отвозит за него в Киа кору для дубления, шкурки кенгуру и там продает их. Так, один за другим, проходят долгие, медленные дни.
Я думаю о том, что когда-нибудь Мак-Алистер подъедет к ограде, за которой растут молодые деревца, и увидит, что Тима нет на дороге, где он обычно стоит, держа наготове лошадей. Мак-Алистер покличет его, но услышит в ответ лишь эхо собственного голоса, возвращенное горами. Он обмотает вожжи вокруг тормоза, слезет с козел, приподнимет перекладину, снова размотает вожжи и подъедет к конюшне.
Но и там он увидит не Тима, а мирно пасущихся лошадей, которым нет дела до почты. Тима не окажется ни на конюшне, ни в хижине; где-нибудь в окрестностях Мак-Алистер или какой-нибудь другой «почтовик» найдут тело славного старого Тима, в поношенных молескиновых брюках. А через день или два молодежь, для которой он пел на танцах, и старики, с которыми он танцевал, когда был молод, устроят похороны. Они соберутся из далека, приедут на телегах, двуколках с высокими скрипучими колесами, бричках, чтобы проводить Тима Рейли на поросшее травой кладбище, приютившееся среди дюн на берегу реки.
Они немного посудачат о нем, о том, откуда он родом, кем он был и почему никогда не женился.
Может быть, Люси Гарвей что-нибудь расскажет им об этом и в голубых глазах ее засверкают слезы. Но для остальных жителей этих горных селений Тим Рейли навсегда останется стариком, который любил горы и содержал уже в восьмидесятилетнем возрасте конюшню с почтовыми лошадьми на дороге между Киа и Сиенной. Люди навсегда запомнят его веселый и добрый нрав и ирландские песни, которые он им пел.
ЛЯГУШКИ КУИРРА-КУИРРА
Дождь в Куирре лил несколько недель подряд, и Стив Бивен, владелец единственной в городке парикмахерской и бильярдной, стоя на пороге кухни, мрачно смотрел на реку. Вода поднималась, мутные, грязно-желтые лужи стояли в низинах, поблескивая в лучах предвечернего солнца.
«Куирра-куирра», — пели лягушки, «ква-ква, кваква», — неистово трещали они, колотя в свои крохотные барабаны.
От лягушачьих криков и пошло название городка. Это был центр зернового района, процветавшего до того времени, как река стала заливать склады на прибрежной стороне улицы и цены на пшеницу упали.
Два года подряд река то и дело заливала первый этаж гостиницы «Подкова», лавку Росса, пекарню Трэслоу и парикмахерскую, оставляя после себя сырые, облинявшие стены и подмоченные товары.
— Река Куирра никогда так не безобразничала, — жаловались старожилы, — и, уж конечно, цены на пшеницу никогда не падали так низко.
— Хэлло, Стиви, как дела? — приветствовал Бивена Джо Браун, завернув с Эрном Беллером в парикмахерскую за пачкой сигарет.
— Не слишком блестяще, Джо, — ответил Стив. — Кажется, скоро одни лягушки смогут жить в этом городе.
— Что ж, французы говорят: лягушки — отличная еда, — весело вмешался в разговор Эрн. — Если нам ничего больше не останется, займемся разведением лягушек.
После смерти отца Эрн стал хозяином конюшен около железнодорожной станции. Джо работал кучером и Том Трэслоу — пекарем.
Все в городе охали и жаловались на тяжелые времена: то совсем нет работы, то ее слишком много; наводнение того и гляди наделает бед, как уже бывало; цены на пшеницу еще больше упадут.
Фермеры вокруг Куирры окончательно разорились, и у каждого лавочника были долговые списки, которые выросли до непомерной длины. А у самих лавочников на шее висели закладные, да и кредит в банке был превышен. Но даже при таких обстоятельствах обитателям Куирры немыслимо было представить себе Стива Бивена мрачным. Записной весельчак, известный всему городу, он вынужден был поддерживать свою репутацию: все знали, что он никогда не упустит случая сыграть с кем-нибудь шутку.
Подвижный маленький человечек, Стив весело чирикал кстати и некстати, и у него в бильярдной, где мужчины собирались по вечерам сыграть партию, всегда было весело.
Однако это не обеспечивало Стиву роскошной жизни, и он стриг, брил парней перед свиданиями с девушками, продавал табак и лотерейные билеты, ухитряясь наслаждаться жизнью, как и должно неунывающему холостяку в провинциальном городке. Но случилось так, что наводнение добралось и до его лавки, и запасы подмокли.
Тут ему пришлось заложить свое заведение, чтобы оплатить ремонт и запастись новыми товарами. По его словам, теперь половина клиентов «стриглась у собственных жен», а другая половина просила записать в долг — будь то стрижка или банка табаку, к которой в придачу полагался совет, на кого ставить на скачках, веселый рассказ или стишки. Тяжелые времена сказались на нем не меньше, чем на других.
Однако хуже всего было то, что Стиви влюбился: ему страстно хотелось жениться на Хлое Трэслоу, но старик Трэслоу и слышать не хотел об этом браке из-за шутки, которую сыграл с ним Стив год назад. А прежде они были большими приятелями — одного поля ягоды — и любили подшутить над другими.
Их дружеские отношения испортились во время поездки на рыбную ловлю в рождественские праздники. Проезжая мимо рефрижераторов близ устья реки, Том, человек экономный, решил захватить домой баранью тушу. Он купил тушу через знакомого, работавшего на рефрижераторе, принес на бот и в мешке прицепил ее к мачте.
Была теплая лунная ночь, и Томми, распив несколько кружек с друзьями, рано лег спать. На старом рыбачьем боте было всего две койки, так что спать приходилось по очереди. Эрн и Стив, развалясь на палубе, мирно рассказывали всякие небылицы, как вдруг у Стива родилась блестящая идея уложить в постель к старому Томми непрошеного соседа. Он отцепил тушу овцы и положил ее на койку рядом с Томми.
Проснувшись на рассвете и обнаружив около себя голое холодное тело, Томми дико закричал и выскочил на палубу, не разобравшись спросонок: то ли он видит кошмар, то ли во тьме совершено убийство и ему подбросили труп.
Бурное веселье парней открыло ему глаза, но Томми был оскорблен тем, что его выставили таким дураком.
— Шутка есть шутка, — сказал он. — Я могу понять шутку не хуже любого. Но подложить человеку баранью тушу в постель — это уж чересчур!
И хотя эта история по-прежнему вызывала взрывы хохота по вечерам во время сборищ у Стива, Стив и отец его избранницы с тех пор не разговаривали друг с другом.
— Стиву нужна встряска, — заметил Джо Эрну Беллеру, выйдя из парикмахерской в тот вечер и медленно шагая по широкой безлюдной улице, где старый фонарь на столбе расщеплял дождь на блестящие нити.
— Еще бы, — согласился Эрн. — Трэслоу — старая перечница! Заставить Хлою расторгнуть помолвку потому, что он поскандалил со Стивом!
— Томми только и мечтает расквитаться со Стивом, — произнес в раздумье Эрн.
— Может, мы что-нибудь придумаем, — с надеждой сказал Джо.
Эрн улыбнулся.
— Черт! Вот было бы здорово!
Внизу, у берега реки, лягушки квакали и булькали под бледным зимним светом луны.
— Придумал! — закричал Джо. — Лягушки! Как он сказал? «Кажется, скоро смогут жить в этом городе одни лягушки».
При свете огарка в комнате Джо за булочной они составили целый заговор, чтобы позабавиться самим, дать старому Томми наконец расквитаться со Стивом и тем самым привести к счастливому концу роман Хлои Трзслоу с парикмахером.
Когда через несколько дней они зашли сыграть в бильярд к Стиву, никто не сказал бы, что эти добрые, простодушные парни что-то замышляют. Стив получил с них несколько шиллингов. Потом, когда они уже собрались уходить, Эрн вспомнил, что ему нужны сигареты. Стив отправился за прилавок достать пачку. Эрн полез в карман брюк за мелочью и вытащил вместе с двумя шиллингами конверт.
— Смотри-ка, что ты на это скажешь? — спросил он. — Есть же нахальство у людей. — Он вынул письмо из конверта и стал читать.
Проезжая в четверг через Куирру калгурлийским экспрессом, я прочел вашу фамилию на здании конюшни около станции. Пожалуйста, простите меня за то, что я взял на себя смелость обратиться к вам, но я никого в вашем городе не знаю. Я открываю новый ресторан в Калгурли, и мне очень нужно получить партию лягушек. Как мне сообщили, их много в вашем районе. Вы меня весьма обяжете, если сможете прислать мне четыре дюжины лягушек с первым утренним поездом в пятницу. Прилагаю десять шиллингов в уплату.
P. S. Пожалуйста, запакуйте лягушек в ящик с отверстиями для воздуха и направьте по адресу: Альберту де Во. Французский ресторан. Калгурли. Груз будет оплачен по прибытии
— А десять шиллингов приложены? — спросил Джо.
Эрн положил письмо на прилавок, вынул сигарету из только что купленной пачки и закурил. Стив взял письмо и стал рассматривать его и десятишиллинговую бумажку, приколотую к нему.
— Видно, готов платить, — сказал он.
— Черт с ним, — ответил Эрн, забирая сдачу и небрежно пряча письмо в карман. — У меня нет времени гоняться за лягушками. Не слыхал ничего насчет скачек в субботу, Стив?
— Надо ставить на Киттивэйк, — сообщил Стив. — Есть шанс, что она придет первой, так мне сказал Боб Росс. Но сейчас я выигрываю на том, что совсем не ставлю.
— Она взяла гандикап недели две назад, верно?
— А я бы не рискнул на нее ставить, — заявил Джо. — Может, она и поднажмет, но все равно у барьера она настоящая корова.
— Ну, пора и вздремнуть. — Эрн повернулся и пошел к двери.
— Слушай, Эрн, — остановил его Стив, — так как же насчет этих проклятых лягушек? Всегда у меня где-то сидела мысль, что на них можно подработать. Дела идут из рук вон плохо. Если ты ничего не собираешься предпринимать по этому письму, может, я попробую.
Эрн с удивлением посмотрел на него.
— Идет, Стив. — Он полез в карман. — Вот оно. — Он протянул через прилавок письмо и конверт, как полагается, с маркой, штемпелем Калгурли, и пошел к двери.
— Я отправляю хлеб каждое утро с поездом пять тридцать, — как бы между прочим заметил Джо. — Если хочешь, Стив, могу прихватить ящик и отправить его.
— Спасибо, Джо, — ответил Стив.
От его дома до станции было по крайней мере с милю, и вряд ли кому-нибудь особенно улыбалась такая прогулка на рассвете, да еще под дождем.
— Если мне повезет, я посажу эту нечисть в картонную коробку с дырками, пробитыми в крышке, и оставлю на крыльце, чтобы ты мог завтра захватить.
— Ладно, — сказал Джо и пошел за своим другом.
Выйдя на широкую пустынную улицу, Джо Браун и Эрн Беллер, ухмыляясь, переглянулись. Они решили, что хотя птичка и осторожна, но все же попалась в силки и не подозревает, что тут дело не чисто. Приятели отправились сообщить обо всем старому Трэслоу, который выложил для этой затеи денежки и сочинил письмо, устроив так, чтобы его брат в Калгурли переписал его и отправил Эрну Беллеру.
Томми, весьма довольный, решил, что де Во следует подтвердить получение первой партии лягушек, сообщить, что его удовлетворяет качество присланных образцов и он просит направить ему двойную партию товара. Соответственно было состряпано послание и отправлено в Калгурли, где его должны были переписать, приложить один фунт стерлингов и адресовать уже самому Стиву.
— Какого черта Стив Бивен болтается все утро в низине у реки, что он там делает? — недоумевая, спрашивали друг друга обитатели Куирры, опасаясь, не задумал ли Стив покончить жизнь самоубийством из-за любви к Хлое Трэслоу и из-за упорства старика, который не разрешает влюбленным даже увидеться и поговорить.
Потом Стив нанял школьников ловить после уроков лягушек и платил им по два пенса за дюжину. Городские сплетники решили, что он рехнулся.
Стив, естественно, старался скрывать цель своей деятельности и стал несколько обидчив: раз или два он намекнул, что занимается какими-то научными исследованиями. Между прочим, упомянул о своем друге, профессоре Шварце, и о том, что лягушки широко используются для экспериментов при испытании вакцины против воспаления легких, над которой работает профессор.
Однако каким-то образом просочилась весть, что Стив продает лягушек во французский ресторан в Калгурли и неплохо зарабатывает. Сумма, нажитая Стивом на этом деле, вырастала каждый раз, как ее называли. Шли разговоры о конкуренции, об этом сообщил Стиву вечером Эрн за игрой в бильярд, и о том, что в будущем разведение лягушек превратится в основную отрасль хозяйства Куирры.
Томми Трэслоу, получавший удовлетворение, выпуская по ночам лягушек, пойманных Стивом и предназначенных для отправки в Калгурли поездом в пять тридцать утра, не мог удержаться от удовольствия изредка понаблюдать за работой Стива на берегу реки.
Однажды, встретив Стива на мосту с мешком и сетью, он прервал свое долгое молчание.
— Черт возьми, Стив, говорят, ты наживаешь состояние, — сказал он.
Стив знал, что выглядит довольно глупо, но повел себя с достоинством, ощущая в кармане письмо де Во, в котором говорилось, что заказ на лягушек может вырасти до двенадцати дюжин с отправкой два раза в неделю и что, поскольку поставки обещают быть высокого качества, его товар впредь будет оплачиваться чеком в конце каждого месяца. Де Во намекнул также на возможность еще более крупных заказов в будущем, так как он обратился к владельцам лучших ресторанов в Перте и Фримантле с предложением поставлять им этот заморский деликатес. Он полагал, что есть шансы создать этому блюду такую же популярность в Австралии, как во Франции и Америке. Он имел в виду завести фабрику для хранения и консервирования лягушачьих ножек, и, если этот бизнес будет и дальше развиваться, де Во надеялся, как он написал в заключение, что он сможет рассчитывать на сотрудничество мистера Стива Бивена, когда предприятие окажется поставленным на широкую ногу.
Строя воздушные замки насчет того, что было сказано в письме, Стив не заметил насмешки, мелькнувшей в глазах старого Тома, и вообразил, что тот начинает примиряться с мыслью о нем как о зяте и что тут сделали свое дело распространившиеся слухи о его деньгах.
Том знал, что скоро конец месяца и отсутствие чека от де Во подействует на Стива, как ушат холодной воды. А между тем Эрн и Джо Браун агитировали школьников, работавших на Стива, забастовать и потребовать прибавки. Кроме того, под действием жары лягушки стали таинственно исчезать, и Стив забеспокоился, как бы ему не сорвать выполнение заказа.
Он написал матери, жившей в Мандиджонге, где почва была влажной круглый год и лягушки кишмя кишели. У нее было несколько сыновей от второго брака, и, по указанию Стива, вся семья занялась охотой на лягушек. Пойманные лягушки запаковывались в ящик и адресовались Альберту де Во, Французский ресторан, Калгурли, как инструктировал Стив.
Джо Браун и Эрн Беллер узнали о новом варианте их программы, когда мать Стива прислала ему письмо, вложив в него сообщение, полученное от начальника станции в Калгурли, в котором последний просил ее забрать несколько ящиков провонявших лягушек, отправленных ею по адресу: Альберту де Во, Французский ресторан, Калгурли.
Ящики остались невостребованными, и следовало уплатить пять шиллингов за провоз. Стив показал письмо Эрну Беллеру, который как раз завернул к нему в парикмахерскую.
— Где-то что-то перепутали, — сказал озабоченно Стив. — Джо отправлял моих лягушек — возил ящики к поезду, и все было в порядке.
— Я передам Джо, чтобы он забежал к тебе, пусть скажет, что он об этом думает, — обещал Эрн.
Джо не появлялся. К концу вечера Стив стал ощущать беспокойство. Во всем этом деле была какая-то тайна, и он так и не мог разгадать ее. На следующее утро он открыл парикмахерскую и направился в бильярдную, чтобы прогладить сукно на столе.
Он наступил на лягушку; другая прыгнула к нему из-под стола. Комната была полным-полна лягушек, квакающих и прыгающих во всех направлениях. Пол кишел ими.
Стив решил, что помешался, что он теперь видит везде тех лягушек, которые снились ему всю ночь. Потом он обнаружил открытое окно и на подоконнике ящик, в который он запаковал последнюю партию лягушек. Прикрепленная к нему записка гласила: «С приветом! Том Трэслоу».
Так вот в чем дело! Стив хохотал, представляя себе, какую радость доставила старику расплата. Правда, это немножко круто, подумал Стив, но он покажет Томми, как надо принимать шутки.
Он так и сделал, смеясь и ругая Джо, Эрна и старика, пока те не испили до капли сладость своей победы. Затем сам Томми предложил отпраздновать помолвку. Он открыл бутылку домашнего вина и, излучая добродушие, позвал Хлою и благословил молодую чету.
— Знаешь, дорогая, если бы ты не досталась мне в утешение, — признался Стив Хлое через несколько дней, — скажу откровенно, я не смог бы больше никогда выносить вида лягушек и их кваканья.
И по сей день ни Джон Браун, ни Эрн Беллер не осмеливаются произнести слово «лягушка», когда Стив с бритвой в руке приближается к ним. И даже старый Томми чувствует, что в эти минуты он рискует жизнью, и всегда с нежностью расспрашивает о Хлое и внучатах, когда заходит к зятю побриться.
ИЗМЕНА
Через наш поселок часто проходили двое погонщиков волов. Они были братья, здоровенные волосатые парни, шести футов ростом, сильные, как их волы, и добрые, как дети; но в пьяном виде это были настоящие черти.
Никто не знал, кто из них старше — Бен или Булли. Возможно, они были близнецы. Мы уже четвертый год пытались вырастить пшеницу у Пустынных Озер, когда они вновь пришли к нам. На этот раз с ними была женщина.
Она была крепко скроенная, с резкими чертами лица. Солнце выжгло ее волосы, и они стали цвета сухой травы; кожа обветрилась и огрубела, но глаза ее запоминались надолго. Вы никогда бы не забыли эту женщину, если бы увидели ее, когда она идет за стадом; остановились бы, чтобы поговорить с ней, и она окинула бы вас открытым взглядом своих ясно-серых зорких глаз; по глазам ее сразу было видно, что это за женщина — прямая, честная подруга погонщика Булли Мэрти.
Вероятно, она выглядела так не всегда.
Мы впервые увидели ее после того, как она уже месяцев пять кочевала с партией скота по дорогам, а это не легкая жизнь. И ни одна из женщин, которых мне приходилось встречать, не подходила так для кочевой жизни, как спутница Булли Мэрти. Должно быть, ей эта жизнь нравилась; когда Бен и Булли пригоняли скот в какой-нибудь поселок для продажи, она не заводила дружбу ни с одной из местных жительниц.
Булли и Бен часто появлялись в Пустынных Озерах, и ее всегда можно было видеть в хлопотах — то она возилась с лошадьми, то с бричкой, то копалась в земле на выгоне, неподалеку от дома. Если мужчины под хмельком засиживались в кабачке Тибби, она верхом на красивой лошадке каштановой масти сама гоняла коней на водопой; скакала ома без седла, вцепившись рукой в гриву. Нередко она принималась грузить вещи в крытый фургон. Но когда бы вы ее ни встретили и что бы она ни делала, у нее всегда было спокойное и довольное выражение лица. Она сохраняла это выражение и тогда, когда выезжала на повозке из поселка, отправляясь в долгий путь за триста миль на север или на восток, и когда возвращалась в поселок, сопровождая партию измученных дорогой волов.
В пути ни Бен, ни Булли не отличались разговорчивостью. Иной раз им не случалось проронить ни слова, если не считать ругательств, обращенных к лошадям или волам; но с появлением этой женщины Булли стал очень красноречив; стоило им вдвоем приблизиться к какому-нибудь жилью, как он с видом бывалого главы семейства заводил разговор, сообщал последние новости о погоде, обо всем, что они видели в пути: о рождениях, смертях, о возможных и маловероятных свадьбах во всей округе. Что же касается Бена, то он, напротив, еще меньше, чем когда-либо, говорил о себе или о других.
Утверждали, что он не любит миссис Мэрти; он не мог ей простить, что она вышла замуж за Булли и была с ним неразлучна во время их странствий по дорогам. Ведь до того, как она появилась, братья кочевали добрый десяток лет вдвоем.
Мы повстречали их однажды в конце зимы — после трехмесячного путешествия они возвращались на Пустынные Озера. Стадо волов, Бен и Булли на своих рыжеватых лошадях и миссис Мэрти в повозке, запряженной волами, — это были единственные живые существа на пустынной дороге, под чистым голубым небом, если не считать нас и нескольких ворон, которые черным пятном вырисовывались в вышине.
Я и до этого встречала миссис Мэрти на дороге. Вслед за передвигавшимся стадом, щипавшим придорожную траву, в облаке пыли, поднятом животными, женщина шла медленно, вглядываясь в даль — на север, где расстилалась равнина, или на юг, где виднелись неясные очертания невысоких холмов. Но в эту нашу встречу она улыбнулась нам в знак привета, глаза ее сияли, и улыбка была светлой и радостной, как восход солнца.
Когда несколько месяцев спустя Бен и Булли снова пришли на Пустынные Озера с партией в пятьсот волов, миссис Мэрти сидела в повозке и держала на руках ребенка.
В эту ночь Бен и Булли кутили в поселке. Никогда еще они так не веселились. В любой хижине с обитой жестью крышей, в любом сарае — а из хижин и складов состоял весь поселок Пустынных Озер — было слышно, как они пели и орали в трактире. Их громкие голоса и хохот доносились и до жены Булли, которая в это время кормила грудью своего ребенка, укрывшись в повозке, стоявшей в загоне у рынка; женщина смотрела на окутанную тьмой землю и на усеянное звездами ночное небо. Ни крики, ни взрывы смеха ей не мешали.
Единственным человеком, которому мешало разгульное веселье Бена и Булли, был некий мистер Джон Уайли — лицо, новое в округе. Все остальные мужчины поселка, находившиеся в добром здравии, либо пили вместе с Булли и Беном, либо от души разделяли их радость на расстоянии, если не могли составить им компанию. Мистер Уайли, по-видимому, преувеличивал значение своей должности — стража порядка и тишины в Пустынных Озерах. Говорили — и все в поселке верили этому, — что после болезни он приехал сюда на поправку с юга, где служил в тихой пригородной местности.
Как бы то ни было, когда Булли вышиб окно в трактире, а Бен, демонстрируя свою меткость, швырнул в образовавшееся отверстие несколько стаканов, мистер Уайли подошел к Бену и Булли, дружески спорившим у порога насчет меткости попаданий, и положил руку на плечо Булли со словами:
— Следуйте за мной.
Булли даже не удостоил его взглядом.
Уайли был маленький человечек с острым лицом. Он храбрился и возлагал большие надежды на моральное воздействие своего мундира. Но Булли взмахнул рукой, и удар, обрушившийся на полицейского, свалил его с ног. Над упавшим блюстителем закона возвышалась шестифутовая громада — пьяный пошатывающийся великан глядел на него сверху вниз.
— Эй, Бен, — крикнул он хриплым голосом, — дай-ка мне свой перочинный ножик, поставлю клеймо на этом болване, чтобы в другой раз не ошибиться и признать его!
Поделиться книгой: