Будущий год

Владимир Микушевич

Будущий год

Роман-мозаика

Будущий год

— Вновь урок пропустив, ты диких гусей не застала;

Обогнала облака и не застала небес.

— Вашим урокам верна, всю жизнь я к вам торопилась; В

се говорила себе: съезжу на будущий год!

— Мой последний урок — этот вечер в доме безлюдном;

Будущий год миновал. Ты не застала меня.

В последствии Зоя сама недоумевала, почему она выбрала именно гранаты на рынке, по-осеннему изобиловавшем южными фруктами. Еще в поезде Зою заворожило безветрие. Листья падали ничуть не реже, чем в бурю, но падение каждого из них резче бросалось в глаза и отчетливее запечатлевалось. Лист уже давно лежал на земле, а винно-ржавый изгиб все еще вырисовывался в воздухе. Изгибы учащались вокруг; образуя сферу листопада, в которой Зоя чувствовала себя пленницей, И такие же точно изгибы вычерчивала над прилавком массивная смуглая рука, предлагающая гранаты. «Купите гранаты, мадам, окрасите губы навек», — по-восточному каркал голос, механически-назойливый; как речитатив экзотической говорящей птицы. Каждый гранат возникал из винно-ржавых изгибов безветрия, как будто на ладони умещался целый осенний день, закругленный в миниатюре; и нельзя было не купить его, как нельзя было избежать пространства, раскрашенного листопадом. Зоя думала, что избежала его, очутившись под высокими темными соснами. Ими когда-то славился дачный поселок, но теперь многие сосны сохли с верхушек и под ними пролегал не серебристо-желтый похрустывающий песок, а скользкое даже в засуху, шуршащее асфальтированное шоссе. Несмотря на выходной день, улица была пустынна. Ни одного знакомого лица не встретилось Зое. Только автомобили двигались навстречу, как бы вынюхивая на асфальте чей-то след, и Зое тоже захотелось принюхаться к неузнаваемой улице, которая прежде утешала ее и обнадеживала, предвещая самое важное в жизни. Но теперь даже знакомого запаха не удавалось уловить. Пахло бензином и асфальтом, а запах смолы и хвои не столько слышался, сколько угадывался где-то правее. Зоя свернула в переулок направо и остановилась перед ложбиной, поросшей молодыми чахлыми березками. Березовый лист не вспыхивал, падая, и не вычерчивал пламенеющих траекторий. Прозрачная желтизна осыпалась бесшумно и непрерывно, как в песочных часах, которых некому перевернуть. Казалось, время иссякало по мере того, как в золотистом мареве начинали вырисовываться отдельные обнаженные силуэты. Зоя не сразу сообразила, что стоит на берегу бывшего пруда. Очевидно, пруд пересох несколько лет назад, судя по березам, успевшим вырасти там, где прежде была тинистая вода. Зоя представила себе, как натыкались бы зимой коньки на эти приземистые скрюченные стволы. Никто, наверное, даже не помнит, что здесь был каток, именно здесь на льду Зоя впервые почувствовала себя красивой. Зоя повернула налево и оказалась на невысоком холме, поросшем старыми соснами. Глубокая неподвижная синева окутала Зою, начинаясь в траве под ногами и достигая хмурых верхушек. Зоя вздрогнула: здесь ничего не изменилось, и это было страшнее исчезнувшего пруда. Зоя болезненно почувствовала, как изменилась она сама. Было время, когда она каждый день проходила под этими соснами, а теперь, если бы не очередная ссора с мужем, она и сегодня вряд ли приехала бы сюда. Муж вечно спешил и вовлекал сына в эту спешку. Надо было поспеть в бассейн, в музей и в театр. Сыну даже сегодня некогда посмотреть, как небесная синева сгущается, переходя в хвойную тень. Зоя пожала плечами и убыстрила шаг, Она призналась себе, что боится опоздать. Пожалуй, не стоило сворачивать направо ради пересохшего пруда и неизменно синеющих сосен. Если бы она шла прямо, она бы уже вышла к более надежному мосту. Неизвестно, в порядке ли забытый дощатый мостик, на который она рассчитывала. Весной Зоя не раз опаздывала, потому что Таитянка затопляла этот мостик. Дачники всегда называли здешнюю речку Таитянкой, хотя Евгений Антонович настаивал на том, чтобы речку называли Таитянкой от слова «таить» или «таиться», Такое название, действительно, было уместным. Речка таилась в траве и в кустах, давая себя знать лишь во время весеннего паводка. Дощатый мост был цел. Под мостом лениво копошилась Таитянка, но Зоя даже не остановилась, чтобы вглядеться в знакомые струйки. Зоя и прежде боялась опоздать к Евгению Антоновичу. Он всегда находил для Зои время, но она лучше всех знала, как занят ее учитель. Считалось, что Евгению Антоновичу нечего делать после уроков. Семьи у него не было, свою математику он преподавал сорок с лишним лет, так что мог бы и не готовиться к урокам. В поселке рассказывали анекдоты о том, как несложно его домашнее хозяйство. Одна Зоя имела доступ в Святая Святых Евгения Антоновича, и после смерти матери для нее не было человека ближе, чем он, Без Евгения Антоновича она не только не поступила бы в университет, но вряд ли закончила бы даже школу. При этом Евгений Антонович не то чтобы воспитывал Зою, он вовлек ее в свою работу называл ее своим ассистентом, а иногда своей мукой. Конечно, Зоя не помогала Евгению Антоновичу на уроках, Их сотрудничество ограничивалось беседами с глазу на глаз. Это были именно беседы. Евгений Антонович не читал Зое лекций; он обсуждал с ней определенные проблемы, и Зоя постепенно отвыкала поддакивать своему учителю. Потом Зоя научилась иронизировать про себя над «фантастической математикой», как она называла предмет их уединенных бдений. Она едва ли призналась бы даже самой себе, что стыдится своей иронии. Зоя не писала своему учителю столько лет, потому что давно не помнила, а, быть может, никогда не знала его почтового адреса. Раньше достаточно было спросить любого встречного, где живет Евгений Антонович, но на другом берегу оказалась такая же безлюдная улица. Зоя прошла всю эту улицу, не находя ничего похожего на дом, который так хорошо помнила. Среди ухоженных участков один производил впечатление заглохшего пустыря. На забор намекали только лазейки, почти незаметные в непроходимом боярышнике. Зоя воспользовалась одной из них. Колючки вонзались в платье. Боярышнику не уступал шиповник. Одичавшие фруктовые деревья преграждали Зое путь. Среди сорной травы едва угадывалась дорожка. За деревьями виднелся облупленный дом. На крыльце не хватало ступенек. Зоя вошла в открытую дверь и поднялась по крутой скрипучей лестнице на второй этаж. В длинном коридоре все двери были закрыты, только одна приотворена. Зоя постучала в эту дверь, никто не ответил ей, но дверь послушно распахнулась. Зоя переступила порог. Не было никакого сомнения в том, что она очутилась в комнате Евгения Антоновича. Зое показалось, что она покинула эту комнату только вчера. Обстановка ничуть не изменилась. Письменный стол по-прежнему стоял у окна, запыленный диван так и остался у стены. Портрет висел на прежнем месте над диваном. Зоя предпочла бы поскорее убедиться в том, что она не забыла портрета, но сейчас его окутывала тень, а снять портрет со стены или включить свет Зоя постеснялась. Как в музее, она не отваживалась даже стереть пыль с подоконника. Присутствие Евгения Антоновича подтверждалось каждым предметом. По столу были разбросаны тетради с вычислениями. Зоя вздрогнула, узнав на страницах свой почерк. Получалось, будто она все эти годы участвовала в исследованиях Евгения Антоновича. Оконная рама беспомощно покачивалась в недвижном воздухе. По-видимому, комната давно проветривалась, и страница раскрытой тетради загнулась на сквозняке трепетным полукружием. Зоя почувствовала усталость и невольно села на стул у письменного стола. Ей хотелось пить. Зоя поискала глазами графин с водой, всегда стоявший на столе среди разбросанных тетрадей, но почему-то именно графин исчез. Пропал и нож, которым Евгений Антонович зачинивал карандаши. Зоя с трудом разломила руками один из гранатов и откусила сразу несколько пурпурных зернышек, насыщенных взрывчатым соком. Кислота ударила ей в глаза. Перед глазами поплыли темно-красные кружочки, точь-в-точь зернышки граната, потом образовались винно-ржавые изгибы, и Зоя глубоко вздохнула, как бы заключенная в огромном гранатном плоде. Когда она открыла глаза, лучи заходящего солнца били прямо в окно, а с подоконника в упор на нее смотрела белка. От неожиданности Зоя вскочила на ноги, замахнулась на белку и крикнула: «Кш!» Белка не особенно испугалась. Она не отпрыгнула, скорее перешагнула на еловую ветку, закачавшуюся перед окном, и оттуда снова уставилась на Зою. «Пошла вон!» — топнула ногой Зоя. Белка, как ни в чем не бывало, продолжала раскачиваться на ветке. «Ее не так-то просто спугнуть, не правда ли?» — послышался спокойный голос. Зоя обернулась и увидела Евгения Антоновича. Он сидел на диване под портретом, как всегда, в пиджаке и галстуке. Зоя поймала себя на мысли, что без галстука не может представить себе Евгения Антоновича. Однако в его внешности было что-то необычное. «Он без очков», — наконец, догадалась Зоя. Дымчатая голубизна неуловимых глаз обволакивала ее издали. «Простите, Евгений Антонович, я, кажется, задремала», — смущенно выговорила Зоя. «Ничего, отдыхайте, я подожду», — кивнул он.

— Кажется, я действительно заставила себя ждать, — попыталась отшутиться Зоя.

— Ждать не страшно, лишь бы дождаться, — ответил Евгений Антонович.

— Я, конечно, очень виновата перед вами; мне следовало приехать раньше…

— Тем более, я рад вас видеть.

Евгений Антонович никогда не говорил своим ученикам «ты». Его непоколебимая любезность восхищала и осаживала самых отчаянных сорванцов, но теперь в этом неизменном «вы» Зое почудилось безразличие.

— Вы не забыли меня, Евгений Антонович?

— Что вы, как можно забыть вас, мою Музу, мою вечную спорщицу. Муза на то и муза, чтобы опровергать наши выводы. Позвольте мне теперь опровергнуть вас…

— Но ведь я непростительно долго отсутствовала…

— Честно говоря, я не заметил вашего отсутствия.

— Вас навещает кто-нибудь?

— Разумеется, навещают; вы только что видели, меня навещает она…

Евгений Антонович показал на окно вслед ушедшей белке. Зоя принялась поспешно раскладывать на столе гранаты.

— Это для вас, Евгений Антонович…

— Благодарю. Они понравятся ей, будьте уверены.

— Что я могу сказать в свое оправдание, Евгений Антонович? Боюсь, вы не представляете себе, как некогда современному человеку. У меня диссертация, муж, сын… Вечно что-нибудь откладываешь на будущее.

— А как вы теперь понимаете будущее?

— Представьте себе, мой сын задает мне этот вопрос каждый день, вернее, каждый вечер. Перед сном он всегда спрашивает меня: «Мама, когда бывает будущий год?» Не знаю, что ему ответить. Может быть, вы подскажете мне…

— До сих пор я не позволял себе подсказывать моей лучшей ученице.

— А я все-таки ваша лучшая ученица?

— Кто же, если не вы…

Солнечный луч неуклонно приближался к портрету на стене. С тех пор как Зоя впервые вошла в комнату своего учителя, портрет постоянно висел над диваном, но Евгений Антонович никогда не говорил, чей это портрет.

— Есть вопросы, на которые даже лучшая ученица не может ответить. Тогда она обращается к учителю, — сказала Зоя.

— А учитель вправе напомнить ученице, что они прошли. Вспомните наши с вами исследования, уважаемый ассистент.

— Вспоминаю.

— Я пытался математически выразить отношение настоящего, прошлого и будущего. В будущем я склонен был видеть реализацию прошлого. С такой точки зрения будущее формируется по мере того, как прошлое накапливается и углубляется. Вы возражали мне…

— Так вот мне всю жизнь возражает муж. Он доказывает, что нам с сыном нельзя терять, нельзя упускать времени, как он выражается. Лекция сменяется кинофильмом, кинофильм — экскурсией. А я в этом калейдоскопе информации и развлечений не запоминаю ничего. Жизнь ускользает от меня. И от моего сына, боюсь, тоже…

— Вы боитесь?

— Боюсь, что не помню ничего, кроме отдельных мгновений. Помню, как стояла под сосной, как смотрела в небо, как слушала вас. А моему сыну некогда поднять глаза. Если он поднимает их, то принимает небо за купол планетария.

— Разрешите продолжить. Вы возражали мне, указывая на то, что я растворяю будущее в прошлом. И я учел ваши возражения.

— Евгений Антонович!

— Как же иначе, моя дорогая муза. Тогда я разработал формулу, от которой не отказываюсь и теперь: прошлое относится к настоящему, как настоящее к будущему. Таким образом, настоящее — это прошлое по отношению к будущему и будущее по отношению к прошлому.

— На это я возразила вам, что, приравнивая будущее к настоящему и прошлому, вы недооцениваете будущее.

— Совершенно верно. Тогда я уподобил прошлое и будущее двум параллельным линиям, которые пересекаются в бесконечности, то есть в настоящем.

— И я поняла вас в том смысле, что вы оказываете предпочтение настоящему перед прошлым и будущим.

— Да, в настоящем я увидел претворение прошлого и предварение будущего.

— А ваша любимая ученица так и не знает, когда бывает будущий год.

— Вы ошибаетесь. Вы знаете, это так же хорошо, как мы все, Сократ знал, что он ничего не знает. Мы не знаем, что мы знаем.

— Что же мы знаем, Евгений Антонович?

— Что мы живем в будущем, дорогая моя муза. Никто иной как вы навели меня на эту простую мысль. Каждое ваше мгновение не только было, но и осталось будущим для целых поколений, в сущности, пожертвовавших собой ради этого будущего, то есть ради нашего настоящего. На вопрос вашего сына я бы ответил так: «Будущий год уже наступил. Сейчас тоже будущий год».

Солнечный луч осветил, наконец, портрет на стене. Неожиданно для самой себя Зоя спросила:

— Евгений Антонович! Вы не скажете мне, чей это портрет?

— С величайшим удовольствием. Это портрет моей любимой ученицы.

— Неужели вы никого не любили в жизни, кроме своих учениц?

— Кого же любить учителю, если не свою ученицу, дорогая моя муза?

— Вы хотите сказать, что лучшая ученица пс всегда любимая? Я верно вас поняла?

— Не совсем. Ваш вопрос, пожалуй, сложнее вопроса, заданного вашим сыном. Отвечу вам, как умею. Она снова пришла ко мне в эту комнату, хотя давно уже закончила школу. Она тоже жаловалась, что жизнь ей не дается, Я не сумел или не успел разубедить ее. Началась война. И она, и я ушли на войну из этой комнаты. Я вернулся, она не вернулась.

— Она… погибла?

— Судите сами!

Зоя всмотрелась в освещенный портрет и отшатнулась, увидев свое собственное лицо. Раньше она не замечала никакого сходства между собою и портретом, потому что девочкой выглядела иначе.

Прошли годы, и сегодня утром она видела себя в зеркале именно такою. И теперь она как бы смотрелась в зеркало, в котором не отражалось ничего, кроме нее…

На улице, всё так же безлюдной, Зоя встретила, наконец, знакомую почтальоншу. После обычных вопросов и ответов Зоя осведомилась: «Л как себя чувствует Евгений Антонович? Вы носите ему пенсию на дом, или он ходит на почту сам?» Почтальонша запнулась в замешательстве: «На дом? Куда на дом? Из их дома всех уже переселили. А Евгений Антонович умер в позапрошлом году».

Стужа

Получив «посредственно» на экзамене по латинскому языку, он сел на электричку, вышел на загородной станции и углубился в лес. Всю дорогу он думал над тем, откуда в университете узнали его школьное прозвище Головастик. Свои злоключения он приписывал этому прозвищу. У преподавателя просто рука не поднялась бы поставить «хорошо» или «отлично» Головастику. Лес привлекал его потому, что избавлял от расспросов и встреч. Стояла оттепель, с деревьев капало. Тропинка проваливалась под ногами. Ему было все равно, куда она ведет. Он смотрел только себе под ноги, не глядя по сторонам, и не обращая внимания на то, что погода меняется. Неподвижные массивные тучи зашевелились. Сперва они ползли, потом поплыли и, наконец, полетели. Днем было гораздо темнее, чем в этих сумерках, предвещавших ясную ночь. Капать перестало. Тропинка затвердела, ухабистая и скользкая. Он сам не заметил, как свернул на лыжню, терявшуюся среди леденеющих стволов. Лыжня только что застыла и соблазняла своей накатанной прочностью. Сворачивать было больше некуда. Справа и слева расстилались непроходимые сугробы. Лыжня извивалась, петляла, двоилась. Невозможно было определить, сколько их рассекало прогибающийся наст. Стоило вступить на лыжню, и направление пропало. Однообразное вращение туч в клубящейся вышине увенчивало нечеткий чертеж лабиринта.

Он споткнулся, упал и сел в снегу Оказывается, под снегом скрывался ствол поваленного дерева. Он сидел на этом стволе и не думал вставать, поглощенный зрелищем, разворачивающимся в небесах. Тучи на глазах улетучивались. Вместо них в сторону заката наискось двигались облака, набирающие высоту. Казалось, одна и та же звезда исчезает, едва успев обозначиться то здесь, то там в светлеющем небе. За этой-то звездой и наблюдал он с неослабным вниманием. Лучистая лиловая точка возникала все дальше от места, где только что исчезла. Согласно правилам неведомой игры, нельзя было пропустить ни одного ее появления. Ему в голову не приходило, что он замерзает. Больше всего он боялся потерять из виду звезду, возвращающуюся в самых отдаленных, негаданных участках неба. Искрящиеся пассы заворожили его. Лишь в последнюю минуту сообразил он, что перемещение звезды давно уже сопровождается посвистывающим шуршанием. Это лыжи скользили по насту, Бегая по лесу на лыжах, Вера подобрала его. Она говорила, что наткнулась на него случайно. Напротив, он с годами перестал сомневаться в том, что Вера не могла не прийти.

Поблизости находилась лесная дача. Летом на дачу вывозили детей, а в зимнее время ее единственной обитательницей была сторожиха. Вера доводилась ей племянницей. На лесной даче отапливалась одна комната, в которой они провели ту ночь. Тетка ночевала в поселке. Утром он поехал в университет. В коридоре к нему подошел преподаватель и предложил пересдать вчерашний экзамен. Он пересдал экзамен на «отлично». Любопытно, что прозвище Головастик с тех пор совершенно забылось.

Не без тайного удовлетворения услышал он свое давнишнее прозвище вновь через тридцать с лишним лет, когда сам принимал экзамены в зимнюю сессию. Быстрота, с которой оно разнеслось по факультету, была не последним симптомом, подтверждающим принятое решение. Оставалось выбрать подходящий день, вернее, ясную морозную ночь. Дата мало заботила его. Он следил преимущественно за прогнозами погоды, Даже расписание пригородных электричек за тридцать лет почти не изменилось. Он не сомневался, что достиг леса того же числа, в тот самый час. К сожалению, другие приметы не совсем совпадали. Прогноз погоды сулил прояснение и резкое похолодание к ночи, Уже крепко подмораживало, но тучи едва начинали двигаться. Возникла опасность проглядеть закат в этой тусклой неразберихе полутонов. В знакомом освещении отчетливо прослеживалась тропа. Усталость давала себя знать. Сунув руку в карман, он убедился, что носового платка там нет. Сразу вспомнилась немытая посуда, скопившаяся не только на кухонном, но и на письменном столе. Там же были разбросаны неперепечатанные листы очередного исследования. Работа осложнялась тем, что он давно отвык разбирать свой почерк. Каждая новая страница немедленно перепечатывалась. Сам он печатать не умел никогда. Тем назойливее сновали в последнее время ускользающие мысли. Не давала покоя парадоксальная параллель между Иннокентием Анненским и чеховским Беликовым. Стоило взглянуть на Беликова беликовскими глазами, и его неаппетитное прозябание превращалось в житие интеллигентного мученика. Кипарисовый ларец Иннокентия Анненского уподоблялся футляру. Да и у Беликова мог быть свой кипарисовый ларец. Два высокообразованных собрата Акакия Акакиевича Башмачкина узнавались друг во друге. К ним присоединялся третий преподаватель древних языков — заброшенный Головастик. В этом трио каждый порознь произносил, обращаясь к людям и стихиям: «Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?»

Не в первый раз он падал и едва-едва поднимался на скользкой тропе. Ему все не попадалась лыжня, на которую нужно свернуть. Да и в небе творилось что-то непредвиденное. Тучи все еще не разошлись. Напряженно двигаясь, они поднимались все выше. Странно было видеть луну, парящую ниже туч. Он болезненно вздрогнул, взглянув на шероховатый срез луны. Скользко было не только под ногами, но и над головой. Мало того, что голова кружилась от этого стремительного скольжения. Ущербность луны отдавалась в его осиротевшем теле. Он падал потому, что хромал всем телом, безнадежно потеряв равновесие. За много лет он разучился ходить один. На каждом шагу не хватало Веры. Гнетущее чувство вины усугубляло физическую немощь. Пожалуй, все началось с того, что он отбил Вере вкус к танцам. Он высмеивал современные танцы до тех пор, пока они ей не, опротивели, а, может быть, ей просто не хотелось танцевать с другим. Она спрашивала, чем эллинские пляски лучше современных. Он отвечал, что чувствует в древнем танце оргиастическую стихию, тогда как современный танец — лишь раздражающая симуляция ритма. Впрочем, ей некогда было ходить на службу, не то что танцевать. Целые дни она просиживала за перепечатыванием его новых опусов. Ничуть не меньше времени требовали выписки из первоисточников. В определенные часы полагалось готовить диетические блюда, заваривать чай, напоминать о том, что пора на прогулку Он, как правило, норовил уклониться от прогулки, ссылаясь на прихоти неподатливой фразы. Вера прельщала его неповторимой расцветкой зимнего заката или первой звездой над прозрачной березой. Он твердо знал, что она настоит на своем. Тем приятнее было отнекиваться. Однако истинное преступление заключалось не в этом. Он видел, как ее изнуряют бессонные ночи. Для него самого ночь оставалась лучшей творческой порой. Каждую новую страницу прочитывал он вслух и ждал немедленного отзыва. Он рвал и метал, если, задремав, она отвечала невпопад, а тень вокруг ее глаз исподволь сгущалась.

Сначала он каждый день приходил на кладбище и часами простаивал над ее могилой, вспоминая, как перед зеркалом пытался самостоятельно завязать галстук. Вдеть нитку в иголку тоже не удавалось. Единственным утешеньем служил крепчайший чай, от которого даже днем не спалось. Он бередил эти мучительные мелочи, так как помнил: она не выносит, когда ему плохо. Он упрекал ее даже в том, что чувствовал себя виноватым перед ней. Кладбище вскоре разочаровало его. Там он не находил того, что искал. Тогда его помыслы обратились к лесу. Прежняя лыжня среди сугробов не могла обмануть. Он удивлялся, почему не падает больше. Шел он, очевидно, не по скользкой тропе, а для лыжни его путь был чересчур широк. Под ногами поблескивало и светилось. Усталости как не бывало. Он охотно замедлил бы шаг, однако ноги сами несли его. Он все откладывал момент, когда надо будет остановиться и оглядеться. При этом быстрый шаг не сокращал расстояний. Деревья, виднеющиеся впереди, не приближались. Сердцебиение учащалось, но не тяготило. Подняв голову на ходу, он увидел, что тучи в небе исчезли. Множество звезд сияло ему навстречу, и среди них невозможно было распознать лучистую лиловую точку, заворожившую его в прошлый раз. Звезды сопутствовали ему, приветливые, но безучастные. Все ближе и ближе слышалось на морозе посвистывающее шуршанье лыж.

Векша

Вика впервые посетила нас не очень кстати, хотя и по моему приглашению. Как раз в то воскресенье сын привел к нам свою невесту, и мы обсуждали будущее молодой четы. Откровенно говоря, нам с мужем не нравилась невеста сына. Особенно обижало нас то, что наш дом был для нее благоустроенной летней дачей. Она не представляла себе, как можно жить в таком доме зимой, а мы прожили в нем всю жизнь и вырастили сына. Она хотела сохранить за собой одну комнату для летнего отдыха и зимних развлечений, совершенно уверенная в том, что жить можно только в городской кооперативной квартире. Мы с Вячеславом Илларионовичем не перечили ей, но оба приуныли в ее присутствии. Что греха таить, я пригласила Вику в смутной надежде на то, что мой сын ею заинтересуется, если не увлечется. Вика казалась мне неотразимо обаятельной. Она только что устроилась преподавательницей в детскую музыкальную школу, где я работала. Помню, как с первого взгляда меня заворожили ее длинные волосы странного зеленовато-каштанового оттенка. Я попыталась даже узнать у моей парикмахерши, нельзя ли окрасить волосы в такой цвет, но ничего подобного не нашлось в распоряжении опытной мастерицы. Да и не похоже было на то, что Вика красит волосы. Скорее всего, она вообще не прибегала к услугам парикмахерской. Ее коса производила впечатление причудливой неподдельности, впрочем, как и она вся. Наверное, этим и объяснялся ее удивительный дар всех располагать к себе. Ученики души в ней не чаяли. Наши преподавательницы, большей частью пожилые, ревновали ее к ученикам, однако благоволили к ней. При этом Вика была несловоохотлива или, лучше сказать, немногословна. Однажды на педсовете ее критиковали за то, что она завышает оценки ученикам. Вика не отпиралась и не оправдывалась. Она села за фортепьяно и сказала: «Я лучше сыграю». Она сыграла, и нападки, действительно, прекратились. В то воскресенье, почувствовав натянутость в нашем семейном кругу, Вика тоже сказала: «Я лучше сыграю». Нам было не до музыки, но, разумеется, никто не возражал. Игра Вики отличалась одной особенностью. При всей технической точности исполнения даже знатоки затруднялись определить, какую пьесу она только что сыграла. Вика не играла ту или иную вещь. Она просто играла (глагол в данном случае не только не нуждается в дополнении, но исключает его). Слушателей захватывала цепкая гибкость исполнительницы. Ее игра передавалась нервам и мышцам. Вечером, когда мы с Вячеславом Илларионовичем остались одни, я рассказала ему, что ученики зовут молодую учительницу Викшей или Векшей и даже преподаватели не называют ее иначе. Теперь я вспоминаю, как насторожился Вячеслав Илларионович при слове «Векша». Тогда мне казалось, что мои рассказы не производят на него впечатления. И немудрено: Вячеслав Илларионович был слишком озабочен проектом, который предстояло сдавать в ближайшие недели. По линии своего института муж проектировал завод ядохимикатов. С этим проектом соприкасалась его докторская диссертация. Вечная сосредоточенность мужа беспокоила меня. Я пыталась развлечь его своей болтовней. К тому же пора было обсудить с ним одно неотложное дело. Вика жила далеко от нашей музыкальной школы и тратила очень много времени на дорогу. В нашем доме освобождалась одна комната. Эту комнату я хотела временно предоставить Вике. Мой муж рассеянно согласился.

Сын вскоре переехал в город к молодой жене, и Вика обосновалась у нас в доме. Однажды мне позвонил сослуживец мужа. Я узнала, что у Вячеслава Илларионовича серьезные неприятности на работе. Меня просили повлиять на него. Непримиримая позиция Вячеслава Илларионовича якобы наносила ущерб не только ему самому, но и всему институту. Вечером я имела с мужем разговор. Оказывается, там, где, согласно проекту, должен был строиться завод ядохимикатов, протекала речка. Речка эта не значилась ни на каких картах. Не было оснований принимать эту речку во внимание при проектировании. Од-i шко пуск завода означал неминуемую гибель речки. Узнав об этом, Вячеслав Илларионович отказался подписать готовый проект. Таким образом, план срывался, а это грозило институту катастрофическим провалом. Естественно, Вячеслав Илларионович рисковал своим собственным положением. Я за него испугалась. Я возражала сбивчиво, но настойчиво против донкихотского пыла, так мало свойственного ему до сих пор. «У этой канавы небось и названья-то нет», — обронила я с наигранным пренебрежением. «То есть, как нет, речка называется „Векша“», — чуть ли не торжествующе парировал Вячеслав. Я невольно взглянула на Вику. Она потупилась и пробормотала: «Я лучше сыграю». Ее игра подвела итог нашему объяснению. Вика играла цепко и четко, все расставляя по местам. С этого вечера каждый из нас на зубок знал свою роль. Нельзя сказать, что я сразу примирилась с моей ролью, но уже играла ее, не отваживаясь, правда, объявить: «Я лучше сыграю».

Вячеславу Илларионовичу предстояло доказать существование речки, прежде чем отстаивать ее. Кроме того, он решил собственными силами переделать проект. Место для завода нашлось на безопасном расстоянии от речки не так уж далеко от запланированного. Иго указала Вячеславу Илларионовичу Вика, хорошо знавшая берега речки. Она же разыскала первое упоминание о реке Векше в летописи четырнадцатого века, если не ошибаюсь. Вика снабдила Вячеслава Илларионовича любопытнейшими сведениями. Так, например, в речке все еще ловилась рыба. Чистая речная вода мало чем уступала ключевой. От речки Векши зависело водоснабжение окрестных деревень и поселков, не говоря уже о рощах и лугах. Вячеслав Илларионович работал на свой страх и риск Никто не соглашался с ним. Вышестоящие инстанции слышать не хотели о новом проекте. Вячеслав Илларионович забыл, что такое выходные и свободные вечера. До поздней ночи сидел он, склонившись над вычислениями и чертежами. Вика разделяла его труды. Мне было невдомек, откуда берет она данные, требовавшиеся для проекта. В ценности этих данных сомневаться не приходилось. Полагаю, что без них проект не состоялся бы. Когда Вячеслав Илларионович работал, Вика была рядом с ним. Удивляюсь, как при свете настольной лампы не путал он с чертежами тень ее зеленовато-каштановых волос. Я не то чтобы чувствовала себя лишней: их работа исключала меня. Мне было стыдно от того, что они работают, а я устала. Сама не помню, как однажды заполночь прикорнула в комнате Вики, оставив их в нашей комнате наедине до утра.

С тех пор так и повелось. Я ни с кем не советовалась и никому не жаловалась. Наш сын, изредка навещавший нас, не замечал никаких изменений в нашем домашнем обиходе. Он продолжал считать Вику временной гостьей. Для меня она была, мягко говоря, членом семьи. Я могла бы задаться вопросом, кто, в сущности, хозяйка дома, она или я, но тогда эта мысль почему-то не приходила мне в голову. Мы не выясняли отношений. Я продолжала нести хозяйство, ходила за продуктами, готовила, стирала на троих. Вячеслав Илларионович и Вика аккуратно отдавали мне свою получку. У нас был общий стол, за которым мы говорили на общие темы. Каждый вечер Вика играла на пианино, и они с Вячеславом уединялись в бывшей нашей комнате. Я как бы поменялась комнатами с дочерью, вышедшей замуж. Я ловила себя на мысли о том, что моя жизнь сложилась бы точно так же, если бы на Вике женился мой сын. Ночами свет подолгу не гас в их комнате. Слышался негромкий разговор, сменявшийся перешептыванием. Помню, как болезненно поражал меня первое время ее приглушенный смех. Каюсь, я подумала, было, что смеются надо мной. Потом я поняла, что так нельзя смеяться над кем-нибудь. Смех Вики напоминал ее игру. Я назвала бы этот смех заразительным, потому что у меня на глазах были слезы, как будто я смеялась до слез, хотя я вовсе не смеялась.

Родная дочь не ухаживала бы за мною преданнее Вики, когда я заболела. Ночью она то и дело подходила к моей постели, бегала за лекарствами, всегда была дома, когда приходил врач. Я убедилась, что с домашним хозяйством она справляется не хуже меня. При этом она не переставала помогать Вячеславу Илларионовичу. Проект близился к завершению. Существование речки Векши было доказано. Ее достопримечательности и проблемы досконально описывала статья в областной газете. Мне полегчало, и я на правах выздоравливающей вздумала поговорить с Викой откровенно. Я сказала, что готова уступить ей свое место навсегда, если нужно, готова совсем уйти. Тут же я почувствовала, что моя откровенность невпопад. Вика покачала головой. Честное слово, я предпочла бы, чтобы она сказала: «Я лучше сыграю». Скороговоркой без запинки Вика ответила мне: «Не беспокойтесь, все это не надолго».

Вика исчезла в тот самый день, когда новый проект был представлен. Вернувшись вечером домой, Вячеслав Илларионович не застал ее. Я ничего не могла сообщить ему. В этот день на работе Вика тоже отсутствовала. Мы сидели друг против друга, как чужие, и на ночь разошлись по своим комнатам. Утром Вячеслав лежал в постели без сознания. Я едва успела вызвать неотложку. Не буду описывать подробности его болезни. Она была затяжной и очень опасной. Врачи предупреждали меня, что летальный исход очень возможен, Напротив, на работе Вячеслава Илларионовича ситуация менялась к лучшему. Мне часто звонили его сослуживцы. Проект находил сторонников. Трудно было возражать против явных его преимуществ. Я ухаживала за больным, но мы почти не разговаривали между собой. Что-то главное в нашем общении было утрачено. Наконец, нас известили, что проект принят. Эта новость способствовала выздоровлению Вячеслава, но ничего не изменила в наших отношениях. На работе я пыталась выяснить, что с Викой. Мне с недоумением отвечали, что такая у нас не работает. Даже ученики не вспоминали о ней. Векша была официально признана, Вика как в воду канула. Ее существование пришлось бы доказывать, как существование речки, недоказуемое без ее помощи.

Как-то вечером Вячеслав Илларионович упомянул вскользь, что ему надо выехать на объект. Я отпросилась на работе и поехала с ним. Состояние его здоровья еще внушало мне опасения. Мы ехали на электричке, потом на служебном автобусе. Дальше мы пошли пешком. Стояла поздняя осень, деревья только что облетели. Ни облачка не было в студеном, прозрачном небе, и с первого же шага нас переполнила синева. Дорогу нам пересекла невзрачная речка. Она не протекала, она прыгала, упругая и гибкая, бежала мимо нас всем своим длинным телом, потупившись как бы со стыда. Впервые за много месяцев мы с Вячеславом взялись за руки. Я узнала Векшу и поняла: это все, что осталось от нашей жизни. «Я лучше сыграю», — обещало цепкое зеркало.

Песчаная вьюга

Валентин все еще не мог решить, надо ли возвращать Алдоне фотокарточку, подобранную в дюнах. Он даже не подобрал, а поймал ее, подхваченную вечной поземкой. Песок полз и клубился, уподобляясь нетающему снегу. Еще миг, и фотокарточка исчезла бы в этом всеобщем зыбком скольжении. Фотокарточку следовало вернуть, если Алдона уронила ее нечаянно. С другой стороны, не навязчивость ли — возвращать предмет, выброшенный за ненадобностью, особенно если предмет имеет отношение к тебе? Жест Алдоны был слишком неопределенным, К тому же Валентина поразило неожиданное обстоятельство. Неподалеку в дюнах стояли и беседовали два человека, ради которых он приезжал сюда из года в год, не подозревая, что они знакомы друг с другом.

Валентина и Адомаса сблизила латынь. Случайной латинской цитаты в случайном разговоре оказалось достаточно. Латынь с детства завораживала Валентина. В медицинском институте он упивался латынью, как чернокнижник заклинаниями. В латинской терминологии ему чудилась тайная целительная сила. Впоследствии он выписал достаточно рецептов для того, чтобы избавиться от латиномании, как он сам иронически говорил, однако во время ночных дежурств непременно перелистывал книгу римского поэта. Встреча с Адомасом укрепила Валентина в его давнем пристрастии. Для Адомаса латынь была мироощущением. Валентин, как музыку, слушал его русскую речь, не уступающую латыни в своей старомодной безупречности. Ради этого стоило приезжать на балтийское побережье, даже если подчас вспоминались похожие пассажи у Томаса Манна в «Волшебной горе».

Впрочем, была и другая причина для приезда. Однажды в море Валентин бросился на помощь к юной купальщице, заплывшей слишком далеко. Глянув ему в лицо, девушка побледнела и отшатнулась. Валентин подумал, что ей стало дурно, однако до берега она благополучно добралась сама. Сначала Валентин полагал, что их роман — всего лишь курортный каприз взбалмошной студентки. Он провожал Алдону, не надеясь когда-нибудь свидеться с нею. Ровно через год Алдона ждала его у остановки автобуса. С тех пор их ежегодные встречи стали правилом. Это было в духе Алдоны. «Я противница абстракций, — говорила она. — Меня интересует лишь то, что я могу осуществить в жизни». Валентин давно убедился, что это не просто слова. Алдона увлекалась Японией. Она постоянно читала японских писателей в русских и английских переводах. Под ее влиянием Валентин уловил японский колорит в сизой дымке, которой всегда были подернуты сосны и песчаные высоты над заливом. Вглядываясь в них, Валентин воочию переживал пейзажи Хокусая. Кроме этих пейзажей, Алдона подарила ему головокружительный натиск балтийской волны и жесткую щекотку нежно-розового вереска. Но драгоценнейшим подарком оставалось ее длинное тело, светящееся в сумерках и на полуденном солнце, так что солнце не могло затмить этого млечного излучения. Так же таинственно светилась каждая мысль, каждое слово Алдоны. Она взрослела, но не менялась. Валентин год от года отчетливее видел прежнюю студентку в молодом инженере из Каунаса. Но было что-то гнетущее в регулярности их встреч. Они оба словно платили дань загадочной целесообразности. Особенно озадачивала Валентина подчеркнутая пунктуальность писем, в которых Алдона поздравляла его с днем рождения.

Итак, Валентин спрашивал себя, уронила Алдона только что фотокарточку или выбросила ее. Однако прежде следовало бы выяснить, откуда эта фотокарточка у Алдоны и зачем она хранила ее. Неужели так много значил для нее стареющий врач, от которого давно ушла собственная жена, устав ревновать его к безнадежным больным обоего пола? Валентин снова взглянул на фотокарточку и на этот раз усомнился, с него ли она снята. Очевидно, снимок был сделан много лет назад, он поблек и обветшал. Но бесспорное сходство говорило само за себя. Каждый узнал бы его на снимке, хотя едва ли он выглядел так молодо в год, когда встретил Алдону. Валентин так сосредоточился на последнем неуловимом жесте Алдоны, что не представлял себе, о чем еще может заговорить подошедший Адомас, а тот заговорил совсем о другом:

— Странные веянья распространяются среди нынешней молодежи. Не понимаю, чем их так привлекает переселение душ. Мне лично эта идея совершенно чужда.

— Вам чужды «Метаморфозы» Овидия?

— Видите ли, здесь имеет место характерное недоразумение. Метаморфоза — это не метемпсихоз. Не только у Овидия, но, как я полагаю, даже у Пифагора метаморфоза осязаема и телесна: тело превращается в тело. Вы видите цветок, и вы узнаете в нем Нарцисса. В него влюблялись, узнавая в нем цветок. Вы скажете, что Будда тоже узнается в слоне и гусе «Джатак». Но в «Джатаках» меняется облик на облик; тело исчезает в своей иллюзорности, и, в конце концов, перед нами лишь вариации торжествующего Ничто. Тогда совершеннейшее подобие бытия — здешний песок. Но я вижу цветущий нарцисс, и передо мною личность Нарцисса, познавшего самого себя.

— Извините меня, я врач, и для меня такое самопознание — болезнь. Слишком часто человек склонен принимать свою болезнь за гною личность.

— И вы беретесь излечить человека от его личности?

— Не совсем так. Для меня болезнь в том и заключается, что человек принимает свою болезнь за свою личность. Здоровье тоже проблематично, согласен, однако я принимаю человеческую личность лишь при условии, что она — здоровье, а не болезнь. Я не могу пройти мимо человеческого страдания. Когда я нижу больного, я бросаюсь к нему на помощь, даже если он болен самим собой.

Адомас вздрогнул и побледнел при этих словах. Валентину вспомнилось, как отшатнулась Алдона, впервые увидев его в море. Адомас нарушил молчание:

— Чувствую, что мне пора высказаться. Я, как и вы, приезжаю сюда для того, чтобы встретиться с Алдоной.

Превратно истолковав резкое движение Валентина, он запнулся и с видимым усилием продолжал:

— Нет, поверьте, я не намерен вторгаться в ее или вашу личную жизнь, хотя имею на это некоторое право, Если Алдона называет матерью мою бывшую жену, меня она должна бы называть отцом. Но Алдона — наша внучка, а не дочь; просто она не помнит своих настоящих родителей.

Смущение не мешало Валентину ловить каждое слово Адомаса, рассказывавшего с напускной сдержанностью:

— Ребенком я слышал в костеле латынь, и латынь зачаровала меня. Ничем другим я не интересовался. А где было крестьянскому мальчику изучить латынь, если не в духовной семинарии? Я готовился в ксендзы, но, встретив Терезу, отказался от духовной карьеры. Мы поженились, и я стал преподавателем латыни. Тереза была беременна нашей будущей дочерью, когда ушла от меня к другому. Он был врач, как вы. В это время Литву оккупировали немцы. Возлюбленный Терезы участвовал в подпольном движении сопротивления и помогал партизанам. Я ни в чем таком не участвовал, но у меня в квартире собирался небольшой кружок молодежи, изучающей классическую и средневековую латынь. Я полагал, что оказываю духовное сопротивление нацизму. Вы знаете, я до сих пор убежден: гуманистическая традиция не просто пользуется латынью, она основывается на латыни. Неслучайно медицинская и юридическая терминологии остались латинскими: их функции — блюсти устои человечности. Я не знал, что моя квартира используется подпольщиками как явочная. Поэтому возлюбленный Терезы проявлял такой интерес к латыни. Однажды в мою квартиру ворвалось гестапо, и нас всех арестовали. Он погиб, я остался жив, и Тереза винит меня в его смерти. Она проклинает мою латынь, зовет ее духовным коллаборационизмом. Нашу дочь она растила одна, не позволяла помогать ей. Я ни разу в жизни не говорил со своей дочерью, видел ее только издали, пока она не умерла вскоре после того, как родилась Алдона. У меня было много поводов жалеть о том, что я остался жив, но нет ничего тяжелее этого.

— А ваша внучка?

— Она видится со мной без ведома бабушки. Но знаете, для чего она видится со мной? Она допытывается, вправду ли вы похожи на бабушкиного возлюбленного, погибшего якобы по моей вине. Она знает его по фотокарточке, с которой не расстается.

Пальцы Валентина нащупали фотокарточку в кармане, и она чуть слышно хрустнула. «А что вы ответили вашей внучке?» — спросил он.

— Я убеждал ее, что она ошибается. Я сам так думал до сих пор. Может быть, сказывался дух противоречия или бессознательный бунт против судьбы. Но только что вы буквально повторили слова погибшего: «Когда я вижу больного, я бросаюсь к нему на помощь, даже если он болен самим собой». Невозможно отрицать вашего сходства с ним. Это нечто большее, чем сходство. Я узнаю его в вас. Просто я боялся признаться себе в том, что заставило меня искать знакомства с вами. А сегодня Алдона сказала мне, что вы родились в день, когда он был казнен…

Валентин медленно шел среди скользкого клубящегося песка. Он пристально смотрел на фотокарточку, как будто она могла напомнить ему последний жест Алдоны. Что было в этом жесте — небрежность отчаяния или прихоть выздоровления? Или Алдона больше не нуждалась в обветшалом свидетельстве неизжитого прошлого?

Час разлуки

В ту субботу Тамара погнала корову к ветеринару, и мне пришлось отправиться в школу, куда нас вызывали по поводу нашей дочери Алевтины. Учительницу звали Риммой Константиновной. Волосы у ней были явно крашеные, но искусственная белокурость казалась натуральным цветом, и любой другой цвет портил бы их. Ее возраст как бы не соответствовал ее внешности, но трудно сказать, старше или моложе своих лет она выглядела. Римма то и дело смотрела на часы с нервной собранностью деловитой современницы даже тогда, когда не боялась опоздать, Она не стремилась узнать, сколько времени; ей хотелось уточнить, который час, Помню, как она взглянула на часы, с места в карьер начав разговор со мной:

— Я очень рада, что пришли именно вы, а не ваша жена. Дело, в общем, касается скорее вас, чем ее.

— Вы недовольны Алевтиной?

— Напротив, я должна вам сказать, что у нее явно выраженные способности к языкам.

Она была бы первой ученицей по английскому языку, если бы… извините, если бы не вы.

— Неужели я мешаю ей заниматься? Я бы даже репетитора ей нанял, если уж на то пошло.