- Шаршу, - предостерегающе шепнул Вирайя, погладив его плечо.

- Все это логично, - увернулся Хассур, - но ты, кажется, сомневаешься в справедливости воли Единого? Согласно ли это с учением Ордена?

И наступила тишина, нарушаемая только плеском воды. Скульптор, кажется, сам испугался своих резких слов, их неожиданно грозного звучания.

- Об этом ты поспоришь со священниками, - хрипло ответил врач, наливая себе кубок вина. И тут Аштор гениально разрядила напряжение, грациозно подобрав ноги и протянув руку в ожидании опоры. Вирайя вскочил пунцовый, со слезами на глазах и неистово бьющимся сердцем. Все высокие материи разом вынесло из сознания. Аштор балетным движением перемахнула канал, подала руку архитектору и таким взглядом обвела гостей, словно вполне отчетливо сказала: "Советую всем заняться тем же..."

Танит с сиреневыми волосами засмеялась и крикнула:

- Вот кто мудрее нас всех! Браво, Аштор, мы просто болтуны! Шаршу, нет ли среди твоих полноценных рабов красивого молодого мулата?

- Поищем, - улыбнулся, принимая игру, хозяин дома. - Ты сама проверишь его полноценность!

Ицлан добродушно похохатывал; только Хассур мрачно блестел глазами.

...Он догнал Аштор в самой глубине аркады, где лишь две-три свечи роняли тусклый свет на расстеленные шкуры. Гетера стояла перед зеркалом, сбросив безрукавку и разглядывая свои круглые молочно-белые груди. Заслышав шаги Вирайи, не обернулась, только сказала:

- Надо бы загореть. Я слишком много сплю днем. - И медленно расстегнула широкий ремень, шитый золотом и бисером.

Вирайя сел на шкуру. Она прилегла рядом, не прижимаясь, давая себя осмотреть. Ногтями поиграла с нагрудным знаком Вирайи:

- О чем ты думаешь? Ты какой-то грустный.

- Ты могла бы мучить раба? - спросил он, потому что от ее ответа, как ни странно, что-то зависело в предстоявшем любовном сближении. Аштор ответила без удивления:

- Не бойся, не могла бы. Я никого не могу мучить, даже когда меня об этом просят.

- Просят?

- Да, есть и такие.

Она придвинулась ближе, подтянула колено к животу и обхватила его руками.

- Может быть, ты недоволен, что я увела тебя из зала?

- Что ты!

- Не знаю. Есть мужчины, которые любят все делать на виду у гостей.

- Они неполноценные, - сказал Вирайя, и оба рассмеялись, припомнив сегодняшние разговоры.

Странно - ему не хотелось бурных ласк. Эта женщина, такая царственно прекрасная, вдруг показалась Вирайе нуждающейся в жалости и защите. Он привлек ее голову к себе на грудь. Она охотно прильнула и сказала, вздохнув:

- Вот ты какой, бог...

Он поднял голову, почуяв чье-то присутствие.

Под аркой, на берегу канала, стоял и внимательно смотрел на них человек, обтянутый черной кожей, с золотым крылатым диском на груди, в зеркальном шлеме. В левой руке у него был красно-белый полосатый жезл, на поясе - радиопередатчик и пистолет. Вестник Внутреннего Круга в полном облачении, торжественно окаменелый.

Аштор, вскрикнув, отпрянула и попыталась прикрыться шкурой - только глаза блестели. Вирайя встал на ватных ногах, выпрямился.

- Именем Священного Диска! Вирайя Конт, адепт малого посвящения Внешнего Круга?

- Я.

- Слава Единому, жизнь дающему, вечному.

- Слава Никем не рожденному,- ответили губы Вирайи.

- Посвященный, следуй за мной.

Гости лежали, уткнувшись лицом в ковер. Валялись надкушенные фрукты, перевернутая посуда. Архитектор, проходя мимо, подумал: "Как забавно торчит кверху зад Шаршу, обтянутый домашним халатом".

III

Тяжелый, хмурый затылок. Затылок-груша, воспаленный, розовый, словно опухоль. Затылок, выразительный, как лицо, - глубокая поперечная складка напоминает неумолимо сжатый рот.

Затылок выплывал из темноты, как мертвое багровое солнце. И опять рука Орианы хватала бронзового дельфина. И край массивной подставки, словно в пирог с твердой коркой, проваливался в лысину.

Не было больше страха. А может быть, его вовсе не было? Убив, она стала сама как мертвая. Собрала в сумку свои нехитрые пожитки, надела обувь покрепче, закуталась в покрывало и ушла. Ни о чем не думая, никого не замечая, добралась по дороге до столицы. На контрольном пункте ее окликнули "голубые". Наверное, она производила впечатление помешанной - смеялась им в ответ, махала рукой. Пропустили с прибаутками, один даже сделал вид, что собирается облапать. Она побежала, солдаты хохотали.

Села отдохнуть в подвале пустого портового склада - и поняла, что дальше идти не сможет. Затылок, седой и розовый, наплывал, рождая нестерпимую тошноту. Она била по нему, проламывала, и все повторялось сначала.

Она корчилась в судорогах рвоты, когда со ступеней ослепил ее луч света. Ориана ползком попыталась выбраться из него, как из ловушки, но луч преследовал ее, пока не загнал в затхлый мокрый угол. Пожилой широколицый офицер в голубой каске присел на корточки рядом с ней и стал сипло, добродушно уговаривать.

- Ну, хватит, хватит... Я понимаю - шутка ли, убить Избранного!

Она немигающими глазами уставилась в морщинистое лицо, по которому струйками стекал пот из-под каски.

- Зверек, ну право слово, кролик! - умилялся офицер, обращаясь к напарнику, тому, что держал фонарь. - Просто не верится, что такая вот могла... Давай-ка посмотрим спинку, единственно для очистки совести.

Напарник мигом расстегнул пряжку на плече Орианы, оголив татуировку. Офицер развел руками, вставая:

- Все правильно, голубушка. Ман Парсейя, дата и личный номер. Сами пойдем, красавица, или помочь?

Ориана послушно встала.

В закрытой голубой машине, пропахшей табаком и блевотиной, сопровождавшие стиснули ее с двух сторон плечами. С переднего сиденья, отделенного решеткой, обернулись водитель и еще один стражник: смотрели, как на невиданного зверя.

Человеческое присутствие избавило Ориану от налетающего затылка. Осознав это, она благодарно прижалась к шершавому, с холодной металлической нашивкой плечу офицера. Кто-то хихикнул, другой сказал: "Дурочка". Блаженно улыбаясь, любовалась она озаренной прожекторами жизнью порта. Что-то чуждое людям виделось ей и в растопыренных, как пауки, черных кранах на пирсе и в величавом движении огней на рейде. Над скопищем мелких судов полыхала трескучая звезда дуговой сварки: два раба, стоя в дощатой люльке, латали корму транспорта.

Яркий, веселый свет звезды поманил Ориану, и она машинально протянула руку к стеклу. Молодой стражник, словно кот подвешенную бумажку, легко перехватил ее руку и выкрутил в кисти. Она забилась от боли.

- Легче все-таки, мясник!- проворчал офицер, укладывая безжизненную голову Орианы на спинку сидения.

- А, ладно, все равно ей крышка, - беспечно ответил напарник, сжимая и разжимая кулак в перчатке.

...Она схватила бронзового дельфина и взмахнула им над желтой фарфоровой лысиной, но хозяин успел обернуться. Густо напудренное, ноздреватое, как гриб-трутовик, лицо Мана оскалилось мелкими гнилыми зубами и вдруг укусило Ориану выше локтя...

Рванувшись, она разлепила веки. Жгут был уже снят, уколотое место протирал ваткой бритоголовый мужчина в кожаном жилете на голое тело. У него были медлительные слоновьи движения и глаза, словно подернутые паутиной.

Ориана еще не различала отдельных предметов в комнате. Постепенно внимание сосредоточилось на человеке, сидевшем за столом напротив. Это был офицер Стражи Внешнего Круга с раззолоченной грудью и бриллиантовым знаком посвящения на шейной цепи. Перед ним в свете настольной лампы лежало содержимое сумки Орианы. Офицер смотрел не на вещи и не на рабыню, а все время на того, кто сидел неподалеку стола. Полный, русый, краснощекий бородач, он по-мальчишески обхватил ногами спинку стула и положил подбородок на сцепленные пальцы рук. Увидев, что женщина пришла в себя, он оживился:

- О! Вот мы и очнулись! - Пальцы его двигались в такт словам, постукивали по спинке стула. - Дайте-ка ей выпить для бодрости...

Офицер Стражи почтительно усмехнулся. Бритоголовый подал на подносе стакан с мутно-розовой жидкостью.

- Не бойся, не отрава, выпей до дна!

Горьковатый, пахнущий весенними почками напиток оказался волшебным. Оцепенение, подавленность, остатки тошноты исчезли мгновенно; даже посиневшая рука как-то сразу сделалась гибкой и почти перестала болеть, Она приободрилась. Если бы хотели убить, то не старались бы привести в чувство. А может быть, хотят устроить публичную казнь? Но важный бородатый господин смотрит так участливо, весело. Какая у него странная, удивительная одежда! Черная рубаха, переливчатая, словно галочьи перья, с широким блестящим поясом. На цепи из квадратных звеньев - золотой крылатый диск. Похоже на облачение храмового священника и вместе с тем - на военную форму.

- Совсем девочка... Неужели у тебя был такой взрослый сын?

Слезы навернулись на глаза Орианы впервые за два страшных дня.

Он встал и легонько взъерошил ее огненно-рыжую голову. А когда заплаканное лицо робко поднялось к нему, сказал стражнику:

- Нет, какая чувствительность, генерал! Она мне определенно пригодится.

- Дело твое, Священный, - ответил тот.

- Что ты умеешь делать, Ориана? Сиди, сиди...

- Шить рубашки, вышивать, готовить пищу, печь пироги, - радостно заторопилась она, решив, что бородатый хочет взять ее в дом.

- Я сильная, могу работать в саду, как мужчина. Обучена любви лучше, чем молоденькие!

- Нет, Ориана, меня интересует другое. Умеешь ли ты делать что-нибудь особенное?

Она только всхлипнула и опустила глаза.

- А это твоя работа? - нетерпеливо спросил он, поднося на ладони ажурную серебряную сережку.

- Моя, господин. Это я плела...

- Священный доволен? - хмуро спросил генерал, вставая.

- Ага! - кивнул бородач. - Это славно, что я к тебе зашел. - Он ткнул пальцем генерала в живот. - Ну, не стоит на меня обижаться. Отправить ко мне - все равно, что... В конце концов формальности нетрудно соблюсти. Если вам так уж нужна жертва, мало ли рыжих! Устройте публичный спектакль и успокойтесь.

А Ориана складывала свои вещи в сумку и недоумевала: почему пустая забава, умение плести побрякушки из серебряной нити, показалась господину важнее всех прочих ее способностей?

...На следующий вечер стадион Висячих Садов был полон. У Стены Очищения сбилось не менее пятисот рабов - вся дворня Мана Парсейи. Краснокожие, черные, белые обнаженные люди. Банщики, повара, садовники, горничные, носильщики, мальчишки-спинтрии. Все.

Зрителям была предоставлена возможность убивать самостоятельно. Одни стреляли или швыряли камни в толпу, другие выволакивали отдельного раба, гоняли по полю, тешились... Танит избрала старика-сторожа и долго жгла его паяльной лампой.

Затем радиорупоры объявили главный номер программы. Стражники облили нефтью и подожгли рыжеволосую женщину, убийцу своего хозяина.

IV

Вирайя мчал на большой скорости, следуя за красными огнями передней машины; в затылок ему упирались лучи замыкающей. Перед въездом на Храмовый мост разошлись половины бронированных ворот, салютовали часовые в зеркальных касках. Глубоко внизу лежал берег залива, отороченный грязной пеной. За мостом громоздился Храм. Он вырастал в небе ступенчатой горой.

Большинство горожан, удостоенных лишь предварительного посвящения, необходимого для получения рабов и пайка в распределителе, вообще не смели появляться на этом мосту. Вирайя, адепт малого посвящения и член Коллегии архитекторов, переходил мост не чаще двух-трех раз в году, чтобы получить наставления главы Коллегии. Храм управлял столицей. В нем пребывал невидимый для глаз смертных иерофант, наместник великого города.

Ребенком Вирайе посчастливилось попасть сюда на Столетний праздник когда столицу посетил Тот, кого мог видеть только иерофант. Запомнились глубокие, как канавы, каннелюры на чудовищных стволах колонн, насыщенный благовониями дымный полумрак, спертое дыхание толпы, зеленоватые блики гигантского диска в алтаре. Затем - вспышка ослепительного света, отец, падающий на колени вместе с тысячами людей, отцовская рука, прикрывающая глаза Вирайи. Наконец, когда сердце готово разорваться,- первые, многократно усиленные слова божества...

Передняя машина заиграла хвостовыми огнями, приказывая тормозить. Надвинулись, как утесы, два пилона, словно черный портал раскрыл руки для объятия. Вирайя остановил машину, вышел. Рослые, словно столбы, Вестники стали по обе стороны. Влажный океанский ветер вливался в устье каменных громад.

Подобно двери на хорошо смазанных петлях, повернулся в основании пилона мраморный блок. Архитектору отчаянно захотелось оглянуться на сияющий берег, до отказа наполнить легкие свежим соленым воздухом. Не посмел. Шагнул в темноту и пошел, вытянув перед собой руки. Когда блок вернулся на место, чуть вздрогнул пол под ногами. Потом поехал в сторону...

Цветные пятна множились, дробились, плясали в глазах Вирайи: мозг не выносил полной темноты. Пол, с лязгом наткнувшись на что-то, вдруг подался вверх так резко, что ноги согнулись в коленях... Долго ли он поднимался, Вирайя не мог определить. Но сознание уже отказывалось работать, а язык молиться.

Раскрылось внезапно звездное небо, и под его куполом предстала, словно паря среди светил, квадратная шахматная площадь - красные и белые плиты,окаймленная цепью алых огней... Пол-подъемник стал одной из красных плит. Желз Вестника легонько толкнул Вирайю в спину, посылая вперед.

Площадь, венчавшая Храм, служила подножием "черной стреле", небольшой летательной машине с телом поджарым и хищным, как у молодой науки, с золотыми дисками на треугольных плавниках. Архитектора подсадили в кабину, и Вестник за штурвалом, не оглядываясь, опустил стеклянный колпак.

Так вот оно что! Значит, его ждут не в столичном Храме? Значит... Вирайя призвал на помощь всю свою волю, чтобы не потерять рассудок от нового ужасного открытия.

На севере, там, где тучи, лежал Черный Остров.

Рабы посвящения не имели, для них не работал распределитель. Посвященные Внешнего Круга, вплоть до адептов высшего посвящения (каковыми были главы профессиональных коллегий), пожизненно пользовались строго определенными, соответствующими рангу яствами и домами, предметами роскоши и транспортными машинами. Внешний Круг, насчитывавший миллионы адептов, подчинялся немноголюдному Внутреннему, или Черному Ордену: Орден творил суд и расправу, владел энергией, флотом и ключами от распределителя. Это были адепты, знавшие все тайны Избранных.

Внутренний Круг подчинялся Черному Острову.

Никто не знает ни единого человека, побывавшего на Острове, и никто не смеет даже в мыслях перенестись туда, потому что Внутренний Круг может прочесть мысль и покарать за нее. Остров вершит судьбу Земли и всей Вселенной. Там - Ложа Бессмертных и обиталище земной ипостаси Единого, Диска, Никем ни рожденного. Там изготавливаются машины, мирные и военные, ткущие полотно и пашущие землю. Оттуда взлетают "черные стрелы", бороздящие небо надо всем миром, и выходят черные, украшенные крылатым диском корабли. Кроме обитателей Острова, никто не смеет под страхом смерти построить машину или электростанцию.

Преступно даже самое легкое сомнение в целесообразности воли Круга. Поэтому Вирайю мучил теперь только один вопрос: окажется ли он достойным неслыханной чести, сможет ли всеми своими силами, самой жизнью стать полезным священному Ордену? Его душа была выстроена, как у любого Избранного. Страшным грехом, за которым неизбежно последует кара, представлялась теперь вольная болтовня у Шаршу; сам же врач виделся проклятым и обреченным, живущим на свете лишь по великому милосердию Круга. Может быть, Священные ждут, чтобы грешник созрел и упал сам, как плод?..

Вися между небом и океаном, копался Вирайя в своей памяти, выуживал самые затаенные сомнения и проступки, каялся, готовил душу к неведомому подвигу. Словно ядовитого гада, топтал щемящую сладость Аштор...

Вдруг сверла в ушах заработали злее прежнего. Затрепетав, машина разразилась надрывным сухим кашлем и рухнула вниз. Сердце застучало где-то в горле, кровь толчком затопила глаза. Архитектор чуть было не вцепился в плечо летчика, но тут же испугался еще больше, подумав, что, может быть, спасовал перед первым и легчайшим из испытаний Круга. Выровнявшись, машина скоро сорвалась еще глубже, словно скакала по чудовищным ступеням.

Громадой белых разбухших башен, зыбью грязных сугробов и провалов навалилось облачное поле. Охватило, растеклось мокрым волокнистым туманом и опрокинутые башни повисли над головой. Внизу прибой, словно стая свирепых белогривых львов, врывался в теснины скал.

На миг открылся Вирайе огненный чертеж Острова с двойным пунктиром улиц, тускло-багровыми полыхающими пятнами, стеклянным отблеском крыш. Летчик что-то кричал, долетали отрывочные слова:

- Высота восемь... даю левый... Скорость ветра?.. Прием...

Раздетый донага, с металлическими браслетами на руках и ногах висел на стальной стене Вирайя. Ни окон, ни дверей, ни предметов не было в зеркально блестящей камере, только масса бесконечно уменьшающихся отражений распятого.

Язык его опух, глотка стала жесткой, как наждак, но он не чувствовал жажды. Изнуренное тело давно обвисло на магнитных браслетах, твердые края врезались в руки - он не чувствовал ни усталости, ни боли.

В одеревенелом "я" Вирайи бодрствовал один участок сознания: он ловил беспощадные, острые вопросы, врывающиеся извне, но обманчиво подобные собственным мыслям.

- Отвечай правду, только правду! Невообразимая боль, подобная ожогу, распарывает изнутри все тело, выгибает его твердой дугой.

- Вот так ты будешь наказан за каждую ложь. Как ты представляешь себе Единого?

- Его нельзя представить... Это разумное, творящее начало Вселенной, оно разлито во всем;