Когда отдыхают ангелы

Как-то я спросила у мамы, бывает ли у детей любовь. Если они учатся в третьем классе. Или в четвертом. Маме вопрос не понравился. Она сказала, это дурацкая тема. Если я хочу дружить с мальчиками, пожалуйста. Никто не запрещает. И я могу пригласить кого-нибудь в гости. Например, Петю. Только при чем тут любовь? Мама даже немного рассердилась. Будто я ее неприятно задела. А вечером, в присутствии дедушки, заговорила об этом сама. Сделала вид, что ей очень смешно, и сказала:

— Пап, вот тут у Алины вопросы. Могут ли мальчики нравиться маленьким девочкам? Бывает так, чтобы они любили друг друга?

Но дедушка не стал смеяться. Он сказал, что всегда любил бабушку и поэтому не знает. Дедушка встретил ее, когда учился в институте. Конечно, он был тогда молод. Но его уже нельзя было считать мальчиком. А бабушку нельзя было считать девочкой. Возможно, встреть он бабушку раньше, в школе, он бы и тогда ее полюбил, потому что бабушку просто нельзя было не полюбить.

— При чем здесь бабушка? — мама опять немного рассердилась. — Алина спрашивает, может ли такое серьезное чувство, как любовь, возникнуть у детей ее возраста.

— Да, да, я понимаю. Ну, почему же — нет? Влюбился же Лермонтов первый раз в пятилетнем возрасте? Это доподлинно известно. Ты же сама зачитывала мне из Ираклия Андронникова…

— При чем здесь Лермонтов? — маму явно не устраивало направление беседы. — Лермонтов — гениальный поэт, классик.

— Но, Оленька, когда ему было пять лет, этого еще не знали. Просто обнаружили, что он влюбился… А почему Алина об этом спросила? Ее что-то тревожит?

— Алину ничего не тревожит. Просто Наташка заморочила ей голову своими россказнями, — подвела неожиданный итог мама, имевшая некоторое представление о Наташкиных проблемах. — Лучше сходи с девочками в театр, чтобы они не забивали себе голову ерундой.

— Конечно, конечно, — дедушка любил ходить со мной в театр. И против присутствия Наташки никогда не возражал.

— Искусство способно дать нам ответы на наши вопросы. Я еще знаешь кого вспомнил? Тома Сойера. Ему было примерно столько же лет, сколько Алине. Может, чуть-чуть больше. Йон во имя своего чувства совершил подвиг. Что-то вроде подвига.

— Папа, ты неисправим! Том Сойер — литературный персонаж. А это — живые дети. Никто не спорит: они влюбляются. Но это игра. Не больше. Вспомни, как Алина рассказывала нам про Соломона. И как ты смеялся.

У нас в классе был мальчик с редким именем — Соломон. Мы все, включая Марсём, звали его просто Саней. Но в некоторых случаях Марсём называла его «полным именем». Например, в день рождения.

У нас был такой обычай. Все усаживались в кружок на ковре, а именинник — в центре, и Марсём рассказывала историю — про какого-нибудь героя с таким же именем.

Имя, говорила она, — связующая нить. Она связывает разных людей аз разных времен. В честь Саниного дня рождения Марсём рассказывала про царя Соломона, про его мудрость и про то, как он строил первый Храм. Но у Соломона, сказала Марсём, был один недостаток. Он имел тысячу жен. И это обстоятельство плохо повлияло на дальнейшую судьбу его страны. Неудивительно. Если у тебя так много жен, ты даже не в состоянии запомнить, как их зовут. Где уж тут уберечься от несчастий!

Марсём рассказывала про царя Соломона три дня подряд. Два дня — про его мудрость, а третий день — про тысячу жен и царицу Савскую. И этот третий день понравился Сане больше всего. Когда мы пошли гулять, он позвал всех девчонок играть в царя Соломона — сказал, будет выбирать из нас самых красивых и жениться. Мы согласились. Все мы тогда (или почти все — включая меня и Наташку) были влюблены в Саню. Он считался самым красивым и всегда высказывал собственное мнение. Марсём считала собственное мнение особым достоинством. Она всегда говорила: смотрите! У Сани на этот счет есть свое мнение! Как интересно! Но если бы Саня никакого мнения не высказывал, мы бы все равно в него влюбились. Вера сказала, он похож на Ричарда Гира. А Ричард Гир — очень красивый. И в кино в него все влюбляются. Когда Вера так сказала, все девчонки быстренько влюбились в Саню. Когда ты в третьем или в четвертом классе, лучше всем влюбляться в кого-нибудь одного. (А потом, через какое-то время, в кого-нибудь другого.) Так гораздо интереснее. Ведь ты должен об этом с кем-нибудь разговаривать — с тем, кто понимает, о чем, собственно, речь. И тогда можно соревноваться: кто больше влюблен, кто раньше займет место в нужной паре.

Мы забрались на крыльцо под окнами сторожа-дворника и стали играть в царя Соломона. У Веры был тонкий прозрачный платок, и она повязала его на голову, как фату. У Наташки платка не было, и она сказала, что фата не нужна. Царь Соломон жил в Африке, и там одевались по-другому. Вот так. И Наташка накрутила на нос и на рот шарф. Тут Вера заметила, что Наташка в шарфе похожа не на невесту, а я какого-то ковбоя, на котором никто ни за что не женится. Только какой-нибудь «голубой». Наташка обиделась. Вера просто не умеет различать ковбоев и бедуинов, сказала она.

А бедуины всю жизнь водились в Африке. Но тут большая Настя предложила всем быть разными, потому что у Соломона жены были из разных стран. И царица Савская, хотя и не была женой, тоже была из другой страны. Все нашли Настино предложение разумным, нарядились, кто как мог, и выстроились в ряд. Саня стал мимо нас ходить и приговаривать: «Так-так-так! Выбираю себе жену! Самую красивую». И пока он мимо нас ходил, у меня внутри все замирало от страха: вдруг не выберет? Но Саня, похожий на Ричарда Гира, был добрым. Саня сказал, мы можем не волноваться, что он вдруг на ком-то не женится. Соломон женился тысячу раз. А нас гораздо меньше. И хотя первой Саня выбрал Веру, следом за ней он выбрал всех остальных. Мы все перешли с одной стороны лесенки на другую. В новом качестве.

Что делать дальше, было непонятно. Вера сказала, теперь Соломон должен выбрать самую любимую жену. Ту, которая будет главной. Много жен — это гарем. А там всегда есть главная жена. Наташка закричала, что Марсём такого не рассказывала — про главную жену и про гарем. А рассказывала только про несчастья. Верка просто хочет покомандовать. Воображает, будто она самая красивая. Тут все начали друг на друга кричать, и Сане стало скучно. Он сказал: «Ну, ладно. Я пошел. Живите тут сами. Все равно всех вас по именам не запомнишь!» И убежал к мальчишкам.

И дедушка с мамой очень смеялись — над тем, как мы играли в царя Соломона. Но это — совсем другое. Не то, о чем я спрашивала. То, о чем я спрашивала, не смешно.

Был день, когда Марсём позвонила и рассказала про Петю, дедушка не смеялся. И мама не смеялась. Мама сказала: «Алиночка! Петя — хороший мальчик. Надо быть великодушной!» А дедушка был очень грустным, но ничего не сказал. Когда Петя пришел к нам на следующий день, он повел его смотреть корабли в энциклопедии и показал один корабль, который раздавило льдами. Но люди, плывшие на корабле, не погибли. Они вылезли на льдины и жили там некоторое время, ожидая спасательной экспедиции.

— Их спасли?

— Да, спасли, — сказал дедушка и подарил Пете пакетик с волшебным порошком.

Этот порошок делали у дедушки на работе, на заводике фармакологических препаратов. Насыпанный в ранку, он останавливал кровь и убивал всех опасных микробов. Порошок может пригодиться, объяснил дедушка, если Петя разобьет коленку или поранит палец. Больше он ничем не мог ему помочь. Но я тоже не могла. Совсем не могла.

18

— Настя, что с твоими вещами? — Марсём выглядела недовольной. — Я же просила вас аккуратно складывать вещи в шкафчики. И закрывать дверцу. Пожалуйста, приведи все в порядок.

Сконфуженная Настя направилась к шкафу и стала возиться со свитером и шарфом, пытаясь заставить их слушаться.

— А это что валяется?

— Шапка. Это Веры.

— Что Верина шапка делает в проходе?

— Она вывалилась.

— Что значит — вывалилась?

— Ну, она все время вываливается.

— Надо дверцу закрывать. Тогда не будет вываливаться.

Вера встала, засунула шапку в шкаф и прижала дверцей.

Дверца тут же снова распахнулась и снова выпустила шапку на пол, будто кто-то ее заколдовал. Марсём нахмурилась и внимательно оглядела шкафчики. Они сегодня выглядели очень странно. Почти все дверцы были приоткрыты. Некоторые — широко распахнуты. И от этого класс имел вид неприбранного гардероба.

— Я что-то не пойму… Что происходит?

— Маргарита Семеновна! У меня дверца не закрывается. Вчера закрывалась, а сегодня не закрывается. Вот! Смотрите! — Вера продемонстрировала обнаружившийся дефект.

— И у меня!

— И у меня!

Класс загудел, выражая жалобщикам солидарность. Гул перекрыл чей-то тоненький голос:

— Это Егор!

— Что — Егор?

— Он магнитики скрутил.

— Что сделал?

— Магнитики скрутил. Со шкафчиков.

— А Илюшка с Жорой ему помогали! — кто-то решил, что справедливости ради надо уличить сразу всех.

— Ничего не понимаю! — что-то мешало Марсём вникнуть в происходящее. Ромик решил объяснить:

— Ну, Егор хотел добыть магниты. Чтобы сделать дома машину. А магниты есть на шкафчиках. И он стал скручивать магниты. А Илюшка с Жориком как раз пришли. Он говорит: во, ребя, где магниты! Хотите? Тогда приносите завтра отвертки. А то ножницами неудобно.

— И что — принесли? — ошарашенная размахом преступления, Марсём все-таки не могла скрыть любопытства.

— Угу! — Егор сидел, насупившись и уставившись в парту. — Принесли.

— Они все трое принесли, — мягко пояснил Ромик. — И вчера свинтили. Вот тут не свинтили. Это мой шкаф. Я не дал. Мне магниты самому нужны.

— И эти люди победили Дрэгона! — Марсём с трудом сдерживала негодование. — Садитесь. Решайте примеры на сто двадцать первой странице. А я пока подумаю, что делать.

Все тихонько сели и открыли учебники, чтобы не мешать Марсём думать. Она тоже села и стала смотреть куда-то мимо нас. Когда прозвенел звонок, она все так сидела. Мы на цыпочках вышли в коридор, а потом вернулись.

— Давайте на ковер! Поговорить надо, — Марсём приняла решение.

Мы сели в кружок, поджав ноги. Все молчали, потому что сказать было нечего. Все понимали: дело плохо.

Я расскажу вам историю, сказала Марсём. Нет, две истории. Первая — из реальной жизни. В одном селе ребята решили устроить дискотеку. Настоящую. Как в большом городе. Когда кругом разноцветные круги вибрируют. Для этого нужны были специальные стекла. Цветные. Ребята стали думать, где их взять. И какой-то умник вспомнил: цветные стекла есть на станции, у светофора. Красное и зеленое. Все взяли отвертки побежали на станцию за стеклами, а вечером устроили дискотеку — как в городе, с цветными кругами. Но утром следующего дня в районе этой станции пассажирский поезд столкнулся с товарняком, и погибло много людей. Об этом писали в газетах. Это первая история.

А вот вторая. Как-то я встретила человека, который каждый день перед заходом солнца начищал до блеска свою лопату. Лопата сияла так, что в нее можно было смотреться — как в зеркало. Я спросила, зачем он это делает. «У каждого из нас есть ангел, — сказал человек. — Тот, что отвечает за наши поступки. Но ангелы не могут заниматься только нами. Если мы что-то делаем правильно — хоть что-то делаем правильно, они улетают по другим важным делам. И тогда одной бедой в мире становится меньше. Если же мы пакостим, ангелы должны оставаться рядом — исправлять наши пакости. Мой ангел знает: вечером я всегда чищу лопату.

В это время он может быть за меня спокоен, может от меня отдохнуть. И он летит спасать кого-нибудь — от бури, камнепада, землетрясения. Летит туда, где нужны усилия многих ангелов. И если хоть один из них не явится в нужный момент, последствия могут оказаться самыми печальными».

Так сказал мне тот человек. Подумайте об этом, ладно?

19

Это очень важно — узнать про ангелов. Но слова должны за что-то зацепиться. За что-то внутри. Иначе они скользнут мимо.

Как ветер.

Как шум проезжающего автомобиля.

Как чужая кошка, бегущая через двор. Она, такая мягкая и пушистая, бежит по своим делам и не имеет к тебе никакого отношения. Ты, конечно, можешь ее погладить — если она не испугается. И если ты не испугаешься погладить чужую, неизвестную кошку, только что выбравшуюся из подвала, — вдруг она заразная? Но даже если ты ее погладишь, это ничего не изменит в твоей жизни. И в жизни кошки тоже. Она все равно побежит дальше, по своим делам. И ты пойдешь дальше, будто бы никого не гладил.

С ангелами так нельзя. Нельзя поступить с ними так Же, как с этой неизвестной кошкой: все узнать — и пойти по своим делам. Ты должен будешь с этим жить. Дальше — жить с этим.

Вечером я сломала своих лебедей. Достала тихонько с полочки в шкафу, принесла домой и сломала. Внутри меня было тихо и грустно. Я знала: теперь мы не сможем играть с Егором в магнитики. Магнитики теперь нужны для другого. Для шкафчиков. Чтобы шкафчики снова стали закрываться. Я попросила дедушку пойти со мной утром в школу и починить дверцы — мою и Наташкину. Потому что у Наташки, я точно знала, никаких магнитиков нет. И Наташка не знает, где лежит отвертка. Наташкин папа знал, а Наташка не знает.

Когда мы с дедушкой на следующий день пришли в класс, там уже было полно народу: папа Егора, и Илюшкин брат, и еще папы Жорика, Веры, Насти. Даже Петин папа приехал, хотя ему это было очень трудно. Все чинили шкафчики. А мальчишки подавали отвертки и винтики, потому что привинчивать труднее, чем отвинчивать, и у них это плохо получалось, слишком медленно. А девочки просто смотрели или аккуратно складывали вещи — чтобы не вываливались.

Марсём появилась в классе, когда мужчины складывали инструменты и готовились расходиться. Егор собирал в коробку винтики.

— Это запасные, — сказал он вместо «здравствуйте» и показал Марсём несколько магнитных защёлок. — Если отлетит, можно приделать.

— Доброе утро, Маргарита Семеновна! — поздоровался Петин папа. — Работайте спокойно. Ангелы сегодня отдыхают.

Дневник Марсём

…Сегодня во время рабочего дня меня преследовала навязчивая мысль: «Убила бы!» Убила и развесила бы по фонарям: инициатора проекта — в центре, и двух сподвижников — по бокам. В назидание оставшемуся в живых детскому человечеству.

Вот как меня разозлили. И даже думать не хочется, что можно иначе. Без убийств.

Вот Корчак старался. Он придумал в своем интернате специальный орган — детский суд. Чтобы дети жаловались друг на друга в законном порядке и разбирались друг с другом по закону, а не посредством мордобоя. Большая часть корчаковского судебного кодекса кончается словами: «Простить, потому что виновный сам уже раскаивается в содеянном».

Но есть одна запись в его дневнике. Одно место, где он записал: порой мне кажется, надо ввести для детей уголовное наказание. Для некоторых.

В учебниках, конечно, про это не пишут. Чтобы не портить Корчаку посмертную славу. А Корчак, когда писал, об этом не думал — о том, что придется совершить подвиг и погибнуть в Треблинке. Что каждая оброненная им фраза, даже фраза из дневника, будет причислена к разряду святых истин. Он написал так в сердцах. Потому что его разозлили.

Он сидел в своем кабинете, в Доме сирот, и смотрел в окно. Кругом такое дерьмо — фашисты и полицаи, дети болеют, и нужно где-то добыть мешок гнилой картошки, чтобы они не умерли с голода. От всего этого пухнет голова. А во дворе Марыся и Янек строят из песка домик. Песок грязный, сероватого цвета. Откуда взяться чистому песку в Варшавском гетто в разгар войны? Марыся и Янек долго трудятся, прихлопывают песок ладошками, укрепляют камешками, чтобы стенки домика не обвалились. Им нет дела до полицаев и до фашистов. Пока есть песок и возможность строить домики.

А потом они уходят, ненадолго, чтобы съесть свою порцию гнилой картошки. Или зачем-нибудь еще.

В это время появляется еще один, имя которого вылетело у меня из головы. Совершенно вылетело. Он по-воровски оглядывается вокруг, а потом бежит туда, где Марыся и Янек строили домик, и топчет его каблуками. Одним каблуком, потом другим: вот так! Вот так! Без всякого смысла. Исключительно по злобе, чтобы навредить. А потом убегает, прячется. Марыся и Янек возвращаются и видят — домика больше нет. Только безобразная яма. Как на месте того дома, на который упала большая бомба. Там еще была лавка зеленщика. Они жили как раз напротив, пока мама и папа были живы. И потом они еще ходили туда — посмотреть на яму, пока Дом сирот не перевели в гетто.

Марыся и Янек решают: ничего! Еще можно все поправить — пока есть песок и возможность строить домики. И снова начинают копать, и прихлопывать, и укреплять стенки камушками. А наутро их домик опять окажется раздавленным. Потому что тот, чье имя я не запомнила, дождется вечера, придет и опять все сломает.

Корчак из окна это видит. Один раз, другой, третий. И в нем закипает негодование. Он думает про того, кто ломает: вот гадкое существо! Какой человек из него вырастет! На что он будет способен в будущем? А сейчас он тоже ест добытую с таким трудом гнилую картошку. И порции Янека и Марыси от этого меньше, гораздо меньше, чем могли бы быть. И почему только для детей не придумали серьезных наказаний? Для таких вот детей, с испорченным нутром? Он думает: была б моя воля — убил!

Но когда наступит минута, когда вроде бы его воля, когда нужно делать выбор, он спросит у конвойного офицера:

— А дети поедут?

И решит ехать вместе с детьми. С Янеком, с Марысей и с тем, кто ломал домики. В этот момент записанное в дневнике не будет иметь никакого значения…

Другая запись. Двумя часами позже

Перерыла весь «Дневник» Корчака. Не могу найти это место — про Янека с Марысей. Про то, как злобный мальчишка топчет их домик каблуками. Сначала — одним, потом — другим. Сильно вдавливая песок ботинком, так, чтобы осталась вмятина.

Я что же — все придумала? Из-за каких-то дурацких шкафчиков?

Дурацкие-то они дурацкие, но ведь как мы им радовались!

Завезли в школу шкафчики, неизвестно зачем купленные. Начальство думает: не нужны эти шкафчики никому. Разве той демократке предложить? И предложили.

Я подумала: вот счастье-то привалило! Шкафчики! На каждого. Теперь, друзья мои, у каждого в классе будет свое местечко, свой тайничок.

А какую речь я на родительском собрании толкнула! Папы понабежали, с отвертками, с дрелями наперевес. Шкафчики ведь к нам не в виде шкафчиков приехали — в виде дощечек со штыречками. Но дырочки, куда эти штыречки вставлять, на фабрике сделать позабыли.

И мы эти дощечки три дня собирали — и в будни, и в выходные. Для чего? Чтобы юные кулибины магнитиками могли разжиться? Чтобы из шкафов дрессированные шапки выскакивали?

Хреновы победители драконов!..

Другая запись