Горе мертвого короля

Человек протянул огромную ручищу, ухватил Бриско за ворот, сдернул с сиденья и поволок.

— Бриско! — закричал Алекс, цепляясь за брата.

Дама еще раз продемонстрировала свою недюжинную силу: она так ударила Алекса по руке, что он от боли разжал пальцы.

Едва здоровяк со своим пленником скрылся за дверью, она соскочила с тележки и поползла следом, не обращая внимания на месиво грязи и снега, тут же перепачкавшее ее одежду и колени.

— Бриско! — заорал Алекс и попытался догнать похитителей.

Он по пояс просунулся в проем; но дама, перевернувшись на спину, принялась брыкать его ногами, не давая двинуться дальше.

Поскольку он все равно не отступался, на помощь даме пришел ее подручный и со всего размаху ударил его коленом в лицо. Алекс отлетел назад в галерею и стукнулся головой о тележку. Когда он сумел подняться, оглушенный, дверь уже захлопнулась и он остался в темноте. Он кинулся к двери, пытаясь ее открыть, но ухватиться было не за что, он только обломал себе ногти. Алекс колотил, тряс эту дверь, потом припал головой к доскам, захлебываясь рыданиями.

Тут, в полном отчаянии, он вспомнил о красной ручке. Нашел ее на ощупь и дернул с такой силой, что шнур оборвался. Но, может быть, кто-нибудь там, куда ведет шнур, все-таки получил сигнал?

За закрытой дверью борьба, судя по звукам, продолжалась. Бриско все еще сопротивлялся. Он отбивался, пока мужчина, потеряв терпение, не ударил всерьез, грозно прикрикнув:

— А ну-ка ша!

Но результат получился обратный. Бриско, до этого молчавший, принялся кричать так, что сердце надрывалось:

— Алекс! Помоги! Алекс! Алекс! Помоги, Алекс!

Слыша испуганные и жалобные крики брата, бессильный ему помочь, Алекс был в полном отчаянии.

— Пустите его! — плакал он. — Пустите!

Потом кто-то, то ли мужчина, то ли женщина, принялся маскировать дверь снаружи, должно быть, ветками. Узкая щелка, в которую еще пробивалось немного света, скоро была завалена. Алекс остался в абсолютной темноте и тишине. Он прислушивался изо всех сил, но больше до него не доносилось ни звука. За дверью уже никого не было.

Тележка еле катилась даже под уклон, так что Алекс ее скоро бросил. Сперва он двигался на четвереньках, потом, когда тоннель стал выше, во весь рост. Теперь он бежал, вытянув перед собой руки. Много раз падал, разбивая в кровь ладони и коленки, совсем заплутал. Когда наконец он выбрался в освещенную галерею, по ней как раз проезжала тележка с четырьмя пассажирами.

— Помогите! — закричал он, заступая ей дорогу. — Пожалуйста, помогите!

На входе белокурую даму никто не видел. Ее описание со слов Алекса ничего не дало. Служащие уверяли, что ни одна женщина с такими приметами не входила в этот день в Королевскую библиотеку. Впору было поверить в привидение.

— Это я виноват, — безутешно рыдал Алекс в объятиях госпожи Хольм. — Это все я… Не надо было идти с этой дамой… Я знал, чувствовал… Я должен был удержать Бриско…

4

Совет

Чтобы попасть во дворец, надо было пройти через ворота, пересечь парадный двор и подняться по широкой каменной лестнице. Алекс шел медленно, держась за руку отца.

— Не волнуйся, — успокаивал тот. — Здесь, конечно, все так торжественно, но тебя не станут долго задерживать. Всего несколько вопросов, и пойдешь домой.

— Мы тут были в прошлом году с классом, — отозвался мальчик, — нас водили.

— А, ну да, но в этот раз ты будешь сидеть за столом Совета! Это еще интересней!

Старания Бьорна не выказывать горя и тревоги тронули Алекса, и тот выдавил из себя бледную улыбку в знак признательности. С позавчерашнего дня, дня похищения Бриско, его ни на минуту не оставляли одного. Госпожа Хольм из Королевской библиотеки с рук на руки передала его матери, из ее объятий он переходил в объятия отца, дяди. Не находя слов утешения, которых и быть не могло, они прижимали его к себе, обнимали, гладили. Но его утешители сами не меньше нуждались в утешении. Бьорн, с первой же минуты присоединившийся к Кетилю в розысках, не спал уже двое суток. Дважды он заходил домой среди ночи, в изнеможении валился на кровать, но уже через час снова уходил, так толком и не отдохнув. Сейчас он двигался как автомат, стиснув зубы, с бледным, как у смертельно больного, лицом.

Сельма сначала была как безумная — долго плакала и причитала, а потом впала в пугающую прострацию, и только забота об оставшемся сыне заставляла ее держаться на ногах.

Очень скоро удалось обнаружить дверь в склоне холма, через которую утащили Бриско. Это был вход в старую штольню, через которую во время строительства галерей завозили материалы. На снегу остался след от саней, запряженных одной лошадью, но на ближайшем проселке он затерялся среди других, и дальше проследить его не удалось. Добровольцы группами по трое прочесывали местность во всех направлениях. Они проводили день и ночь в седле, расспрашивали сотни людей. Все напрасно. Бриско и его похитители как в воду канули.

Зал Совета был на втором этаже. Его потолок напоминал опрокинутое днище корабля. Из середины свисала огромная люстра с горящими свечами. Они озаряли теплым светом большой овальный стол, за которым сидело человек двадцать мужчин и женщин. Когда Алекс с отцом вошли, беспорядочный гул разговоров смолк, и все головы повернулись к ним. Их явно ждали с нетерпением. Они уселись рядом, заняв два оставшихся свободных места.

Алекс едва дотягивался подбородком до поверхности стола, и кто-то принес толстую книгу и подложил, чтоб ему было повыше сидеть. Во главе стола на небольшом возвышении еще стояло пустое кресло покойного короля.

Алекс окинул взглядом собравшихся. Строгая сосредоточенность на их лицах произвела на него не больше впечатления, чем торжественность обстановки. С исчезновением Бриско внешний мир стал для него чем-то до странности далеким. Он больше не плакал. Он словно отрешился от всего окружающего, и ничто не могло отвлечь его от горя утраты. Казалось, он спокойно ждет, чтобы кончился кошмар. Вот он проснется, и опять начнется нормальная жизнь, настоящая жизнь, в которой Бриско будет рядом. Он скажет: «Мне такой кошмар снился, Бриско, будто тебя похитили, и ты никак не возвращался, и я был совсем один. Ой, вот страшно-то было!» И Бриско рассмеется своим заливистым смехом, и они пойдут кататься на коньках. Как раньше. Вот только пробуждения не было. Люди, двигавшиеся вокруг него, были тенями, бесполезными марионетками, поскольку не возвращали ему Бриско. Он смотрел на них равнодушно и только дивился, что страшный сон может продолжаться так долго.

Тем не менее он был рад, что первый голос, прозвучавший здесь, был голосом его дяди Кетиля. Тот сидел слева от пустого кресла короля. (По законам Малой Земли, пока на престол не вступил новый король, функции власти осуществляет Совет.) Кетиль был избран в него первым и в силу этого стал председателем.

Алексу показалось, что он изменился. Это был не тот славный добряк Кетиль, к которому он привык ластиться дома, который поднимал его, перевешивал через плечо, спускал вниз головой по спине и продергивал под расставленными ногами, заставляя сделать полный оборот, не касаясь пола. Нет, человек со скрещенными на груди руками и пристальным взглядом черных глаз, этот новый Кетиль всем своим видом, всей статью внушал уважение, как если бы место и обстоятельства раскрыли его истинную суть — суть человека, которого все слушают.

— Александер, — начал он ласково, — мы знаем, что тебе пришлось отвечать на много вопросов за эти два дня, но все же мы должны задать тебе еще несколько. Это очень, очень важно для нас, и для Бриско, и для всей нашей Малой Земли. Долго мы тебя не задержим. Ты готов?

Алекс вздрогнул. Этими немногими словами дядя возложил на него миссию, которую никто за него не исполнит. Что ж, он сделает все, что в его силах.

— Готов.

— Хорошо. Прежде всего я хотел бы, чтобы ты рассказал нам то… то, что тебе показалось, когда ты ходил на площадь посмотреть на покойного короля.

— Мне это не показалось.

— Будь по-твоему, — с некоторой заминкой согласился Кетиль, — все равно, расскажи нам, что тогда произошло.

Алекс прочистил горло. В этом зале, привычном к звучным, уверенным речам, его слабый детский голос был таким тоненьким и хрупким среди всеобщего безмолвия.

— Король, ну, то есть призрак короля, он сел на своем каменном ложе и заговорил со мной.

— Да, твой отец нам говорил. Мы бы хотели знать точно, какие именно слова произнес король. Мог бы ты их повторить?

— Ну да.

— Очень хорошо. Тогда скажи.

— Он сказал: «Берегись огня. Огня, который сжигает». Вот как он сказал. Мне еще даже смешно стало.

— Да, твой отец и об этом рассказывал. Но ты сказал ему еще кое-что, когда он за тобой пришел. Вспомни-ка.

— Не помню.

— Помнишь, Алекс. Король, когда говорил, обращался к тебе?

— А! Нет! Он думал, что говорит с Бриско.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он называл меня Бриско.

— Понятно. А ты не вывел его из заблуждения?

— Нет, потому что у меня не получалось заговорить. Губы замерзли. Он так и называл меня все время — Бриско.

На имени брата у него вдруг вырвалось короткое рыдание, вроде всхлипа, похожее на стон. У всех комок подступил к горлу, и Кетиль не сразу заговорил снова:

— Скажи мне, Алекс, король называл тебя еще как-нибудь, кроме Бриско? Я имею в виду, какими-нибудь другими словами. Вспомни хорошенько, это очень важно.

Алекс не понимал, чего ждет от него дядя.

— Нет, — сказал он, — он говорил только Бриско, больше ничего.

Кетиль подождал еще несколько секунд в надежде, что Алекс, может быть, вспомнит, но, не дождавшись ничего, продолжил:

— Ладно. А король предостерегал тебя еще от чего-нибудь, кроме огня?

— Нет. Он сказал только про огонь. Я просил его объяснить попонятнее, но он слишком устал.

— Устал?

— Да, он выглядел совсем обессилевшим. Это же естественно. Выйти из своего тела ведь очень трудно… ну, мне так кажется.

Многие члены Совета поймали себя на том, что согласно кивают, едва ли сознавая комизм ситуации. Они, политические лидеры, на важнейшем заседании Совета слушают десятилетнего мальчика, объясняющего, как трудно призраку выйти из своего тела, и что же? Они кивают без тени улыбки.

— И последнее, а потом мы тебя отпустим, — продолжил Кетиль. — Вернемся к белокурой даме из Королевской библиотеки.

Алекс весь напрягся. У него сводило живот всякий раз, как он вспоминал эту женщину. Ее нездешняя красота, ее жестокость и трагический исход этой встречи — все отзывалось в нем невыносимой горечью, а пуще всего мучительное сожаление о том, что он ничего не сделал, чтобы отвратить беду.

— Я про нее уже все рассказал… — промямлил он, надеясь, что, может, этим и обойдется.

— Да, конечно. Но я хотел бы, чтоб ты как можно подробней вспомнил один момент. После этого, даю слово, мы оставим тебя в покое.

— Ладно.

— Ты говорил, что эта дама разглядывала ваши руки, так ведь?

— Да, линии на ладонях, чтобы посмотреть, кто из нас самый везучий.

— Пожалуйста, Алекс, сделай еще одно усилие и расскажи нам, как это было.

Мальчик набрал побольше воздуха и постарался вспомнить.

— Сперва она смотрела мою руку и сказала…

— Что сказала?

Он замялся. В других обстоятельствах он, конечно, не решился бы повторить слова той женщины, но в странном сне наяву, в котором он жил последние два дня, это его почти не смущало.

— Она предсказала мне «великую, прекрасную, долгую-долгую любовь», — потупясь, тихо сказал он.

Впервые за все это время по лицам собравшихся пробежало что-то вроде улыбки.

— А Бриско? Ему она что сказала?

— Почти ничего.

— Почти ничего?

— Ну да. Потому что мы как раз подъехали к концу галереи, и потом, она что-то увидела у него на руке, что-то такое, от чего она стала прямо сама не своя, но я не знаю, что это было.

Воцарилось молчание. Бьорн Йоханссон, сидевший рядом с сыном, почувствовал, что все взгляды обратились на него. «Вот оно, — подумал он, — десять лет хранить тайну, а прошлое все равно рано или поздно настигнет…»

После похорон короля он сделал то, что почитал своим долгом в этот тревожный момент: довел до сведения своих друзей по Совету «видение» Алекса и загробное предостережение старого короля. Он был человеком разумным и уважаемым. Его выслушали и не отмахнулись, как от сумасшедшего. Не забыл он и упомянуть, что король обращался не к кому-нибудь, а именно к Бриско. И вот, всего через несколько дней Бриско был похищен той белокурой женщиной… Как тут не усмотреть связи? Оставалось открыть тайну, столь бережно хранимую до сих пор, — о появлении Бриско у них, Йоханссонов, в ту давнюю зимнюю ночь. Но он не ощущал в себе ни силы открыть ее прямо сейчас, ни права сделать это без согласия Сельмы. А главное, был Алекс — Алекс, сидящий тут, рядом, которому уже пришлось пережить более чем достаточно.

— Я тоже не знаю, — сказал он, опережая вопрос, который вертелся у всех на языке. — Не знаю. Мы с Сельмой, правда, сразу заметили кое-что на ладошке Бриско, но я, право, не представляю…

— Что вы заметили, Бьорн?

— Ну, как бы это сказать… у Бриско всю жизнь на ладони этакая метка, что ли, у основания большого пальца.

— Метка?

— Да, похожая на шрам от ожога, в виде креста.

Снова воцарилось молчание, вскоре нарушенное мягким ровным голосом одной из советниц, сидевшей через стол от них:

— Эта метка была у него с рождения?

Спохватившись, она тут же поправилась:

— Она у него с рождения?

Бьорн был в замешательстве. Никогда ему и в голову не приходило солгать в Совете — ни разу за все двенадцать лет, что он в нем состоял. Ему вспомнилась клятва, которую он приносил в этом зале в день своего посвящения. Громким голосом, стоя перед всем Советом, он обещал тогда, что не будет ни «умышленно лгать» в этих стенах, ни «умышленно утаивать то, что может затрагивать общие интересы».

— Ты слышал вопрос? — мягко, но настойчиво окликнул его Кетиль.

— Слышал, — отозвался Бьорн и решил сказать правду.

Откуда ему знать, родился Бриско с этой меткой или кто-то пометил его сразу после рождения?

— Я не знаю… — выговорил он и почувствовал, как давят на него удивленные взгляды советников. — Я… я не присутствовал при его рождении.

— Сельма-то должна знать, — сказала женщина по другую сторону стола.

— Сельма тоже не знает.