Горе мертвого короля

Мальчик пробрался прямо к матери, а она обняла его и взяла к себе на колени. Мало-помалу разговор возобновился, все говорили вполголоса. Алекс закрыл глаза. Как сквозь вату, до него доходили какие-то обрывки фраз:

— Не во время же траура… вряд ли он осмелится…

— Думаешь, у него есть хоть капля совести…

— Применит силу… рано или поздно…

— Надо собрать Совет…

— А ты как думаешь, Кетиль?

Рука матери тихонько поглаживала Алекса. Он почувствовал, что вот сейчас совсем уснет. Прежде чем погрузиться в сон, он хотел им помочь: отцу, матери, дяде, этим мужчинам и женщинам, которые вдруг показались ему такими беззащитными и испуганными. Он знал кое-что, чего не знали они, и хотел рассказать это, чтобы им помочь. Но дремота держала его в плену, обволокла коконом безмолвия. У него было ощущение, что он — как мертвый король, что у него ни на что больше нет сил.

Кто-то, скорей всего отец, подбросил в очаг полено, и огонь затрещал. Раскаленные угли, и без того красные, зардели еще ярче, как будто разозлились.

2

Ночь двух младенцев

В последующие дни в доме Йоханссонов непрерывно толокся народ. Часто оставался обедать Кетиль, а иногда и другие люди, которых Алекс никогда прежде не видел. Отец, Бьорн, чуть ли не каждый вечер уходил на какие-то собрания. Атмосфера в доме была непривычно напряженная. Алекса и Бриско держали в стороне от всего этого, но запретили отходить от дома, даже вдвоем, и только после похорон мальчики получили право на выход. Поскольку это был четверг, они отправились в Королевскую библиотеку.

Полозья двухместных саней скрипели по твердому укатанному снегу. Прижавшись друг к другу, укрытые одной полостью, мальчики смотрели, как мерно подпрыгивает впереди конский круп. Кучер стоял на запятках, держа вожжи, и направлял бег животного то легким поворотом запястья, то чмоканьем, а то и словом:

— Тихо, тихо, Буран, не балуй! Ну-ка, ну-ка, милый! Вот так, вот так…

Все кругом сверкало ослепительной белизной: дороги, крыши, заборы. Теперь сани неспешно скользили между рядами деревьев, искрящихся от инея. Алекс просто обожал эту дорогу. Он проезжал по ней десятки раз и всегда с тем же удовольствием. Отдаваться движению, тепло укрывшись, прижимаясь к Бриско, слушать песнь полозьев на снегу и спокойный голос кучера. Сперва рысью по главной улице, потом свернуть к северу, миновать дворец, обогнуть большой замерзший пруд, а дальше — шагом, вверх по серпантину, петляющему среди сосен. Вся дорога занимала минут двадцать, обратно немного меньше.

— Приехали! — объявил кучер, останавливая коня прямо перед высокой большой лестницей библиотечного крыльца.

Библиотека стояла посреди парка, словно в снежном ларце. Ее построили три века тому назад. Фундамент был каменный, а остальное здание — сплошь из бревен: лиственница, сосна, дуб. Строили ее, как строят соборы: с тем же усердием, с той же самоотверженностью, с той же бережностью.

— Да это и есть собор! — говаривал дядя Кетиль. — Хоть и без епископа, а все равно собор!

Для короля Холунда эта унаследованная от предков сокровищница, содержащая десятки тысяч редкостных и старинных книг, стала прямо-таки страстью. Он проводил в ней все свободное время, склоняясь над старинными миниатюрами или погружаясь в чтение какой-нибудь саги. Некоторые его за это корили, полагая, что лучше бы ему было заняться возведением укреплений для защиты от врагов.

— От врагов? — смеялся он. — От каких таких врагов?

На старости лет короля стал мучить ревматизм, и ему все труднее было передвигаться по библиотечным залам. А были эти залы многочисленны и обширны, и одни от других отстояли иногда очень далеко. И вот одному архитектору пришло в голову проложить для Его Величества рельсовый путь через все залы библиотеки и пустить по нему удобную тележку. Что об этом думает Его Величество?

Король Холунд был, безусловно, хорошим королем, но иногда уж очень чудаковатым.

— Да будет так, — сказал он, — но я хочу, чтобы все посетители могли пользоваться этим удобством наравне со мной. Так что разработайте соответствующий проект. Не бойтесь, если он покажется безумным! Я вас поддержу.

Архитектор прислушался к этим пожеланиям. Он разработал совершенно безумный проект невиданной системы галерей общей протяженностью более шестидесяти километров; галереи предполагалось обшить панелями и оборудовать рельсами и изящными масляными лампами, развешанными то справа, то слева на всем их протяжении. Придворным столярам была заказана «флотилия» из ста хорошеньких тележек. В каждой могло помещаться четыре пассажира — попарно друг против друга, для удобства беседы. Ведущие тросы протянули в стенах, так хорошо замаскировав их, что создавалось полное впечатление, будто тележки движутся по волшебству. На самом деле все тросы сходились в одном зале, где сменяющиеся бригады молодых парней манипулировали ими без особого труда благодаря хитроумной системе блоков. На воплощение проекта ушло несколько лет, и, к немалому удивлению скептиков, все получилось и работало безукоризненно. С тех пор библиотека стала вдвойне притягательной: жители Малой Земли и прежде любили ее, а теперь и вовсе признали лучшим местом на острове.

Мальчики откинули полость и выскочили из саней.

— Спасибо, господин Хольм, пока!

— Пока, близняшки! И не забудьте передать от меня привет госпоже Хольм.

— Нет-нет, не забудем.

Это было у них вроде игры. Господин Хольм вот уже который год каждый четверг возил их в королевскую библиотеку в санях, запряженных конем Бураном. А там их встречала госпожа Хольм со своей неизменной улыбкой. Они передавали ей привет от мужа, она благодарила, а когда через несколько часов они уходили, говорила в свой черед:

— До свидания, близняшки, и не забудьте передать от меня привет господину Хольму.

Этот ритуал никогда не нарушался.

Извозчик не спешил пускаться в обратный путь, провожая глазами мальчиков: вот они поднялись на крыльцо, вот, навалившись вдвоем, отворили тяжелую дверь и скрылись внутри. Хорошие ребята эти двое, вежливые, никогда не дуются. Он набил трубку и обернулся. Отсюда город казался спящим. Серые дымки поднимались, лениво завиваясь, и таяли в ясном небе. Снегопад прекратился еще вчера, сразу после похорон короля, как будто исполнил свою задачу — с почетом проводить умершего, не оставляя его до последней минуты. А дальше, за городом, — белый простор снегов, леса и холмы. Хольм полюбовался пейзажем и перевел испытующий взгляд на горизонт — туда, где на востоке лежало море. А еще дальше, за морем, — Большая Земля, где он никогда не бывал.

Он сказал «близняшки», их все так называли, а между тем на самом деле близнецами они не были. Знали об этом очень немногие. Сыном Сельмы был только Алекс. Зимней ночью десять лет назад она произвела его на свет — его, но не Бриско. А при каких удивительных обстоятельствах — об этом стоит рассказать.

Три часа ночи; в спальне на втором этаже в доме Йоханссонов — трое: младшая сестра Сельмы, приехавшая из провинции ей помочь, повитуха, за которой сбегали на соседнюю улицу, и она, Сельма, совсем молоденькая мать с тугим, как переполненный бурдюк, животом. Итого трое, а потом четверо — с появлением этой розовой и орущей человеческой единички, которой предстоит стать Александером Йоханссоном.

Внизу Бьорн, отец, ждет и волнуется, как волнуются в подобных случаях все отцы. Он — старший мастер в королевских столярных мастерских и не теряется ни перед какими трудностями, но тут он чувствует себя бессильным и лишним. Он слышит, как стонет, потом кричит та, кого он любит, — там, наверху, у него над головой. Перед ним туда-сюда, вверх-вниз торопливо снуют две женщины — то за горячей водой, то за полотенцами… И когда, наконец, его зовут посмотреть на сына — потому что это сын, — он взбегает по деревянной лестнице, и сердце так и рвется у него из груди. «Бьорн» означает «сильный, как медведь», но этот медведь выглядит на редкость смирным и неуклюжим, когда держит в своих широких лапищах новорожденного, который и не весит-то почти ничего. Слезы, смех, поцелуи — в общем, все, что полагается в честь рождения новой жизни. Но молодые родители еще не знают, какой невероятный сюрприз ожидает их в эту же ночь.

Едва младенец уснул у материнской груди в доме, куда вернулся покой, как во входную дверь стучат: бам, бам, бам! И так раз десять, не меньше. Бьорн идет открывать, ожидая увидеть кого-нибудь из коллег или, может быть, солдата. Чтобы стучать с такой силой, надо иметь крепкие мышцы и кулаки. Но что за диво? За дверью стоит маленькая, совсем маленькая женщина, черномазая, горбатая, вся в морщинах, стоит на морозе, всем видом выражая нетерпение. Бьорн ее знает — это старуха Брит, не то злая ведьма, не то добрая фея.

Впрочем, ее все знают. Дети боятся ее. Говорят, она питается сырыми крысами, съедает их целиком, даже с головой, но хвосты оставляет и хранит их в коробках — сотни и сотни хвостов. И для чего же? А вот для чего: она потихоньку, чтоб никто не видел, подсовывает эти хвосты тем, кому хочет навредить. Хвосты такие иссохшие, а она их так искусно прячет, что их никто никогда не находит, и на людей сыплются несчастья, а они и не знают, отчего. Однажды Бриско показалось, что он нашел один такой хвост под ларем с мукой.

— Мама! Папа! Алекс! — в панике заорал он. — Крысиный хвост колдуньи Брит! Крысиный хвост колдуньи Брит!

Но это оказался просто завалявшийся пыльный обрывок шерстяной нитки. Много тогда было смеху, и забавный случай стал достоянием всего околотка. Когда Алексу вздумается доводить брата, он передразнивает его, пища карикатурно жалобным голоском: «Мамочка, спаси, помоги! Крысиный хвост колдуньи Брит!» Тогда Бриско в притворной ярости бросается на него, и начинается веселая потасовка. Братья даже решили, что если когда-нибудь один из них окажется в опасности, он скажет: «Крысиный хвост колдуньи Брит!» — как пароль, как тайный знак, понятный только им двоим, — и тогда другой придет ему на помощь, жизни не пожалеет, и ничто его не остановит. Они дали клятву — клятву на жизнь и на смерть, и оба плюнули на землю и смешали плевки палкой.

Еще говорят, что Брит может в любой мороз ночи напролет проводить под открытым небом и даже насморка не подхватить: явное доказательство того, что изнутри ее согревает адское пламя. По той же причине она может пройти босиком по раскаленным углям и не обжечься — ясное дело, потому, что ей к этому не привыкать.

Это что касается дурной славы. Но если кто-то нуждается в ее помощи, она тоже не отказывает и никакой платы за это не берет. Может, например, обегать все ланды, обдирая руки и ноги, чтоб отыскать в почти недоступной глубине какого-нибудь оврага известную только ей траву, чтобы вылечить больного ребенка, унять жар, прекратить кашель или заживить рану.

— Бьорн, впусти-ка меня х-с-с… х-с-с… скорей!

Она держит на руках еще одного новорожденного младенца, завернутого в одеяло, такого же горластого и голодного, как и первый, с одной только разницей: этот уже обжился на белом свете. Бьорн, разумеется, впускает ее. На улице мороз градусов пятнадцать.

— Ему всего сутки… голодный, х-с-с… х-с-с… — говорит старуха.

При каждом вдохе она издает странный звук, похожий на свист ледяного ветра над равниной: х-с-с… х-с-с… Это невозможно воспроизвести, а звучит довольно жутко. Возможно, с этим присвистом проходит воздух в дыры между ее зубами.

— Мать у нее умерла родами… кровью истекла… х-с-с… х-с-с… пускай Сельма его возьмет… потом другую кормилицу найдем… всего несколько дней… пускай покормит, х-с-с… х-с-с… я-то не могу, титьки у меня как сухие сливы, х-с-с… х-с-с… понимаешь?

Он понимает, и Сельма тоже не видит причин для отказа. Если она может помочь… и если это всего на несколько дней… Ребенка относят к ней. Он красивый и крепенький. На его левой ладошке у основания большого пальца отчетливо виден немного выпуклый крест, буроватый, словно выжженный. Да какая разница! Молока у Сельмы больше чем достаточно, и она дает ребенку грудь. Он сосет взахлеб, а через четверть часа оба младенца уже спят рядышком, словно детеныши из одного выводка. В первый раз они мостятся друг к дружке, бок о бок, плечом к плечу — в первый, но отнюдь не в последний.

Потому что никакая другая кормилица так и не появляется, ни через несколько дней, ни вообще, и никто не предъявляет прав на ребенка. И Брит больше не показывается.

Уходя в ту ночь, она обернулась с порога, уставилась Бьорну в глаза своими маленькими выцветшими глазками и прошептала:

— Не надо никому про него рассказывать х-с-с… х-с-с… это может принести ребенку несчастье… мой вам совет — помалкивать… а пока говорите всем х-с-с… х-с-с… что Сельма родила двойню, да и все… живот-то у ней вон какой большой был… А то не было б мальчонке беды, я уж говорила тебе это, Бьорн…

— Как его зовут? — спросил он вслед удаляющейся во тьму Брит.

Не оборачиваясь, колдунья развела руками в знак неведения и скрылась из виду.

И вот, пусть Йоханссоны и не верят во всякие такие глупости, они говорят себе, что лучше не рисковать — ребенок, как-никак! — и держат язык за зубами. Сестра и повитуха тоже обещают молчать. Что касается имени, то, пока ждали ребенка, они долго колебались, назвать его (если будет мальчик) Александером или Бриско. Александер уже есть, значит, пусть будет Бриско.

Они растут вместе, как братья-близнецы, которыми они не родились, но тем не менее оказались — в общем-то, это все равно. Они одного роста и могут не задумываться, где чья одежда. Если у дверей висит два плаща, первый, кому понадобится, берет первый попавшийся, вот и все. Второй берет оставшийся. То же и со штанами, башмаками, шапками. Оба едят ту же еду, пьют то же молоко, одновременно подхватывают те же болезни, от которых одновременно же выздоравливают. Обоих ругают за те же проказы, обоих хвалят, когда есть за что. Не одну тысячу часов играют они вместе, и не устают друг от друга, и никогда не ссорятся. Александер превращается в Алекса, потому что это короче и лучше звучит. Бриско остается Бриско.

Годы идут, и Сельма раз десять чуть не открывает Бриско правду. Как-никак, он имеет право знать, и объяснить это не так уж трудно:

— Послушай, Бриско. Ты уже большой, семь лет — это сознательный возраст, и я должна сказать тебе вот что: я тебе, конечно, мать, была, и есть, и буду всегда, но, видишь ли, когда ты родился, твоя настоящая мать, я имею в виду, женщина, которая… Нет, не годится.

— Послушай, Бриско, ты уже многое понимаешь, восемь лет, как-никак, так вот знай: ты не появился у меня из живота, как Алекс. Тебя мне принесли совсем маленького, потому что… Нет, так тоже не годится.

— Бриско, сейчас, когда тебе исполнилось десять, я хочу сказать тебе одну вещь: для матери важнее всего не то, что она родила ребенка, то есть это, конечно, важно, но важнее всего все, что она… все, что он… что они вместе…

Нет, решительно не годится. Ни один вариант не годится. Она боится, что он поглядит на нее растерянно и разрыдается:

— Значит, у меня нет мамы…

Еще больше она боится вспышки гнева:

— Зачем ты мне это сказала? Я этого не знал — и пусть бы не знал! Мне было хорошо! А какая мне радость от того, что я теперь знаю?

Так что она молчит.

Мало того: она никогда не забывает зловещего предупреждения колдуньи Брит: «Это может принести ребенку несчастье». Так сказала старуха, и еще повторила: «Не было б мальчонке беды». До сих пор ему сопутствовало счастье. Может, именно потому, что они молчали? Вот и не верь в такие вещи…

Еще один ее неотвязный страх — что когда-нибудь кто-нибудь, желая зла Бриско — из-за пустого спора, из-за любой ерунды — бросит ему в лицо жестокое оскорбление:

— Эй, Бриско! А ты ведь Сельме не сын, ты незнамо чей ублюдок! Не знал? Вот теперь знай! Ублюдок, ублюдок, незнамо чей ублюдок! Поди-ка спроси у ней, спроси у своей мамочки! И погляди, как ее перекосит, когда ты спросишь! И увидишь, правду ли я говорю!

Но пока никто еще не желал Бриско зла. Да и как можно желать зла такому милому мальчику? Да и людей, посвященных в тайну, раз, два и обчелся. Есть, само собой, она, Сельма. Есть ее сестра. Есть Бьорн. Есть повитуха. Так чего же бояться? Из этих никто не проговорится. Однако ей ли не знать, что она сама себя обманывает, убаюкивая свои тревоги, потому что есть, обязательно есть еще люди, которые знают. И прежде всего — колдунья Брит, которая делает вид, что ничего никогда не было.

Сельма как-то раз попробовала ее расспросить, но старуха развернулась и пошла прочь, не проронив в ответ ни слова, даже своего х-с-с… х-с-с… А ведь есть и другие, кто знает. Ребенок ведь не с неба свалился. Сельме часто снится один и тот же кошмар: три всадника, одетых в черное, стучатся в дверь и говорят ей: «Спасибо, Сельма, что позаботилась о ребенке, но он не твой, и ты это знаешь. Нас прислали забрать его обратно. Отдавай-ка мальчика, да без фокусов».

Она просыпается в холодном поту, кидается к кровати Бриско и плачет, и гладит руку спящего ребенка.

— Сыночек мой, — говорит она. — Мальчик мой родной…

Потому что теперь это ее мальчик, точно такой же, как другой, да, такой же родной. Она не подозревает, что беда и впрямь случится, но совсем не похожая на ее кошмар. И что беда эта совсем близко.

3

Скачи за луной… на смерти верхом…

Александер и Бриско проследовали через величественный холл Королевской библиотеки. Они казались совсем крохотными в этом огромном зале с высоким сводчатым потолком. На экспозиционных стеллажах красовались тысячи всевозможных книг. Приятно пахло деревом, кожей, бумагой. Как ни соблазнительно было побежать наперегонки к длинному столу, за которым с тремя другими дамами восседала госпожа Хольм, мальчики от этого удержались. Госпожа Хольм ждала, когда они подойдут, похожая на сову в своих очках с толстыми стеклами.

— Вам привет от господина Хольма! — еще не дойдя до нее, не утерпел Бриско.

— Да что вы говорите! Вот спасибо! — отвечала она, по мере сил сохраняя серьезность. — Как он поживает, надеюсь, хорошо?

— Превосходно! — заверил Алекс. — Сегодня утром вид у него был, по-моему, прямо цветущий!

Она рассмеялась. Ей тоже никогда не надоедала эта незатейливая игра. Они поболтали еще немного, потом стали подходить новые посетители, и пришлось закругляться.

— Так куда вы сегодня, ребятки?

— К «Сожжению Ньяля»! — в один голос ответили они.

— Опять! Да вы его наизусть знаете!

— Ну и что, хотим перечитать. Да и по дороге кое-где задержимся.

— Хорошо. Что ж, дорогу вы знаете: тележка 47, сойдете в зале Дымов, оттуда — тележка 47-В до конца. Счастливого пути! И если будут какие-то проблемы, не забудьте…

— …про красную ручку! — договорил за нее Бриско. — Знаем, знаем!

Читать и перечитывать «Сагу о Ньяле» они любили, безусловно, из-за того, что в ней переплеталось столько удивительных и таких живых историй, — но не только. Еще и из-за того, что маршрут, ведущий к этой книге, был самым интересным во всей библиотеке.

— Пока! — весело попрощались они и пошли дальше.

Госпожа Хольм, как перед этим ее муж, проводила их растроганным взглядом и вскоре о них забыла.

Мальчики направились туда, где на большой вывеске из некрашеного дерева разноцветными буквами было написано: «ОТПРАВЛЕНИЕ». За ней возвышалась стена, состоящая из сотни боксов, расположенных рядами в несколько этажей. В большинстве боксов стояли в ожидании пассажиров тележки. К тележке под номером 47 надо было подняться по боковой лестнице и пройти по подвесному мостику — вполне безопасному, с надежными перилами. Они уселись бок о бок на пухлое сиденье, очень довольные, что попутчиков у них не оказалось.

Они сняли плащи и положили их себе на колени. Бриско вольготно вытянул ноги и закинул руку на плечи Алексу. Другой рукой он поглаживал полированное дерево бортика. Вряд ли кому-нибудь удалось бы найти хоть одну занозу во всей библиотеке.

— Давай ты, Алекс! Стартуй!

У них над головами висели два витых шнура, каждый с шариком на конце. Алекс дернул за желтый. Не прошло и полминуты, как в стене открылись двустворчатые ворота, и тележка покатилась вниз по пологой галерее, освещенной висящими через каждые десять метров масляными лампами. Так они ехали несколько минут, потом дорога повернула вправо и пошла на подъем. Теперь тележку, казалось, тянула какая-то невидимая и неслышная сила.

Дальше потянулся ровный участок, без подъемов и спусков, и вот они выехали в зал Дымов. Этот зал представлял собой череду небольших каменных бассейнов с голубоватой водой, над которой колыхалась легкая дымка. Человек десять мужчин и женщин в длинных купальных рубахах сидели в них по шею в воде.

— Окунемся? — предложил Алекс.

Они обожали купаться в этой упоительно горячей воде, поступающей из недр земли. Иногда даже специально приходили в библиотеку, чтоб понежиться часок в одном из бассейнов.

— Некогда! — возразил Бриско. — Пошли на 47-В!

Они выпрыгнули из своей тележки и пересели в другую, конечной остановкой которой была комната Саг. Дорога туда несколько сотен метров шла более или менее ровно, а потом резко переходила в такой крутой спуск, что пассажиры словно ныряли в бездну и в последующие несколько секунд испытывали полное ощущение свободного падения. Скатываясь вниз, мальчики, как всегда в этом месте, уцепились друг за друга, вопя от ужаса и восторга. Взрослых этот этап пути не особенно радовал, но дети так его любили, что в конце концов горку оставили как есть.

Вскоре они прибыли в следующий зал, стены которого сплошь состояли из стеллажей с книгами. Человек десять читали, расположившись в стоящих там и сям креслах. Кучка ребятишек, сидя на скамеечках, слушала сказочника, который, стоя перед ними, читал вслух. Он драпировался в широкий плащ, а торчащая дыбом седая шевелюра придавала ему вид безумного ученого.

— Остановимся, послушаем? — предложил Бриско.

— Ладно, — согласился Алекс.