Тем же бесцветным голосом Федор Федорович произнес:

– Он вам скажет, что сможет договориться... Если вы согласитесь обменять инфокаровскую долю в СНК на долги Заводу, то все уладится.

– Теперь понял? – Платон снова повернулся к Ларри. – Кто владеет СНК, тот владеет Заводом. Реально владеет! И мы, с нашими разборками, им в качестве совладельцев совсем не нужны.

– И сколько же этот человек с нас запросит за то, что он спишет долги? – задумчиво промурлыкал Ларри, выпустив, одно за другим, три синих кольца дыма.

– Откуда я знаю?! Тысяч сто. А вы как думаете, Федор Федорович?

Федор Федорович отошел от окна, встал напротив Ларри, помолчал немного, потом поднял голову.

– Может так случиться, что и ничего не попросит, – сказал он. – Может такое быть, Ларри Георгиевич?

Ларри посмотрел в глаза Федору Федоровичу – словно тонкая огненная ниточка на мгновение натянулась между ними и сразу же погасла.

– Может такое быть, Федор Федорович, – ласково сказал он. – Вполне такое может быть.

– Вы про что это? – нетерпеливо спросил Платон. – Я вот о чем сейчас думаю. Они ведь могли по-нормальному... Прилетел бы кто-нибудь сюда... А они... Не по-людски. Короче, Они с нами, как не знаю с кем. И мы тоже так будем. Я предлагаю сделать вот что. Долги заплатить, и немедленно. Но так, чтобы живых денег они никогда не увидели.

– Интересно, – пробормотал Ларри, продолжая о чем-то думать. – Очень интересно. Деньги отдать. Но так, чтобы не отдать. Слушай, это как же?

– Я потом скажу. – Бурлившая внутри Платона энергия будто погасла, он широко зевнул и потер лоб. – Давайте допьем и будем расходиться. Завтра вылетайте обратно. А на следующей неделе я позвоню и скажу, что надо делать.

Уже от двери он повернулся и сказал:

– Ларри, слушай, у меня к тебе просьба... Ты этого... благодетеля... когда он заявится... ты его сразу не отшивай, ты его поманежь. Пусть походит. Бумаги готовь, документы... Пусть они думают, что мы лапки подняли...

– Уж как-нибудь, – недовольно пробормотал Ларри. – А то я сам до этого не додумаюсь. Обязательно просить надо?

– Я не об этом. Просьба в другом. Когда рассчитаемся, а он еще не будет знать и придет в последний раз, возьми его за шиворот, выведи на лестницу и дай ему ботинком в жопу. Как следует. Чтобы до входной двери летел. Обещаешь?

Ларри снова поймал взгляд Федора Федоровича и кивнул:

– Обещаю. Будет лететь.

Круг

Платона, будто состоявшего из одних только острых углов и зигзагов, геометрический образ круга всегда пленял своим законченным совершенством. Он видел в круге альфу и омегу всего сущего, змею, пожирающую собственный хвост, сплющенную спираль мирового развития, незримую границу воздушной волны в первые секунды после взрыва. Самые удачные его идеи неизменно были связаны с кругом: "Мельница" на заре инфокаровского бизнеса, когда ничего не созидающие веники лениво перемещались по кругу, принося фантастические дивиденды; хитроумные расчеты с таможней времен работы с льготниками...

И сейчас, когда совершалось покушение на святая святых, на проект, которому он посвятил столько времени и сил, на уже реально ощущаемую им власть над Заводом, Платон снова вернулся к идее круга, черпая в ней вдохновение.

Формально говоря, при перемещении по замкнутому контуру не совершается работа. Не расходуется энергия. Не выделяется тепло. Не растут огурцы и не воздвигаются дома. Из всех видов движения этот – самый бессмысленный. Из всех теоретических моделей эта – самая плодотворная.

Завод не зря считался флагманом отечественной экономики, хотя и существовал не благодаря, а вопреки всем постулатам экономического развития. Его не интересовали ни законы рынка, ни предпочтения потребителей, Завод слишком долго сам был законотворцем и диктатором, чтобы вот так просто, в одночасье, измениться в эпоху рынка и нарождающегося либерализма. Белые телефоны, соединявшие в прежние времена заводскую верхушку со Старой площадью, Госпланом и Совмином, никуда не делись, они остались, сменились лишь собеседники на том конце провода. Да и то не все.

Что? Налоговая инспекция возникает? Николай, у нас проблемы с налоговой? Так... так... Ну вот что. Не умеешь решать вопросы, пошел на фиг с Завода. Понял меня?.. Иван Иванович, это я, здравия желаю... Как семья?.. Как там у вас обстановочка?.. Что вообще слышно? Тут у меня вопросик есть. Твои обнаглели совсем, лезут с проверкой, грозятся счета заблокировать Ты же понимаешь, сколько на Заводе народу, да смежники, то-се... Рабочий класс нельзя обижать... Ты скажи своим, чтобы угомонились... Заплачу, конечно... В следующем квартале начну платить... Есть... Есть... Привет семье... Николай, пошли ты этих инспекторов сами знают куда и распорядись на проходной, чтобы больше не пускали... Решил я все... Работать надо, мил человек, работать...

И налоговики, на которых безжалостно давили и из центра, и из местной администрации, быстро понимали свое место и разве только в ногах не валялись, вымаливая хоть что-то, когда на улицы в очередной раз выкатывались толпы осатаневших пенсионеров и бюджетников и исполнительная власть, доведенная постоянными неплатежами до полного психоза, начинала метать громы и молнии.

Хоть что-то дайте! Хоть немножко! Хоть часть! Задницу прикрыть! Ведь выгонят же с работы, ей-богу выгонят!

Что-то, конечно, подкидывали. В местный бюджет старались платить побольше – все же свои. В федеральный – поменьше: Москва далеко. Во всякие фонды – да гори они огнем! Туда сколько ни плати, все равно непонятно, куда оно девается.

Пенсионному фонду Завод должен был какие-то уж совершенно немыслимые деньги. Завод считался – да и на самом деле был – градообразующим предприятием, в городе на нем работал каждый пятый. А если считать по семьям, то каждая вторая семья так или иначе кормилась вокруг Завода. Но как ни крути, а три четверти денег, уплаченных в Пенсионный фонд, из города уходили в область, но и там не задерживались – прямиком перекачивались в Москву. И так уж повелось, что четверть положенного Завод более или менее исправно отстегивал, а остальное – извини-подвинься. Неизвестно кого кормить – дураков нет. Одно время инстанции пытались наезжать, но белые телефоны исправно отрабатывали свое. Десяток-другой машин отгрузишь, куда скажут, – и все путем. Местный налоговый босс уже перестал трястись за свое кресло – удрученно вздыхая, он лишь сочинял и ежеквартально подписывал с заводским начальством сводку взаиморасчетов, в которой суммы долгов росли выше неба, да составлял очередной график погашения, зная, что он никогда не исполнится, как ни разу не исполнились все предыдущие.

Пожалуйста, заплатите налоги

...На банкете после ежегодного собрания трудового коллектива налоговый босс, приглашенный наравне с иным начальством, дождался, когда произнесут официальные тосты, когда наступит долгожданная расслабуха, и затем, скромно подойдя к директору, промямлил:

– Тут дело такое... Задолженность... Поговорить бы надо...

– Господи, – расстроился директор. – Нашел время! Завтра приходи.

– У меня есть одна идея, – не отставал налоговик. – Я тут в газете прочел. Можно весь долг погасить сразу. Или частями. Как скажете. Главное, что без денег...

– Без денег? – директор заинтересовался. – Это как же?

– Выдайте мне векселя. Хотите – на всю сумму. Хотите – на часть. Я их приму в оплату долга. И пусть лежат. Вам это не будет ничего стоить, а у меня... ну, дыра-то... она и прикроется...

– Ага! – иронично сказал директор. – А больше ты ничего не хочешь? Я тебе векселя, ты их завтра продашь, а послезавтра ко мне судебный исполнитель придет. Умнее ничего не мог придумать?

– Да кто ж к вам придет? – налоговик даже расхохотался. – Кто же к вам сунется? А и попадет этот вексель к кому-нибудь, так что? Учтете его за десять процентов, да с выплатой в рублях, да без интереса, да в течение пяти лет. Впрочем, что я вам рассказываю? Вы же с поставщиками так и рассчитываетесь. Разве нет?

Директор призадумался. Налоговик говорил правду. И хотя на Пенсионный фонд директор давно махнул рукой, но что-то все-таки внутри поднывало: не может ведь эта лафа длиться вечно, когда-нибудь да обломится. Может, и вправду лучше рассчитаться одним махом? Здесь все же не шутка – бюджет! налоговое законодательство! – а с векселями свой брат производственник или коммерсант придет, с ними понятно, как разговаривать.

И директор принял решение.

– Заходи завтра. В десять, – сказал он. – Потолкуем. Назавтра договорились так. Заводские финансисты подсказали директору, что долго держать векселя в Пенсионном фонде негоже – долг он и в Африке долг. Правильно будет, если налоговик от этих векселей избавится – и чем быстрее, тем лучше. Хотелось бы, конечно, знать, кому он их будет продавать.

– А у меня есть еще одна идея, – неожиданно сказал налоговик. – Я векселя вообще продавать не буду. Я их вложу.

– Куда ты их вложишь, дурья башка? – ласково поинтересовался директор. – Это тебе ваучер, что ли?

– Найду куда, – загадочно сказал налоговик. – В прибыльные предприятия. В уставный капитал. А дивидендами потом долг покрою. Вот так. Вот таким вот мягким шанкром.

– Ну-ну! А потом твои предприятия ко мне с векселями припрутся?

– А я не в любое вкладывать буду, – не сдавался налоговик. – Я буду только в такое вкладывать, где ваше участие есть. Где у вас доля. Списочек дадите?

Директор только руками развел.

– Ну шельма! Ну здоров ты, братец! Эй! Дайте ему полный перечень наших "дочек"! Пусть работает. Но смотри, ежели хоть один вексель на сторону уйдет, отвезу в лес – и голым задом на муравейник! Когда налоговик уже уходил, директор окликнул его:

– Закончишь эту историю, бросай все, иди к нам на Завод. Хватит тебе в мытарях маяться. Найду тебе место. И с зарплатой не обижу. Будешь доволен.

Сделка века

– Так, – сказал Платон, не дослушав до конца, – все это никуда не годится, ни к черту не годится...

– Почему? – обиделся Ларри.

– Потому что очень медленно. Ты не понимаешь... У нас осталось тридцать два дня. Ты это понимаешь?

– Успеем.

– Ни хрена не успеем! Мы уже опаздываем. Ты письма разослал? Ларри начал злиться.

– Я только что вернулся. Меня неделю не было. Когда я их должен был рассылать?

– Не знаю! Мне плевать! Всё, хватит с меня! Сегодня же вылетаю...

– Погоди, – закричал Ларри в трубку, окончательно рассвирепев. – Ты что, совсем рехнулся? Заболел, что ли? Куда ты собрался вылетать? Забыл уже, как мы тебя вытаскивали? Говори быстро, что надо делать, и не зли меня. Идиот!

– Сам идиот! Кретин!

В трубке наступило молчание. Оба тяжело дышали.

– Ладно, – миролюбиво сказал Ларри. – Покричали – и будет. Говори, что делать.

– Значит, так. – Платон тоже сбавил тон. – Прости, пожалуйста. Я тут весь на нервах. Не знаю даже... В общем, слушай. Срочно рассылай всем нашим акционерам письма. Надо бы, конечно, по-другому, но сейчас уже не успеем. У тебя сколько процентов в "Инфокаре"?

– Два.

– Так. И у меня шесть. Два да шесть... Класс! Сделай письмо только от меня. Мария изобразит подпись. Письмо такое будет – я хочу продать все свои акции, все шесть процентов. И предлагаю акционерам купить. Цену такую поставь...

– Шестьдесят миллионов?

– Да ты что! Они сразу сообразят! Поставь так: один процент – сто тысяч. Всего шестьсот тысяч. Этого должно хватить. Ну как?

– Здорово, – искренне сказал Ларри. – Здорово. Знаешь что?

– Что?

– Давай по сто пятьдесят поставим. Всего будет девятьсот штук. Мне шестерки в итоговой сумме не нравятся. Могут связать с нашим долгом.

– Все! Договорились! По сто пятьдесят. Ладно Теперь расскажи. Что там у нас?

А у нас в квартире газ. Как Платон и предсказывал, началась кампания в прессе.

Она стартовала в заводской многотиражке с письма, как водится, рабочего малярного цеха, потом была подхвачена местной прессой, дружно, как лесной пожар, прошла по области и перекинулась в центральную печать. "Инфокар"! Приют бандитов и мошенников! Фотографии роскошных иномарок и интерьеров клуба. Фотографии Платона. Анфас и в профиль. С подсветкой снизу, отчего его лицо приобретало зловеще-потусторонний вид. Австрийский полицейский с автоматом наперевес на фоне разбитой машины Терьяна. Разнесенная очередями стеклянная дверь "Балчуга" и скорчившаяся фигура Пети Кирсанова. Снимок танка, расстрелявшего полковника Беленького. Сгоревший дом на Оке. Обведенный мелом абрис на асфальте во дворе дома на Кутузовском. Лицо Марка Цейтлина, белое, вытянувшееся, с черной дыркой точно в центре залитого кровью лба. Астрономические цифры долгов перед Заводом. Интервью с директором – осторожное, дипломатичное – да, есть долги, да, страна катится в пропасть, только реальная экономика, только производство, мы не дадим загубить гигант отечественной индустрии, мы предъявим векселя день в день. Да, это мы, в том числе, создавали "Инфокар". Да, мы возлагали на него определенные надежды. Но не мы для него, а он для нас. И мы будем непреклонны. Как с СНК? Мы понимаем всю трудность положения. Сейчас, когда "Инфокар" явно не в состоянии исполнять свои обязательства, мы примем всю ответственность за СНК на себя. Деньги вкладчиков будут в полной безопасности.

Не бойся друзей...

– Ну вот, – сказал Платон. – Вот он и проговорился. Ответственность на себя возьмет. Ларри...

– Да?

– Я тебя прошу... Не надо... Ладно? Они свою шкуру спасают. Это ведь мы знаем, что выкрутимся. А они – нет... Ладно? Слушай...

– Что?

– Благодетель был?

– Нет еще. Рано. Я так думаю – вот-вот должен быть.

– Скажешь – кто?

– Скажу, – ответил Ларри после долгой паузы. – Потом скажу. Знаешь что?

– Что?

– Я думаю – ты его не знаешь.

– Да?

– Угу.

– Ну ладно. Обнимаю тебя.

Эф-Эф уходит

Федор Федорович и так был нечастым гостем на Метростроевской, а после закрытия центрального офиса вообще перестал там появляться. Тем неожиданнее было для Ленки, когда, выскочив из бывшего сысоевского кабинета, она увидела Федора Федоровича – он незаметно сидел в кресле под запылившейся пальмой. За последние недели Эф-Эф сильно похудел, даже как-то сдал, и на обычно гладком, даже зимой загорелом лице его отчетливо выступили глубокие морщины.

Федор Федорович сидел, повесив голову, и смотрел в пол. Ленка оглянулась на захлопнувшуюся дверь, подошла и осторожно положила руку ему на плечо.

– Что-то случилось?

Эф-Эф поднял глаза, посмотрел на Ленку и потерся щекой о ее руку. Щека была холодной и небритой. Потом снова молча уставился в пол.

Ленка присела перед ним на корточки.

– Ты... вы себя плохо чувствуете? Принести что-нибудь?

– Нет, – через силу сказал Федор Федорович. – Я Ларри жду. Просто чуть раньше пришел.

– Но все-таки? Что случилось?

Федор Федорович тоже покосился на дверь.

– Говорю же – ничего. Не дергайся. И встань, а то Мария выглянет – неловко будет. Мы же договаривались – не афишировать.

– Ты мне можешь сказать?

– Я и говорю – ничего не случилось. Просто я собрался уходить. Вот решил поговорить с Ларри. Сама понимаешь – это непросто. Все же столько лет...

– И когда же ты это решил? Федор Федорович пожал плечами.

– Неделю назад... дней десять.