Помоги проекту - поделись книгой:
А вот капитан не разочаровал ничуть. Конечно, какой-нибудь писатель настоящего морского волка представил бы несколько иначе — с холодными глазами, шкиперской бородкой и неизменной трубкой в зубах — даже если бы для этого пришлось пойти против истины. Глаза у Гусарова были умные и цепкие, никакой бороды и трубки не наблюдалось. Тем не менее, почему-то сразу же становилось ясно, что репутацией одного из лучших капитанов Тихоокеанского флота он обладает отнюдь не случайно.
Я слышал, что иностранцы называют капитана на корабле "первым после бога". Ну, на вопрос о существовании бога марксизм-ленинизм отвечает вполне однозначно, а вот что касается капитана… Словом, было ясно, что лодка, экипаж — и, коли уж на то пошло, мы с Вейхштейном — на время похода оказались в надежных руках.
Честно говоря, когда я это понял, настроение у меня немного поднялось.
Наверное, мои мысли отражались на лице, потому что Гусаров вдруг едва заметно улыбнулся.
— Сейчас матросы будут, помогут все погрузить.
Возможно, это стало бы началом товарищеских отношений с капитаном, если бы я не брякнул:
— А я слышал, что раньше, в Первую Мировую, подводные лодки "жестяными головастиками" называли.
Капитан мгновенно нахмурился, и в глазах его мелькнуло не слишком-то тщательно скрываемое презрение моряка к совершенно сухопутному человеку — как будто ярлык ко лбу мне припечатал: "болван первой категории".
Признаться, в этот момент я был с ним совершенно согласен.
— Раньше — называли, — жестко сказал капитан. — Сейчас такие дураки перевелись.
Я попытался было раскрыть рот, но Гусаров отчеканил:
— На загрузку у вас час, не больше. И желательно сложить все так, чтобы потом перекладывать не пришлось.
Он развернулся и ушел, грохоча каблуками по трапу.
Через пару минут, бормоча под нос про "сухопутных, не умеющих держать язык за зубами" подошел уже знакомый мне инженер Глушко, и десятка полтора матросов в бушлатах.
— Твое? — Глушко указал на трехтонку, кузов которой был забит ящиками, коробками и канистрами.
Я кивнул.
Опять зарядил дождик — противный, мелкий.
Суматошные дни, переполненные беготней и треволнениями — во всяком случае, для меня, ибо Вейхштейн управился на зависть быстро — пролетели стремительно.
И вот — последнее утро.
Вроде все как обычно — тот же барак, та же койка, и даже за окном все то же серое небо…
Но что-то уже иначе.
Сегодня мы уходим.
Правда, вчерашний банкет несколько подпортил суровую торжественность момента.
И особенно меня, конечно же, подкосил выверт Вейхштейна. Это ж надо — до такого состояния наковыряться! Конечно, там практически все пили, но чтобы так… Словом, даже мне не по себе было — как будто это я напился, а не лейтенант. Ну то есть уже капитан. Хотя, похоже, ему и самому не по себе. Думает даже, что наблевал где-нибудь. На самом деле, конечно, ничего такого не было — но вот черта с два я ему об этом скажу. Пусть себя потиранит немножко. Авось в следующий раз умнее будет.
— Больше такого не повторится! — заверил Вейхштейн, и покачнулся.
Хорошо бы…
— Да уж точно. На лодке водку жрать не дадут.
Хотя кто их знает, этих подводников. Я бы, честное слово, и на берегу ее не давал — людям же в море, на ответственейшее задание, а им эту гадость пить позволяют…
Вейхштейн между тем начал натягивать форменные штаны. Этого еще не хватало! И так опаздываем, а он с барахлом возится…
— Чего ты форму одеваешь, дурень! Вот же лежит, приготовлено!
Надеюсь, рявкнул я довольно грозно. Меня, кстати, немного коробила необходимость облачаться в союзническую одежду — странная она какая-то, непривычная, хотя, как ни крути, весьма удобная. Впрочем, стоит ли нос воротить? Особенно если уж плывем мы на американскую базу…
Последняя проверка.
Последний завтрак на суше.
Последние напутствия.
И вот мы уже на лодке, в Петропавловске-на-Камчатке.
На пирсе стояла маленькая группа провожающих — Андреев, Варшавский, несколько моряков в высоких чинах.
Мы на мостике — командир лодки Гусаров, военком Смышляков, и мы с Вейхштейном.
Корпус мелко завибрировал, вода за кормой взбурлила, и лодка начала медленно отходить от пирса.
Полоска воды между лодкой и пирсом становилась все шире — темная, в маслянистых разводах вода волновалась, бурлила, обрастала пеной, в маленьких водоворотах кружились какие-то щепки и веточки.
Через некоторое время вслед за нами двинулась еще одна лодка — Л-15.
На часах было 8.30.
На календаре — 25 сентября 1942 года.
Вскоре лодки вышли из бухты.
Сигнальщик на берегу что-то просемафорил нам флажками.
"Счастливого плавания", прочитал капитан Гусаров.
— Ответить.
Матрос несколько раз взмахнул флажками.
"Благодарю".
Режа носом мелкую волну, распуская по сторонам увенчанные белой пеной "усы", лодка набирала ход.
— Можно спускаться, — сказал Гусаров.
Вейхштейн кивнул, и через несколько секунд скрылся в люке — слышно было, как стучат подошвы башмаков по лесенке.
— А можно еще посмотреть? — спросил я.
Гусаров пожал плечами: "можно", и тоже скрылся в люке.
Берег за кормой затягивала туманная дымка.
Лодки шли курсом на северо-восток.
ЧАСТЬ II
— Левее чуть-чуть… Видишь?
Я направил бинокль на точку, куда указывал вахтенный.
— Ого! Да их тут сотни!
— Если не тысячи, — усмехнулся Данилов.
Берег острова буквально кишел животными. Серые, черные, коричневые тела — то ли котики, то ли тюлени, а может, и те, и другие — неуклюже перемещались в самых разных направлениях. Местами они покрывали землю сплошным ковром, и казалось, что из темно-зеленого моря на усыпанный влажной галькой берег выплеснулась еще одна волна — живая, колышущаяся, дышащая. А скалы были словно одеты в белое — на них гнездилось просто непредставимое количество птиц. Я представил, какой шум и гвалт стоит сейчас на острове, и потряс головой — непостижимо!
— Каждый раз как вижу, аж сердце сжимается, — сказал Степан.
— Почему? — я удивленно повернулся к вахтенному.
— Ну как же… Такое богатство! А цари глупые отдали все это американцам с Аляской вместе — и ведь за гроши отдали. Потом спустили все на фрейлин да дворцы свои…, — Данилов в сердцах махнул рукой. — Простые люди мучались, открывали, в такую даль плыли, чтобы земли присоединить, а они… дураки они были, при царском-то режиме. Одно слово — эксплуататоры…
Данилов — забавный малый. Здоровенный, косая сажень в плечах, он был на редкость мягок и добродушен. Даже когда по время погрузки "моего" снаряжения тяжеленный ящик с инструментами упал ему на ногу, он не чертыхнулся, а только руками развел — мол, во как бывает, аккуратнее надо. Потом весь день заметно хромал.
Мы как-то быстро нашли с ним общий язык. До войны Данилов две навигации ходил в северных морях, поэтому ему было о чем рассказать, да и на лодке он чувствовал себя как дома, следовательно, был человеком не только интересным, но и полезным.
Вот сейчас он, одетый в громоздкий черный дождевик, широко расставив ноги, обозревал в бинокль морские просторы, высматривая угрозу. И в его исполненной скрытой силы и уверенности позе, в самом его силуэте угадывались поколения простых русских людей, спокойных, сильных и незлобивых. Тех, которые испокон веков шли в далекие пределы, и открывали новые земли и неизвестные народы, приводя их под скипетр русских царей. Приводили — вот парадокс! — под скипетр тех самых царей, от произвола которых они и срывались с насиженных мест, отправляясь в неизвестность. Такие люди в древности шли путем "из варяг в греки", вместе с Ермаком перевалили через Камень[5] и покорили Сибирь, на поморских кочах с Дежневым пробивались сквозь штормы северных морей… И пусть цари в конечном итоге и впрямь оказались дураками, думал я, но главная наша сила — именно в таких людях, как Данилов.
Особенно я был благодарен могучему краснофлотцу за то, что он относился ко мне и Вейхштейну не так, как многие другие члены экипажа. Конечно, со многими у нас сложились нормальные отношения — с политруком Смышляковым, инженером Глушко, и другими, да и капитан, похоже, перестал воспринимать нас как опасный груз, но все же большая часть экипажа держалась с нами несколько… настороженно, что ли. Поначалу это казалось совершенно нормальной реакцией на появление двоих незнакомцев, но с первого дня плавания — вернее, похода, как говорили моряки — стало ясно: на другое отношение со стороны большинства членов экипажа рассчитывать не приходится. Во всяком случае, пока.
…Вечером того самого первого дня Гусаров собрал весь экипаж "Л-16" в носовом отсеке лодки. Здесь матросам сообщили задачу похода: перебросить несколько подводных лодок на Северный флот для его усиления. Так как следовать через северные моря невозможно, был разработан другой маршрут — через Берингово море и Тихий океан, потом Панамский канал, Карибское и Саргассово моря, с выходом в Атлантику, Норвежское, Гренландское и Баренцево моря. Пунктом нашего назначения был Кольский залив.
Матросы услышанное восприняли живо, хотя особого ажиотажа не было — пресловутый "матросский телеграф" работал отлично, и в общих чертах они о предстоящем походе уже знали.
Поначалу я удивился, что Гусаров не сказал матросам правды, а сообщил лишь план первоначального задания. Но потом Вейхштейн объяснил мне причины подобного шага капитана:
— Мы же сейчас в американскую базу идем. Представь, что будет, если хотя бы один матрос проболтается…
Конечно же, он был прав.
А вот нас Гусаров представил матросам как наблюдателей от Государственного Комитета Обороны, которые должны оценить поведение экипажа в походе. Так что не было ничего удивительного в том, что матросы относились к нам… сдержанно.
Кто ж любит надзирателей? Пусть бы даже и из самого ГКО…
— Слышь, Саня, — окликнул меня Данилов. — Давай вниз, на ужин зовут.
Мы спустились в теплое пространство рубки, пахнущее металлом и нагретым маслом, и Степан передал дождевик и бинокль другому вахтенному, Русакову, который уже поужинал, и теперь сменил Данилова на посту.
Кормили, кстати, на лодке отлично. Впрочем, глупо было ожидать, что у хорошего командира будет плохой экипаж, но кок Фащанов творил настоящие чудеса — даже самые простые блюда у него получались на редкость вкусными.
Вот и сегодня ужин оказался отменным, хотя "меню" и включало всего-навсего гречневую кашу, жареную рыбу, булочки с сахарной пудрой (по одной на нос) и чай (без ограничений). Правда вот Вейхштейн оценить мастерство повара не мог: с самого выхода из базы морской болезнью маялся. Лодку, конечно, качает будь здоров, и по утрам — врать не буду — никому есть почти не хочется, но Володька переносил плавание хуже всех, как мне кажется. Большую часть времени в нашей каюте проводил. Бледный стал, как утопленник, ничего не ест почти. Ну разве что бульону иногда выпивал, или еще какой-нибудь нетяжелой для желудка еды. Чего-то не везет ему пока — и на Камчатке расклеился, и тут мается…
За столом я сидел вместе с комсоставом — капитаном Гусаровым, политруком Смышляковым, инженером Глушко. Да и вообще на лодке нас с Вейхштейном устроили с изрядным комфортом, выделив пусть небольшую, но отдельную двухместную каюту по левому борту, между каютами комиссара и капитана. Пройдешь чуть вперед, то есть к носу — душевая, чуть назад, к корме — выйдешь в рубку… Конечно, тесновато, и железо кругом, но мне доводилось жить и работать в куда более скверных условиях. По сравнению с палаткой где-нибудь в сыром таежном урочище, когда одежда и постель не высыхают из-за постоянных дождей, лодка казалась вполне достойным вариантом.
Вечера проходили однообразно. Вейхштейн обычно читал, если состояние здоровья позволяло, я тоже по несколько часов проводил за геологическими справочниками. Сегодняшний вечер исключением не был — после ужина мы засели за книги, а около полуночи выключили свет, и отправились на боковую.
…Мне не спалось. Почему — непонятно. Мягко покачивалась лодка, слышались ставшие уже привычными шумы: рокотал дизель, где-то капала вода, в рубке, из которой в каюту пробивалась тонкая полоска неяркого света, едва слышно переговаривались вахтенные…
И вдруг по нервам ударил оглушительный резкий звонок!
Дзззззыыыыынь! Дзззззыыыыынь! Дзззззыыыыынь!
Я вскочил, шваркнувшись головой в койку Вейхштейна — он спал на верхней койке — а в следующее мгновение Володя тоже ссыпался на пол.
— Что случилось? — одновременно воскликнули мы оба. И так же одновременно ответили друг другу:
— Не знаю!
В отсеках уже горел свет, слышался грохот матросских башмаков — краснофлотцы занимали места по боевому расписанию.
Натянув, наконец, кофту и штаны, вбив ноги в ботинки, я метнулся было к выходу, но Вейхштейн удержал меня:
— Погоди! От нас сейчас никакого толку — давай хоть мешать не будем!
По внутренней связи разнеслась команда:
— Срочное погружение!
— Задраить рубочные люки!
— Принять балласт!
За стенками зашумело — вода врывалась в балластные цистерны. Лодка вздрогнула, заметно накренилась вперед, и начала погружаться. Я буквально чувствовал, как волны захлестывают рубку, лодка уходит в пучину, и с каждой секундой расстояние до поверхности растет.
— Носовые рули — 15 градусов!
Поделиться книгой: