Помоги проекту - поделись книгой:
Я машинально потер подбородок. Мне побриться тоже не помешало бы.
— "Девятнадцатому" вылет назначен по готовности. Как мне сообщили, должен прибыть еще один человек…, — сказал капитан, и посмотрел на серый бланк, положенный под лист стекла на столе. — Некто Владимир Вейхштейн, лейтенант НКВД.
Я кивнул. Так вот как зовут моего сопровождающего… Хм-м, интересно, а кто будет главнее? Наверное, все-таки он, так что это мне надо называть себя… ну, скажем, подопечным, а не его сопровождающим. А то — ишь, присвоила кобыла ременный кнут…
— Но его пока нет, так что придется подождать. Да, вы же, наверное, голодный…
Капитан снял трубку телефона.
— Надежда! Сейчас человек придет — накорми и обиходь. Ну и что, что рано? Не в ресторане буржуазном… А я говорю, накорми! Да не знаю я, когда эту клятую картошку подвезут, ну что ты будешь делать…
Было слышно, как неведомая Надежда что-то с жаром выговаривает капитану, судя по всему, не слишком обращая внимание на чины и звания.
— …короче, накорми человека. И хватит кровь из меня пить, а то Семена выпущу.
Странная угроза возымела мгновенное действие — из трубки послышалось что-то вроде "хорошо".
Капитан бросил трубку на рычаг.
— Это повариха наша. А Семен — мужик ее. Механик от бога, но пьет, мерзавец. Как он ей фонаря подвесит, я его закрываю, чтобы не бузил, значит. Так и живут — она в кухне, он на "губе". Смешно, чес-слово… Впрочем, это все лирика. Когда прибудет лейтенант, доложитесь мне. А пока, товарищ Вершинин, отправляйтесь в служебный корпус, там найдете столовую. А уж мимо Надежды не пройдете…
…Пройти мимо Надежды было бы и в самом деле затруднительно — богатырских статей женщина, подбоченившись, стояла в дверном проеме прямо под облупившейся вывеской. Белые буквы на выцветшем, когда-то синем фоне гласили: "Столовая".
— Это тебя, что ль, накормить?
— Меня.
— Только разносолов не жди, тут все по-простому.
— Да я не привередливый.
Надежда смерила меня взглядом.
— Ну пошли.
Миска разогретой перловки, два сваренных вкрутую яйца, два ломтя черного хлеба и кружка порошкового молока — признаться, я рассчитывал на гораздо меньшее. К тому же с прошлой "заправки" прошло часов двенадцать, и я уписывал завтрак так, что за ушами пищало.
— А ты сам-то откуда? — поинтересовалась Надежда, когда я принялся за кашу.
— Из Москвы.
— Из самой Москвы? — ахнула повариха.
— Угу.
— Далеконько тебя занесло! Бомбят Москву-то?
— Бомбили… А теперь уже нет.
— Получили, выходит, по зубам, изверги… А Москва-то говорят, большая очень? А товарища Сталина видел?
— Нет, — я покачал головой. — Не видел.
— Жалко, — поджала губы повариха. Похоже, ее вера в то, что я прилетел из самой Москвы, несколько пошатнулась. В самом деле, как такое может быть — в Москве живет, а товарища Сталина не видел?
Я отодвинул в сторону опустевшую тарелку, и только протянул руку к блюдечку, на котором лежали яйца и хлеб, как Надежда рявкнула:
— Куда?
От неожиданности я отдернул руку — и только потом понял, что повариха обращается не ко мне. Она смотрела куда-то мне за спину:
— Не видишь, закрыто!
— Успокойтесь, гражданочка. Я сюда не завтракать пришел.
Я обернулся.
К столу подошел молодой человек в шинели и фуражке.
— Товарищ Вершинин?
— Именно, — я поднялся.
— Здравствуйте, я лейтенант Вейхштейн, — он протянул мне руку. — Владимир.
— Александр Вершинин… Саша. Впрочем, вы это уже знаете.
Лейтенант оказался довольно плотно сбитым парнем среднего роста. Темные, чуть курчавые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб, голубые — хм-м, немного странно при такой фамилии, но чего в жизни не бывает? — умные глаза внимательно и цепко изучали меня. Хотя он и служил в самом что ни на есть тыловом городе, почему-то сразу чувствовалось, что он здесь отнюдь не "отсиживается".
— Да вы кушайте, я подожду, — сказал Вейхштейн после короткой паузы, и сел на скамейку напротив меня.
Я кивнул на блюдечко.
— Поделим?
— Нет, спасибо. Я только что из дома, а мать голодным не выпустит, вы же понимаете.
Повариха, поняв, что Вейхштейн оказался тут отнюдь не случайно, удалилась на кухню, напоследок сказав, что грязную посуду можно оставить на столе.
— Мне сказали, что самолет уже ждет, — сказал я, сосредоточенно лупя яичко.
— Это хорошо, — кивнул Вейхштейн. — Саш, может, сразу на "ты"?
— Я — "за". Как я понимаю, работать вместе нам придется достаточно долго, так что ну их, эти формальности…
— Кстати, ты знаешь, куда мы сейчас летим?
— Ну, путь долгий, — сказал я. — Иркутск, Чита, Хабаровск… А конец маршрута в Елизово, это аэродром близ Петропавловска.
Вейхштейн присвистнул.
Четверть часа спустя, поблагодарив повариху Надежду и попрощавшись с капитаном Лукиным, мы уже шли к самолету.
В который раз поворачиваясь с боку на бок на жестком топчане, я ожесточенно зевал, словно надеясь таким образом вернуть запропастившийся куда-то сон. Главное, буквально час назад, когда мы сидели в доме культуры и смотрели фильм, я просто валился со стула, так хотел на боковую. Даже фильма не запомнил — ни названия, ни кто играл. А пока пришел, почистил зубы и лег спать в "нашей казарме", сон как рукой сняло. Снова начал вспоминать, как летели сюда и все остальное.
Вспоминал, как утром пятнадцатого сентября самолет с натужным ревом оторвался от взлетной полосы аэродрома на Каштаке и пополз вверх. Недолго пролетев над городом, вдоль Томи, он полого повернул прочь от него, куда-то на юго-восток. А у меня в голове застыли картины: пляж на речке, у моста, где мы купались в жаркие июльские дни, старая церковь на высокой горе, тенистые улицы со старыми, еще купеческими домами с резными наличниками на окнах… Тогда я еще не знал, что меня ждет, но в голове настойчиво билась мысль: не вернусь сюда больше, не вернусь!
Никогда бы не подумал, что всего за пять лет можно привыкнуть к городу, как к родному. Из Москвы уезжалось по-другому, тогда у меня не было особого страха перед неизвестностью. Тогда я думал — ненадолго уезжаю, на время. Или теперь все изменилось из-за того, что я стал чуть старше?
Кое-как успокоившись, я пытался смотреть в иллюминатор. Все-таки, впервые лечу на самолете, да и путешествий у меня на счету было немного. Как-то ездил в Крым летом, отдыхать, в другое лето к дяде в Киев — да потом переезд из Москвы в Томск, вот и все. Но это на поезде, а тут на крылатой машине, как какой-нибудь герой или важный человек. Облаков было немного и землю под крылом было прекрасно видно. Как будто карта, ей-богу! Узенькие дорожки, ровненькие поля, речки вьются и на солнце блестят просто нестерпимо. Самолет забрался не очень высоко и мерно гудел. Мы с моим спутником сидели сзади, около двери, потому что больше сидений нигде не было, зато стояли ящики и канистры, лежали здоровенные брезентовые мешки. Вершинин сначала что-то перебирал в своем багаже, поглядывая на меня с легкой улыбкой — как же, он ведь уже старый "летный волк"! Потом, когда мне слегка наскучило пялиться в окно, пришло время разговора.
Человек он был, видимо, общительный и добродушный. Это я понял еще в столовой, когда он мне стал предлагать вместе с ним покушать, а когда я отказался, был немного озадачен. Значит, привык с людьми по-простому, сразу сходиться, и если не получается, считает, что сам делает что-то не так. Если не обидчивый — это хорошо, потому как сам я довольно вспыльчив, и двум таким рядом ужиться будет ох как трудно! С виду он на меня совсем не похож: волосы светлые, лицо круглое, улыбается часто. Разве что роста примерно такого же.
— Мне уже в иллюминатор смотреть не хочется, — сказал Саша для затравки, без интереса глянув через мое плечо. Ага, вот как значит в самолетах окна называются! Как в кораблях. — Столько пролетел разом. Разве что на большие города смотрел, это любопытно. Омск, Новосибирск, потом ваш Томск.
Я рассеяно кивал головой, не обратив на то, что Вершинин называет Томск "ваш". Да он и на самом деле уже "мой". Пять лет жизни — не шутка. Однако меня гораздо больше волновал другой вопрос, ради которого пришлось прервать рассказ Саши о перелетах. Я ведь до сих пор ни сном, ни духом не знал, куда и зачем мы направляемся. Что за задача у нас? Был шанс, что Вершинин знает больше, так что я спросил его напрямую.
— А тебе что, вообще ничего не сказали? Дела-а…, — Вершинин помялся. — Врать
не буду, отправляют нас далеко. Ты Чуковского читал? Не ходите, дети, в
Африку гулять… А нам придется. Отправляемся именно туда. Если быть точным, в
Анголу. Там есть наш, советский, секретный объект по добыче алмазов. Вот
туда нас и посылают… То есть послали уже.
Тут я и сел. Если бы одним из тех здоровых брезентовых мешков по башке дали — и то бы я меньше обалдел. Ангола? Африка? Я откинулся на короткую спинку сидения, запрокинув голову и надеясь, что собеседник не видит моего бледного лица. Хотя он, наверное, видел. Нет, невозможно! Как мы туда попадем? Что за чушь! До Африки два океана и здоровенный континент, и это при том, что кругом война бушует. С другой стороны, там Америка, а с Америкой у нас сейчас вроде дружба — вон, колбасу консервированную присылают. Если через Америку… Но все равно, как далеко, как… страшно!
Я закусил губу, но быстро спохватился и облизнулся.
— Наверное, это ошибка, — сказал я хрипло Вершинину. — Наверное, я с тобой только до Камчатки, а там уже в разные места. Чего бы мне в Анголе делать?
— Да нет, нету ошибки, — покачал головой Саша. Нахмурившись, он поднял указательный палец и, как профессор на лекции в университете, многозначительно сказал: — Мне дома товарищ Стерлигов ясно дал понять, что ты
— Что? Охраной? То есть вообще там останусь?
После таких новостей всякое настроение у меня улетучилось. Есть люди, которые живут приключениями и путешествиями. В детстве они читают Жюля Верна и академика Обручева, потом поступают на геологический факультет или идут в летчики, моряки, чтобы никогда больше не сидеть дома дольше месяца. А есть такие люди, которым лучше бы сидеть дома и путешествовать не дальше загорода, на дачу. Ну, или один раз в пять лет на море, с семьей. Я — из последней категории. Никогда не понимал сверстников, бредивших Папаниным и Чкаловым, хотя конечно, героев уважал и может быть, немного завидовал, что сам никогда так не смогу. А тут на тебе!
Вот Вершинин, похоже, другое дело. Он геолог, он привык. Он знал, куда шел. И я знал — я хотел в университете преподавать, ну или поехать как максимум в заграничную командировку, в посольство. Жизнь же повернулась совершенно другой стороной, чтоб ее!
Как бы мне не хотелось в тишине осмыслить услышанное, Вершинин был настроен поговорить. Он начал выспрашивать, действительно ли я знаю португальский — и, слово за слово, мы выяснили, что фактически являемся земляками. Само собой, стали вспоминать знакомые обоим места. Про Москву я уже кое-что слышал от приезжавших пару раз знакомых: как бомбили, как жилось им там в страшную осень и зиму 41-го. Теперь Вершинин рассказал подробно, какие районы сильнее пострадали при бомбардировках, как выглядел парад 7 ноября, как вообще город преобразился после пережитых невзгод. К счастью, по его рассказам, ничего особенно страшного со столицей не произошло, не хватило у фашистов сил насолить древнему городу.
Потом разговор у нас сам собой угас. Вершинин еще пытался его поддержать, задавал какие-то вопросы, но я просто не мог толком отвечать, потому что мысли вертелись вокруг одного и того же. Уехать в такую даль! Сгинуть за тридевять земель без следа на секретном задании. Вот тебе и "буду писать, мама!" Скажут маме — пропал твой сынок, а где — и знать не положено. И все. Некуда будет цветочков на могилку принести.
Некоторое время спустя Вершинин уже спал сном младенца. Ну как же, у него в Москве в тот момент еще шесть утра было, да будили его утром наверное много раз. Впереди лежала долгая дорога, и моим мыслям было где "разгуляться". Страшно представить, до чего можно было додуматься! Однако вместо этого я тоже взял, да и уснул.
Полет у нас вряд ли можно было назвать интересным. Холодно было почти всегда, потому что на высоте гораздо холоднее, чем у земли, а самолеты были далеко не герметичными. Мы меняли их, как ямщики лошадей на станциях. В Иркутске была первая пересадка (вернее, первая для меня, а для Вершинина уже, наверное, вторая или третья). Поели там, походили немного по земле, ножки размяли. Я еще мрачный был и разговаривать не был настроен. Саша беседовал со всеми — начальником аэродрома, техниками, летчиками, официантками в столовой. Потом мы полетели дальше, причем самолет был на этот раз совсем другой — трехмоторный, с гофрированными бортами. Моторы ревели просто адски и трясло все время. Летели мы ниже и медленнее, и хотя сказали нам, что "тут до Читы недалеко", телепались почти те же шесть часов, что летели до Иркутска. Зато видели Байкал во всей красе. Я забыл про свои горестные думы, а Саша — про пресыщенность видами из окна, то есть иллюминатора. Да и то сказать, когда еще такое увидишь — словно огромное зеркало сверкает в лучах заходящего солнца. Даже с высоты чувствовалась мощь и красота этого озера. Славное море — священный Байкал, или как там в песне?
В Чите ночевали прямо на аэродроме, причем нас накормили до отвала мясом, напоили каким-то особенным китайским чаем и все пытались налить по стакану водки. Я бы и не прочь был замахнуть, но Саша категорически отказался, а местное начальство настаивать не решилось — видимо, побаивалось нас. Кого попало на самолетах не возят.
Следующий перегон был более длинным и изматывающим. Чита — Хабаровск, полторы тысячи километров вдоль границы с захваченной самураями Маньчжурией. Вроде теперь мир у нас с ними был, а все равно боязно. Кто их знает, что они выкинут — может, провокацию какую? Немцы к Кавказу рвутся, может, и япошки решат себе чего урвать. Хорошо хоть самолет опять был новый, хороший, двухмоторный и тупоносый.
В Хабаровске пришлось задержаться. Оказалось, что дальше нам лететь на той же самой машине, только груз у нее будет другой. Дожидались, пока разгрузят и погрузят снова, а потом погода испортилась. Опять долго ждали и вылетели под вечер, благо, что этот перелет был небольшим. Сели на каком-то безвестном аэродроме севернее Комсомольска. Там в ангарах прятались истребители и бомбардировщики; нас никуда не выпустили из самолета, поесть привезли горячего в бидонах, в туалет велели под колесо ходить. Наутро снова была плохая погода, но мы сидели готовые, ждали, что вот-вот вылетим. Прождали так почти до обеда, и, как назло, не успели покушать — вдруг тучи разошлись, солнце засветило, и мы стартовали в последний раз. На сей раз почти все время пришлось лететь над морем. Сначала было интересно — столько воды, еще бы! Детские воспоминания о Черном море уже притупились, да и не такое оно вовсе было. Здесь же лежит серая махина, которая на севере и востоке сливается с таким же серым небом… а ты как раз туда и летишь. Потом, когда земля вовсе пропала (как сказал Вершинин, имевший беседу с пилотами, мы полетели подальше в море, чтобы Сахалин обогнуть — снова самураи, будь они неладны. На нашем же острове, ко всему прочему), я понял, что туда лучше больше не смотреть. Самолет будто висел на месте, а где оно, это место? Совершенно непонятно. Правда, потом мы поднялись над облаками, засияло солнышко, и, хоть оно совершенно не грело, стало веселее. К тому времени я уже мог поддерживать разговор, и мы то болтали с Вершининым, то читали книги. У меня был Шекспир в оригинале. Перевод я уже читал, а теперь вот добрался до первоисточника, так сказать. Интересно было сравнить, как людям удалось передать его слог.
А потом мы прилетели. Вершинин спал, когда из кабины выглянул летчик и предупредил, что посадка будет сложная и лучше бы нам покрепче держаться. Я разбудил своего попутчика и сам покрепче вцепился в сидение. Хоть бы ремни какие были, что ли? Тряхнет как следует — не уцепишься.
Солнце к тому времени давно осталось позади, за нашей спиной. Мы опустились в облака, наступила зловещая тьма, только блистало в разных сторонах. Гроза, как и предупреждал летчик. Самолет затрясло, будто на ухабах, стало раскачивать из стороны в сторону, после чего огни в кабине вдруг погасли. Я ахнул: все, прилетели! Смотреть в окно было страшно, но я глянул. Туда же вперился горящим взором и Вершинин. Честно говорю, глаза у него в темноте прямо горели! В темноте мелькали клочья облаков, в стекло колотили капли дождя, а где-то сбоку, под крылом мелькнула жидкая цепочка огоньков. И все. Самолет круто повернуло, и мы завалились на бок. Я уже думал, что это наше последнее пике, но аэроплан вдруг выпрямился, перестал трясти и взревел моторами, как раненый зверь. Я увидел призрачное здание, промелькнувшее мимо нас во вспышке молнии, и в то же время сильный удар заставил все, что находилось в кабине, подпрыгнуть. Я ждал грохота ломающихся крыльев, но вместо этого получил еще один неожиданный удар. Хотя он и был слабее, я прикусил себе губу и на миг забыл о посадке. Самолет уже катился по полосе и тормозил, пытаясь вытряхнуть нас из сидений хотя бы напоследок. Уф… Неужели сели? Вот оно как, с самолетами. Плата за красоту, так сказать.
— Ничего себе посадочка, — пробормотал я невнятно, ощупывая языком прокушенную губу. Наверняка кровь идет. Да и ладно! Наименьшими потерями обошлись. Вершинин молчал — выглядел он, как живой покойник в неверном свете слабых аварийных лампочек. С трудом отпустив кресло, он медленно распрямил пальцы и поглядел на меня, как будто не веря, что видит живого. Тут я понял, что двигатели больше не ревут, а вместо них по обшивке самолета оглушительно стучит дождь.
Спасибо принимающей стороне — они подогнали машину прямо к трапу, так что мы почти не вымокли, когда прыгали в кузов. Машина была незнакомая — здоровенная, с просторным кузовом, как я потом узнал, американский "студебеккер". Никаких сидений в кузове не оказалось, поэтому мы тряслись прямо на полу. Потом я сел на свой мешок, а Вершинин нашел ведро и пытался устроиться на нем, только плохо получалось. Грузовик несся по ухабам с такой скоростью, что мы подлетали чуть ли не до брезентового потолка.
— Из огня да в полымя! — заорал Саша, с трудом перекрикивая рев мотора. — В самолете не убились, так теперь здесь хотят расшибить. Что ж он гонит в такую погоду?
— Может только кажется, что быстро? — предположил я. Сзади тент разошелся и полоскался на ветру, но разобрать ничего было нельзя, кроме ярких вспышек молний.
К счастью, адская поездка кончилась быстро. Куда нас привезли — никто не говорил. Велели высаживаться и бежать в ближайшее здание, которое оказалось, конечно же, столовой. Там нас ждал майор с малиновыми петлицами на гимнастерке. Наш, стало быть.
— Товарищ Вершинин, лейтенант Вейхштейн, — сказал он, поочередно пожимая нам руки. Дал знать, что нам представляться не надо — и так знает. — У меня фамилия вашим подстать — тоже на букву "В". Я Варшавский. Буду, так сказать, вашим куратором. Все вопросы, которые возникнут, ко мне. Но! Вопросы потом, завтра. Сейчас ужинать и отдыхать. Мне передали, какой у вас сложный полет выдался.
— Да не полет, скорее посадка, — уточнил Вершинин.
— Ясно. Прошу за стол.
Столовая была большая, с простой мебелью и плакатами на стенах. "Ешь быстрей — враг не дремлет!", "У нас порядок такой: поел — убери за собой!" и так далее. Написано от руки, но красиво. Пища была простая, за исключением двух здоровенных бутербродов с красной икрой. Правда, хлеб был плохой, грубый, а вместо масла намазали тонкий слой маргарина, но зато икры не пожалели. Я ее ел в первый раз, и она мне категорически не понравилась. Сильно уж рыбой отдавала, да и соленая не в меру. То ли дело осетровая: мать ее сама солила. У той вкус деликатный, какой-то аристократический, что ли? Конечно, негоже, советскому человеку и коммунисту такие слова употреблять, но больно уж сравнение подходящее.
Тем не менее, чтобы никого не обидеть, бутерброд я съел целиком. К тому же нам выдали бутылку водки, настоящей, заводской, владивостокского розлива. На сей раз я не стал отказываться, несмотря на то, что Вершинин снова глядел неодобрительно. Видимо, совсем человек не воспринимает алкоголь… бывает и такое, хоть и редко. Я, конечно, тоже бутылку не осилил, но три-четыре стопки выпил. После них и икра уже не казалась такой грубой, а совсем даже ничего шла.
И спалось тогда хорошо. Выдали нам здоровенные плащ-палатки и отвели через едва пролазную грязь в барак — большой, темный, пустой и гулкий. Извинились, что там ни света, ни отопления, обещали исправить. Лично мне уже все равно было. На топчане с тоненьким матрасом было постелено, одеяло какое-никакое имелось. Разделся, улегся, накрылся — и как в пропасть упал, черную и бездонную. Очнулся только "на том конце", то есть когда проснулся.
Странное это было пробуждение. Сначала не мог понять — где мы? Вершинина нет, койка его заправлена, за окнами дождь тихонько стучит, серость непроглядная. Сколько времени — непонятно, пока на часы не поглядишь. Шесть часов? Утра? С большим трудом я сообразил, что время у меня до сих пор томское, еще больших трудов стоило вспомнить, на сколько камчатское отличается. Выходило, что здесь час дня! Неплохо поспалось. Правда и легли мы далеко за полночь.
Весь день, таким образом, пошел насмарку. Я ходил, как контуженный, или больной, только что с койки поднявшийся. Что люди говорили — с первого раза не понимал. Потом мне доктор сказал, что это акклиматизация так трудно проходила, слишком уж на Камчатке климат своеобразный. На удивление, Вершинин себя чувствовал гораздо лучше. Может у него, как у геолога-путешественника, иммунитет какой выработался? Вечно он бегал куда-то по делам, меня подбадривал. Варшавский приходил один раз, спросил, как дела, велел отдыхать как следует и назавтра быть готовым. Саша не преминул спросить у него, когда отправка и как вообще будет проходить путешествие. Майор ответил, что отправление запланировано на двадцать пятое число, а остальное расскажут в самое ближайшее время.
Время наступило уже на следующий день, девятнадцатого сентября. После завтрака молодая девушка в военной форме (их тут много было, но я даже на них пока не мог реагировать — вот до чего дошло!) провела нас под вечным дождиком через весь военный городок в большое здание, где было у них нечто вроде дома культуры. Я едва ли не впервые глазел по сторонам. Впрочем, видно было мало. Вокруг — бараки, заборы, за заборами висит серое марево. Не то дождь, не то сами тучи низко опустились, не то туман с земли поднимается. Только вдалеке, на пределе различимости, горы видно. Нормальные такие горы, с ледовыми шапками.
В доме культуры нас сразу разделили. Вершинина усадили на стул в большом зале, к каким-то людям в военной форме, а меня завели на сцену и за кулисы, если можно так выразиться. Там была маленькая комнатка, а в ней — Варшавский и еще один мужчина в штатском. Конечно, обмануться на его счет нельзя было. С первого взгляда ясно, кто такой. Галифе, свитер, из-под свитера торчит безукоризненной формы и чистоты отложной воротник рубашки. Сверху — расстегнутый кожаный плащ до пола, рядом на столике лежит шляпа с мягкими полями.
— Это товарищ Андреев, — представил мне незнакомца майор. Без подробностей, как хочешь, так и думай о нем. — Он за операцию отвечает.
Андреев быстро и как бы нехотя пожал мою руку. Черты лица у него были суровыми, острыми: острые скулы, острый подбородок, перебитый нос с острым кончиком, прижатые к черепу уши, очень короткая стрижка и даже взгляд — острый, колючий, недоверчивый.
Поделиться книгой: