Опасно для жизни

Опасно для жизни

Часть первая

«КИТАЙСКИЙ БЕЛОК»

Турецкий шел по перрону, посматривая то на номера вагонов, то на двигавшуюся параллельно с ним толпу. Четко выделялись «новые русские», преимущественно молодые мужики в длинных плащах, с неизменными телефонами около уха, в которые выдавались, видимо, ну очень важные указания, что подтверждалось значительным выражением туповатых физиономий. Вот, мол, какие мы крутые! Такой же, только спутниковый, — презент Славы Грязнова в его бытность хозяином частного сыскного бюро «Глория» — лежал и в кармане Турецкого. Но Саша редко пользовался подарком — дороговато, да и стеснялся он на людях пользоваться трубкой. Правда, в Питер «трубу» пришлось взять. Настояли и Меркулов, заместитель Генерального прокурора России, и Грязнов, начальник МУРа, верные друзья и соратники. Связь должна быть непрерывной и надежной!

Александр Борисович снова глянул на толпу. Печально шествовали командированные госучреждений (все поди директора, кто сейчас еще в командировки-то ездит?) с неизменными кейсами в руках и затравленным выражением лиц. Деньги приезжали выбивать, отметил про себя Александр, для своего великого города с областной судьбой. Деньги выпрашивают, а сами на «Красной стреле» катаются. По высшему разряду, усмехнулся он. Молчаливо и скорбно шагавших директоров «забивали» шумные стайки иностранцев — все сплошь старички и старушки, резво катившие чемоданы на колесиках и весело щебетавшие по-английски. Вот бы дожить до такой старости, позавидовал Турецкий. Заработать хорошую пенсию, путешествовать по свету, пожить для себя. Он представил на минуту, как он, сухопарый седой старичок, катит этакий чемоданишко, а рядом семенит старушка Ирина Генриховна, такая же сухощавая, с перманентом на седых волосах, в джинсиках и курточке и почему-то в огромных очках. Она тоже катит свой чемоданчик и говорит с мужем по-английски. Почему по-английски? Потому что в русском варианте такую картину просто не представить. Турецкий даже улыбнулся этому видению, неизвестно почему возникшему в его сознании. Да какие уж там путешествия! Вообще дожить бы до старости. Он снова подумал о Володе Фрязине и помрачнел.

— Добрый вечер, ваш билет, пожалуйста, — услышал Саша обращенный к нему женский голос.

Оказывается, он уже стоял около своего вагона. Протянув приветливой, средних лет проводнице билет, Саша вошел в сияющий чистотой и зеркалами вагон СВ. «М-да, совсем недавно посещал я славный град Петров, — вспомнил он расследование убийства питерского вице-губернатора, продвигаясь по ковровой дорожке к своему купе. — А до этого? Ну да, дело Канстантиниди 1. Тогда провожала меня, помнится, веселая компания: Грязнов с Ниной и Карина. А в Эрмитаже, как сейчас помню, взяла в клещи любвеобильная дама Вероника Моисеевна. Да, не очень-то приятное воспоминание о петербурженках оставила эта дамочка», — опять усмехнулся Турецкий. Сколько воды утекло! Грязнов расстался с Ниной. Карина, слава богу, вышла замуж, избавив Турецкого от угрызений совести по поводу загубленной роковой любовью жизни. Все проходит!

«Ну вот, в одном купе с женщиной!» — досадливо поморщился Александр Борисович, остановившись в дверях. — Сейчас начнется: «Выйдите, пожалуйста, не заходите, пожалуйста…»

— Добрый вечер, — произнес он вслух.

Стройная, выше среднего роста женщина в светлом плаще обернулась и улыбнулась Турецкому.

— Добрый вечер, — ответила она звучным, каким-то виолончелевым голосом. — Не заходите, пожалуйста! Я сейчас плащ сниму, вещи устрою и предоставлю вам возможность расположиться, — продолжая улыбаться и поправляя коротко стриженные каштановые волосы, проговорила она.

«Что и требовалось доказать!» — сказал себе Турецкий. Но никакой досады уже не было. Стоя в проеме, он невольно любовался ее легкими движениями, вдыхал свежий аромат духов.

— Прошу. — Женщина вышла, жестом пригласив Александра в купе и глянув на него большими, внимательными серыми глазами.

Проходя мимо нее, Александр почему-то вдруг смутился и едва не покраснел. «Этого еще не хватало!» — одернул себя «важняк».

Турецкий повесил на плечики куртку, сунул под полку сумку, достал из кармана неизменный «Честерфилд».

— Пойду покурю, — сообщил он почему-то попутчице.

— Пожалуйста, — разрешила та, усмехнувшись уголками рта и опять глянув на Сашу внимательными умными глазами.

«И очи как рентген просвечивают нас! Надо бы поменяться, — думал он, заглядывая в соседние купе. — А то рядом с этими очами и не уснешь». Но вагон, как назло, был укомплектован исключительно мужской половиной человечества. А предложить сероглазой красавице «обменять» себя на другого мужчину было бы как-то совсем глупо и оскорбительно для дамы. В тамбуре никого не было. Поезд плавно тронулся. Поплыл назад и быстро исчез из глаз почти пустой перрон. Александр глубоко затягивался, глядя в темноту, разрезаемую светом фонарей. Очередная желтая вспышка высветила из мрака трехногую анкерную опору силового трансформатора. Металлический корпус был выкрашен серой краской, на которой четко выделялась черного цвета надпись: «Осторожно! Опасно для жизни!»

Турецкий отпрянул от окна. Последние события вновь встали перед глазами.

…Володю Фрязина хоронили в субботу. Непривычно жаркую для последних дней августа погоду сменил какой-то очередной циклон, обрушившийся на столицу проливным дождем. Словно сама природа оплакивала молодого, здорового, замечательного парня, не успевшего оставить после себя ни дома, ни дерева, ни сына. Турецкий стоял у открытой могилы, подняв воротник куртки. Капли дождя непрерывно стекали с кожаной кепки, попадая за воротник, но он не замечал этого. Александр смотрел, как бережно опускали могучие муровцы гроб с телом Володи в набухавшую влагой землю, на его интеллигентную маму, тихо вытиравшую уголки глаз белоснежным платочком. На русоволосую девушку, которая поддерживала Елизавету Никитичну под руку и гладила рукав ее старенького плаща. На двух муровцев, державших огромные, открытые зонты над этими прижавшимися друг к другу женщинами и тщательно следивших, чтобы на них не упала ни одна капля. «Вот, и зонты над ними держат, как над семьей Президента, — думал Саша, глядя на маму и невесту Фрязина. — И караул есть почетный, и из автоматов сейчас грохнут. Да разве нужны им эти почести посмертные? Им Володя нужен, живой…»

Турецкий услышал Славу Грязнова, говорившего у могилы слова последнего прощания. «…Мы отомстим…» — раздавался его глухой голос. Саша почти не слышал друга. Чувство вины холодным обручем сжимало сердце. Зачем он отпустил Володю в МУР! Глядишь, был бы под боком, может, был бы жив. «Перестань!» — одернул себя Турецкий. — При чем здесь МУР? Просто работа у нас такая. В МУРе ли, в прокуратуре — все едино. «Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты…» — вспомнил Турецкий строки любимого в юности Семена Гудзенко. «Это про Володю, — подумал он. — А что до МУРа, так как было не отпустить, если человек принял решение?»

С Володей Фрязиным они познакомились при расследовании серии убийств, прокатившихся по стране и даже за ее пределами 2. Жертвами были люди весьма известные, имевшие либо большую власть, либо большие деньги. Либо то и другое. Турецкий включил Фрязина, тогда новоиспеченного следователя межрайонной прокуратуры, в свою оперативно-следственную бригаду. Этот застенчивый паренек оказался весьма толковым следователем и вообще своим человеком, что не преминул отметить Вячеслав Иванович Грязнов, начавший активно переманивать парня в свое ведомство. Следствие по этому делу приняло неожиданный оборот: оказалось, что убийца — потомственный кадровый офицер, в общем-то достойный уважения человек, храбро сражавшийся в Чечне и потерявший там не один десяток товарищей. А его жертвы — подонки, так или иначе причастные к развязыванию этой кровавой бойни. Но Володю Фрязина потрясла более всего смерть молодой журналистки, Жени Клейменовой, собравшей большой материал о неблаговидной роли в чеченских событиях молодых «серых кардиналов» — референтов, пресс-секретарей, спичрайтеров, которые и вершили большую политику за спиной своих патронов. За собранный компромат Женя поплатилась жизнью, а заказчики ее убийства остались на свободе, при своих должностях. И сегодня мелькают на телеэкране почти ежедневно. Тогда Фрязин и сказал Турецкому:

— Александр Борисович! Я очень хотел бы работать под вашим руководством. Но не при Генпрокуроре. Слишком большие дела вы ведете, слишком большие люди в них задействованы и слишком мало шансов увидеть виновных на скамье подсудимых. А я хочу видеть результаты своей работы. Отпустите к Грязнову!

— Ты что, Володя? Ты ведь не крепостной. Какие у меня на тебя права? Иди.

Так ответил тогда обиженный Турецкий. «Индюк надутый! — ругал он теперь себя. — А сам не переживал ничего подобного? За любимым своим начальником, Костей Меркуловым, тоже ведь не побежал в свое время в республиканскую прокуратуру? Хозяйственными делами, видишь ли, побрезговал! То-то. Других мы судить умеем, а себя, любимого, ни-ни».

Грянул залп. Муровцы отдали последний долг погибшему товарищу. Русоволосая девушка подвела худенькую Володину маму к краю могилы, и та бросила дрожащей рукой комок земли на крышку гроба, в котором лежал ее единственный сын, теперь уже безучастный ко всему живому.

Елизавета Никитична не выдержала и зарыдала. Девушка, ласково приговаривая, отвела ее в сторону. Вереница провожавших Володю людей потянулась к могиле.

Здесь же, неподалеку, был организован поминальный стол. В автобусе, принадлежащем ведомству Грязнова, на спинки сидений были уложены фанерные щиты. Приехавшие на похороны муровские девчата накрыли их бумажными скатертями, сноровисто разложили заготовленные заранее бутерброды, разлили в одноразовые стаканчики водку. Друзья и просто сослуживцы Володи Фрязина поднимались в этот импровизированный домик через задние двери, продвигаясь по проходу, выпивали стопку-другую водки, жевали бутерброды и выходили через переднюю дверь, давая возможность помянуть погибшего товарища другим.

Турецкий с Грязновым и Меркуловым стояли чуть поодаль, наблюдая эту картину. Саша и Слава курили, пряча в кулак сигарету от струящихся дождевых потоков. Меркулов, с завистью глядя на них, усиленно вдыхал сырой воздух.

— Ладно, дайте и мне затянуться. Очень уж пакостно, — потянулся Константин Дмитриевич к сигарете Турецкого.

— Ты что, Костя? Я думал, ты уж отвык, — удивился Александр, но сигарету отдал. Заместитель Генерального прокурора России сделал две глубокие затяжки и закашлялся.

— Правильный все-таки этот обычай поминальный, — сказал Турецкий, кивая в сторону автобуса и незаметно отбирая у Меркулова сигарету.

Действительно, выходившие из автобуса люди, в отличие от молчаливой очереди у задней двери, переговаривались, закуривали, разбиваясь на группки. Кое-где даже слышался тихий смех. Что ж, жизнь продолжается, и только ханжа упрекнет этих людей в бесчувственности. Ведь каждый из них сам ходит под пулями и в любой день может оказаться на месте Володи.

Поддерживаемая под руку русоволосой девушкой, к ним подошла Володина мама.

— Спасибо вам всем, что помогли Володю похоронить, — сказала она, обращаясь к мужчинам.

Действительно, деньги на похороны выделили оба ведомства: и МУР, и Генпрокуратура.

— Эх, за что благодарите, Елизавета Никитишна? — у Славы заходили желваки. — Если бы мы ему жизнь помогли сохранить, тогда было бы за что спасибо говорить. — Грязнов бросил окурок, ожесточенно втоптал его в мокрую землю.

— Что ж поделаешь, — тихо ответила Володина мама. — Работа у вас такая. Я вас прошу к нам домой заехать помянуть Володю, — обратилась она к мужчинам. — Всех-то нам не принять, квартирка крохотная. Но вас, Константин Дмитриевич, и вас, Александр Борисович, и вас, конечно, Вячеслав Иванович, Володя очень любил и почитал. Еще я Димочку Чирткова позвала, он мне очень помогал в хлопотах этих печальных. И Володя с ним дружил. Так что, если вы можете, если не очень заняты, мне было бы приятно.

— Конечно, сможем, — брякнул за всех Турецкий, с болью глядя на эту маленькую женщину, сохранявшую удивительное достоинство даже в такую тяжелую минуту.

Вскоре прощание было закончено, люди разместились в автобусах, машинах, и скорбный кортеж покинул кладбище.

В крохотной квартирке блочной пятиэтажки было действительно очень тесно, но чисто и уютно. Бесшумно сновали пожилые женщины, родственницы и соседки, расставляя на столе миски с кутьей, салатами, винегретами, тарелки с селедкой, стопки блинов — нехитрую поминальную снедь. После нескольких рюмок и множества теплых слов, сказанных в память Володи, Меркулов поднялся.

— Спасибо, Елизавета Никитишна, но мы должны откланяться — служба.

— Понимаю, — ответила женщина, провожая гостей.

— Как же вы сейчас одна будете? — с нежностью спросил женщину Грязнов.

— Я не одна, со мной Верочка поживет, — обняла она стоявшую рядом девушку. — Они ведь с Володенькой заявление уже в загс подали. Я так радовалась, думала, внуков дождусь. Теперь уже не дождусь… — не удержалась она от слез, вынимая из рукава черного платья свой безукоризненно белый платочек. Заплакала и Верочка.

Мужчины неловко топтались на месте, опустив глаза.

— Простите меня, — спохватилась Елизавета Никитична и вытерла слезы.

— Это вы нас простите, — глухо ответил Грязнов, — что сына вашего не уберегли. Но мы вас одну не оставим. И вас, Верочка. Будем навещать.

Они вышли на лестницу, молча направились вниз.

— Вот здесь все и произошло, — указал на площадку между вторым и третьим этажом Дима Чиртков.

Мужчины не сговариваясь остановились, словно еще раз прощаясь с Володей.

— А вот здесь, — указал Дима на стену, — над Володиной головой надпись эта была, на стене. Стерли уже.

— Как там написано было, говоришь? — спросил Грязнов. Он только накануне вернулся из Мурманска, получив сообщение о трагедии.

— «Не мешайте. Опасно для жизни», — на память процитировал Чиртков.

— Ну сволочи! В конец оборзели! — заскрипел зубами Грязнов. — Слышишь, Саша, мешаем мы им. Ну я эту гадину, которая с Володей расправилась, достану. Я не я буду. И шкуру с него спущу.

— Успокойся, Вячеслав, — остановил его Меркулов. — Это не только твоя забота. И вообще я имею для вас, друзья, официальное сообщение. Так что предлагаю переместиться в служебные кабинеты и продолжить разговор.

Уже сидя в машине Грязнова, Саша сказал:

— А ведь я Володю последний месяц и не видел. В конце июля пересекались на совещании каком-то.

— Да я сам его последнее время мельком видел. Все больше в коридорах, на бегу, — сердито отозвался Грязнов, так же как и Турецкий коривший себя смертью Фрязина.

Действительно, вызывай он подчиненного почаще в свой кабинет, требуй ежедневного отчета, глядишь, и не совершил бы Володя какой-то оплошности, ошибки, приведшей к трагедии.

Но так работать невозможно. Каждый ведет свои дела, занят своими служебными заботами. У начальника МУРа их не меньше, а больше, чем у начальника 2-го отделения 4-го отдела МУРа.

Итак, ни обожаемый Володей Турецкий, ни горячо любимый начальник Грязнов не общались с Фрязиным почти месяц. А за месяц в таком большом городе, как Москва, происходит очень много событий.

…Жарким июльским днем через ворота одной очень специфической московской психиатрической больницы вышли на улицу два человека: крепкий, коротко стриженный мужчина лет тридцати пяти и среднего роста щуплый парень, лет на пятнадцать моложе первого, с ничем не примечательной внешностью. Парочка медленно продвигалась по улице, жмурясь в лучах яркого полуденного солнца.

— Не плохо бы отметить выход на свободу, а, Андрюха? — спросил тот, что постарше.

— Не плохо бы, — отозвался Андрюха. — У меня-то, считай, вообще праздник: от армии насовсем отмазался. Грех не выпить. Только на какие шиши?

— У мамаши попроси.

— Не даст. Вон встречать даже не пришла. Говорит, достал я ее. Слышь, Митяй?

— Плохо мамашу воспитываешь, — укорил спутника старший. — Ну да ладно, со мной, Андрюха, не пропадешь! Сейчас ко мне завалимся. Мои в деревне все — и баба, и дочка, и старуха. Старуха в деревне, а книжка ее сберегательная в городе, — хохотнул Митяй. — И это правильно! Зачем ей в деревне деньги? Там натуральное хозяйство. Вот мы пенсию старушонкину за два месяца и расшарашим. Деньжата, конечно, плевые, ну да на пару дней хватит. Еще кое-что в доме имеется. А там поглядим.

— Кто ж тебе ее пенсию даст? — удивился Андрюха.

— Кто? Дед Пихто! — пошутил Митяй. — У меня доверенность. Я своих баб в кулаке держу. Понял?

Увидев приближающийся дребезжащий автобус, мужчины перешли на рысцу и впрыгнули в полупустой салон.

В квартире Митяя витал затхлый, нежилой дух. Хозяин сразу же прошел к комодику, стоявшему в маленькой комнатке, выдвинул ящик и, порывшись в документах, извлек сберкнижку.

— Усе у порядке, шеув, — провозгласил он голосом Папанова.

Через час мужчины уже открывали пивные бутылки, жадно к ним присасываясь, срывали «бескозырки» с водочных поллитровок и опрокидывали прямо в горло теплую струю вонючей дешевой водки. Тут же шарили руками по столу, хватая то малосольный огурец, то помидорину, то ломоть мягкого душистого хлеба.

— Ну лады, давай сядем по-человечески, — утолив первый голод, пробасил Митяй.

Он начал наводить на столе порядок. Достал из кухонного шкафчика несколько тарелок.

— Давай помогай, — бросил он Андрюхе. — Я тут разложу все, а ты картошку почисти. Отварим, укропчиком посыпем. Красота.

Но захмелевший Андрюха не двигался с места, развалясь на табурете и потягивая из горлышка пиво.

— Слышишь, что говорю? Давай картоху чисти!

— Да ладно тебе, — лениво отозвался тот. — Неохота.

— Ты чего тут, спорить со мной будешь? — начал вдруг свирепеть Митяй.

— Да ладно тебе, — заладил одно и то же Андрюха, явно не замечая перемены настроения собутыльника. — Тебе охота жрать, ты и чисти, а мне и так хорошо.

— Ты что, падла, спорить со мной будешь? — неожиданно зарычал Митяй, бросаясь к парню.

Он схватил щуплого Андрея за ворот рубашки, рывком поднял его на ноги, треснул головой о стену и начал душить. — Я тя, падла, придушу сейчас, как кутенка, и ничего мне не будет.

Андрей с ужасом смотрел в побелевшие глаза Митяя, пытаясь отодрать его железные лапы от своего горла и чувствуя, что уже задыхается.

— Я… я… почищу, — успел прохрипеть он.

Митяй тяжело дышал, глядя на багровое лицо Андрея и слезы, полившиеся из его глаз.

— Ладно, живи.

Он швырнул Андрея на табуретку. Тот мучительно закашлялся, вытирая слезы.

— Ты чего, Митяй, я же пошутил, а ты меня чуть не угробил, — ныл Андрюха.

— А ты со мной не шути. — Митяй налил себе стакан водки и опрокинул его одним махом. — Я этого не люблю, понял?

Он посмотрел на парня тяжелым взглядом.

— Понял, понял, — закивал Андрей. — Где картошка-то?

— Ладно, давай выпьем, потом почистишь, — подобрел вдруг Митяй и протянул Андрюхе стакан.

Тот выпил, занюхал хлебом.

— Я это, пойду… — пробормотал Андрюха, поднялся и тут же рухнул на стул.

— Что, развезло? — ухмыльнулся Митяй. — Сиди не рыпайся. Не трону я тебя. Ты со мной не спорь, слушайся меня, и все будет путем, понял? Пойду в сортир схожу, в индивидуальный! Во радость-то! — хохотнул Митяй. — А ты сиди, понял?

Андрюха часто закивал. Он действительно хотел уйти. Он же сумасшедший, Митяй этот. Чуть не убил ни за что. И ведь знает, что ничего ему не будет. В крайнем случае посадят снова в психушку. Андрюха вспомнил, что такие же приступы неукротимой ярости накатывали на Митяя и в больнице. Но там не очень-то попсихуешь. Здоровенные санитары намертво запеленают в мокрую холщовую простыню. А она, когда высыхает, сжимается и начинает душить тебя. Сначала немножко, а потом все сильней. Так полежишь полузадушенный — быстро успокоишься. Или аминазина вкатят на всю катушку. Такая боль — сам смерти попросишь. Так что там Митяя быстро в чувство привели. А здесь санитаров нет, так он опять распоясался.

Не, надо идти.