Помоги проекту - поделись книгой:
Пока царственный больной пребывал в исступленном трансе, вызванном поллюциями Клохтуна, врачи усыпили его хлороформом и удалили тот озорной мешочек, который чуть было не сгубил кобургскую буханку[34]. Когда к…ю сообщили об утрате, ярость его была ужасна, но длительное выздоровление, воздержание и укрепляющие средства вызвали появление стояка (или его подобия) посреди скукожившейся анатомии. Леди Б…к[35], тыча в рожу величавыми рулонами своего кисета, окончательно завоевала суверена. К…ь вновь улыбнулся — Англия была спасена! Но ответствуй, к…а А…а[36]: честно ли по отношению к тем людям, которые подняли поникший краник твоего царственного супруга из преждевременной могилы, вламываться, садиться верхом на уже стоячего кожемяку дряхлого монарха, ловить его своей седой, чахлой, слизистой, холодной и затхлой подвальной дверцей и яростными толчками тощих ягодиц высвобождать жирный фонтан — тем более что ты никогда не добилась бы этого одним лишь честным давлением своего дряблого протекающего колодца–близ–швальборо? Нет, хоть ты и королева, честный человек осудит тебя прямо в лицо. Стоячок–то ведь принадлежал леди Б…к, а глотать сексуальный соус должен был Т…з[37], но ты, надменная и себялюбивая баба, подсунула вместо ее ведра с дегтем свое сморщенное дикое яблочко и, как неисправимая скупердяйка, завладела его прерогативой, дабы пережевывать ее на досуге вместе со своими фаворитами — грязными падальщиками, которых жажда золота все еще побуждает запускать свои незадачливые курощупы в тот паршивый утиный пруд, что к…а А…и зовет своим личным Парадизом…
Архиепископ захлебнулся от восторга.
Насаженный на Хасанов прибор и поддерживаемый зубами рассвирепевшего зверя, он потерял сознание, но верблюжья колбасина продолжала забрызгивать свищи пузырящейся сраки, и с долгими, равномерными качками корабль пустыни упоенно предавался своему пленительному занятию.
— Ну, это на всю ночь, — сказал приятный голосок у меня за спиной. Обернувшись, я увидел Лейлу — грудастую бланкетку его детства.
— Пошли со мной, — добавила она, — я еще могу выиграть у тебя в трахтарарах.
Она заметила мою нерешительность, но плевок, угодивший в левый глаз, убедил меня, что ее желание действительно вызвано моими прелестями. Я тоже плюнул в нее, и жирный сгусток сполз в открытую язву, перечеркивавшую левую щеку, включая нос и половину губы. Она притянула меня к себе и измазала мне рот гноем. В каком–то исступлении она загрузила меня в свою обвафленную хваталку и ринулась в спальню — наверняка для того, чтобы посвятить меня в тайны любви, известные лишь этим похабным булочкам с маслом, не считая, конечно же, вас, мои нежные девочки, читающие эту книгу. Не правда ли?
CAPITULUM VI Тетушкина терка, или Жжение от жопокляпов
— Сдается мне, — сказала Лейла, как только ее сковорода отпустила мою сосиску, поджаренную как раз в меру, — мы восстановим самочувствие твоего приунывшего горлопана, если глянем хотя бы одним глазком на игрища Архиепископа. — После бурной ночки с верблюдом он наверняка спит, — возразил я, поскольку уже наступило утро, а искусный плавильный тигель знойножопой прошмандовки всю ночь удерживал мою железяку на одном уровне, не позволяя хоть разок перелиться через край.
— Только не он! — ухмыльнулась она. — Сейчас он — со своей почтенной теткой, как он ласково кличет ее: самой похотливой старухой на свете! Сущая хуеглотка! Огонь, а не лярва! Пошли, сам все увидишь.
Мы прошли в соседнюю комнату, где седовласая престарелая охотница за крайней плотью как раз заглатывала обильный, приторный манный пудинг, стекавший из только что вздроченной любилки племянника.
Два резвых пацана усердно набивали ее кошелку последними номерами Дейли М…, и я наконец–то раскрыл секрет нашего ненормального тиража.
Когда запасы этой газеты были исчерпаны, мальцы перешли к Санди С…д[38] и особенно мерзкому печатному органу — Гуд У…з[39].
Таково было ее главное удовольствие и временный отдых от политического водоворота.
Облизнув обвислые, морщинистые губы, она выплюнула липкие остатки племянниковых выделений в рожу своему последнему любовнику — шотландскому миссионеру обрюзгшего, спившегося типа и приступила к излюбленному рассказу о том, как ее избирали дамой–членом Верховного совета П… Лиги.
— Опустим несущественные подробности, — начала она. — Скажу только, что компания обезумевших от похоти потаскух во главе с Маркизой раздела меня донага и высекла. Мое непогрешимое чувство собственности заставило протестовать против столь бессмысленного нападения, но все было напрасно. Целая толпа девок и баб ухватилась за мой клитор…
(Я только теперь заметил его. То, что я принял поначалу за моток веревки, на котором она сидела, медленно поднялось и размоталось. Это и правда был клитор! Любовный бугорок — слишком бледный термин, скорее уж фалда фантастической фашины, если воспользоваться непогрешимым выражением С.нб.рна. Но любые слова бессильны — то было стоячее чудо Природы.)
…клитор, который, как вы скоро поймете, достигает девяноста семи ярдов, двух футов и трех четвертей дюйма в длину (всю жизнь скорблю о том, что он так и не добрался до стоярдовой отметки!), и, выстроившись в ряд, они начали дрочить и сосать его, будто сумасшедшие. Как видите, я могу сворачивать и разворачивать его по своему желанию, могу завернуться в него и даже повеситься на нем, если мне вдруг взбредет в голову. Я окунула его в патоку и устроила пикник в воскресной школе, который дети запомнят надолго — все они заразились трипаком! Я вымазала его птичьим клеем и поймала рекордное число орлов. Я одновременно дрючила восемь питонов. Я… Но к чему хвастаться? — благочестиво потупилась она. — Ведь это же милость Божья! Так что во славу Его я все же продолжу. С его помощью я взбиралась на самые неприступные скалы: Миттледжи–Грат горы Эйгер, северный склон Маттергорна и восточный склон Зиналь–Ротгорна[40], хотя его последние пятьдесят футов не дались даже несравненному Блетцерштоху. Все вершины пали ниц пред неустрашимой ловкостью, с какой я забрасывала наверх его чувствительный конец, а затем с большими трудами подтягивалась сама. Благодаря ему я спасла жизнь доблестным британским морякам, когда шлюпка перевернулась, а ракетную установку заклинило: в самый разгар ужасного шторма я зашвырнула его на борт терпящего бедствие судна и поддерживала его на плаву несколько часов, пока благодарные матросы добирались до суши в ведрах. Я даже, — продолжила она застенчиво, — получала некоторое удовлетворение чувственного характера от его использования. Но только не от П… Лиги! Они набросились, как коршуны, и чуть не изорвали несчастную старую шишечку в клочья. Женщины–консерваторы — самые назойливые мегеры, клянусь жизнью!..
— Но довольно о выборах! — она оборвала свой рассказ так же внезапно, как и начала, поскольку была женщиной недалекого ума, а беспробудное пьянство еще сильнее подточило ее недоразвитый интеллект. — Давайте чуток поебемся! Обвафлимся и кончим! Почему ты не лижешь меня, Берти? Напихай еще больше клочьев, Гарри! А вы, Архиепископ, не могли бы нацедить мне полный рот своего усладительного пудинга?..
Но я достаточно всего насмотрелся. Благодаря Лейлиной ладони и зрелищу сладострастной оргии мой ослабленный леденец полностью оклемался, и с похотливым воплем я набросился на ее вечно распахнутую соусницу. Архиепископ с его развращенной старой теткой отошли на задний план, как только ватерклозет моей черномазой шмохи окатил меня струями гноя и прочей бурды, сжав в своих изумительных объятиях старину–слизняка.
Ах, девочки, как же грандиозно она еблась! Если вы проявите хотя бы тысячную долю такого же внимания к своим любовникам, вам никогда не придется искать мясистого мандомера, для того чтобы он сделал вам ребеночка или искупал вас в страстном океане стерилизованной молофьи.
Позже я узнал от Архиепископа, что Почтенная тетка была особой в своем роде достопримечательной. Именно ей пришло в голову взять полный уэбстеровский словарь и стереть там названия всех предметов, которые нельзя засунуть в ее соломенный домик либо потереть или обвернуть вокруг ее чудесного клиторка. Затем она настойчиво и добросовестно прошлась по всему полученному списку. Спустя долгие годы тяжелого и неутомимого труда она смогла объявить о своем эпохальном выводе (философы догадывались об этом и раньше, но не сумели доказать истинно научными методами): для ебли идеально подходит хуй, а язык — наилучшее средство для минета во всем мире. Ее классические изыскания вдохновили целую плеяду других естествоиспытателей на решение сходных проблем и тем самым подтолкнули лучшие умы современной цивилизации на исследование бездонных тайн, не дающих покоя нашему ничтожному интеллекту и нашим затуманенным сифилитическим мозгам. Отступление получилось длинным, но, полагаю, весьма поучительным. В следующей главе мы обязательно вернемся к рассказу о молодости Архиепископа и его романтических отношениях с С…и Б…с и дрочащими фотографами из Латинского квартала.
CAPITULUM VII Дрочащие фотографы, или Секреты страсти
— Лишь единожды, — продолжил Архиепископ, ни капли не изнуренный своими предшествующими трудами, — я ненадолго сошел с того духовного поприща, кое раскрыла предо мною доброта К…ы. Однако ограничения, связанные с учебой, поначалу были для меня столь же утомительны, как и для Фра Липпо Липпи в бессмертной поэме Браунинга, так что Искусство показалось мне все–таки неким компромиссом. Претворив свои мысли в дело, я вскоре очутился в Париже и снял квартиру в грязном подвальчике квартала Монпарнас. Моими соседями были фотографы: один, по имени Л…и, называл себя художником, а его партнер Г…с кичился своими деловыми способностями. Л…и был сыном пастора — некогда широко известного в Англии шарлатана, а мать, в отвращении от того, что родился мальчик, воспитывала его как девочку, насколько ей это удавалось. Он даже спал с ней до восемнадцати лет — о последствиях нетрудно догадаться.
Г…с был сопливым говнюком. Л…и носил длинные волосы, никогда не мылся и редко брился. Его снимки были ниже всякой критики, ну а манеры… Мерзкая парочка подлых маленьких скунсов!
На чердаке того же здания жила С…и Б…с, общая давалка всего квартала и живая иллюстрация Евклидовой теоремы о том, что Дыра всегда больше своей Четверти. То была грязная рваножопая мастерица с примесью ниггерской крови, проступавшей сквозь ее низовое белое происхождение. Она выкуривала целую уйму сигарет в день, а по ее гнилым зубам и смраду изо рта можно было изучать ее биографию. Она раздвигала тощие ноги перед всяким палаточным колышком, который могла заграбастать и силой затащить в свою вшивую, сифилитическую пихальню. Она долго была мокрощелкой Л…и, а теперь стала делить его с Г…с. Правда, они преимущественно дрочили, ибо штын из капустного кочана С…и был слишком резок даже для нюха Л…и, так что их корешки вряд ли могли как следует встать. Надеюсь, я больше никогда не увижу и не понюхаю образцы подобных червячков, и полагаю, ты простишь меня за то, что оскверняю твой слух столь тошнотворным вздором, хотя ты и журналист. (Могу поручиться за правдивость описания, поскольку прекрасно знаю эту свинью и мог бы вставить любого из трех лишь в порнографическую книгу. — Ред.) Мои художественные штудии продвигались очень медленно, так как бóльшую часть времени я отводил роману со Стивеном Джимсоном, к которому обращена Ода (см. ниже)[41]. Сей юноша обладал необычайной способностью находить содомитов в самых невероятных местах. Во время краткой прогулки по бульвару он опознавал собратьев по гомосексуальному пороку примерно в девяноста пяти процентах прохожих.
Он обретал счастье, лишь когда отыскивал сраку, в которой мог тотчас укрыться от холодного окружающего мира. Ему хотелось всегда знать, что по мановению его пальца тысячи девятидюймовых пушек сбегутся, дабы прозондировать коричневую трещину малютки Стиви. Я любил его шершавое симпатичное лицо; с великим пылом сосал его красивый, перетружденный карамельный жгут; выкачивал жидкое, но приторное семя из его головки; барахтался в чернильнице его очка. Я смешивал свою изобильную молофью с его не менее роскошным говнищем — словом, мы любили друг друга.
Счастливые деньки пролетали слишком быстрой чередой за взаимной мастурбацией, беспримесной содомией и всеми прочими изысками преуспевающего педераста.
Даже сейчас я вздрагиваю при сладостном воспоминании о тех счастливых беззаботных днях. Мой шип, моя веселая махонькая писечка, мой дэви–привереда, мой напористый бычок в чайной чашке, мой отрадный мешочек фокусника всегда был готов запердолить в гнилушкино дупло и хорошенечко прочистить дымоход. Но теперь… — Он внезапно умолк и пустил немую слезу. Потянувшись к горшочку с медом (под коим я разумею здесь натуральную банку из подлинного фарфора с сахаристым продуктом самой настоящей пчелы), он окунул свой нильнизитандо в глюкозную массу, а затем вынул и, откинувшись назад, устало пожевал женьшень, одновременно остудив горло крепкой настойкой кантарид на старом бренди. — Теперь я уж не тот, что прежде, — проворчал он. — Эти воспоминания молодости расслабляют меня. После визита графини (будь неладна ее терка!) я еще больше ослаб и сомневаюсь, что даже Лейла смогла бы растормошить старый затвор хотя бы на час.
К тому времени мухи облепили копошащейся массой его мужественный старший член: они были похожи на могильных червей, откормленных женскими глазами. Опечаленная душа приободрилась, и капитан стой–смирно вновь стал самим собой.
— Отличный метод, — пояснил Архиепископ. — Как я выяснил, он помогает даже в наиболее запущенных случаях. Когда путана и профура отработают весь свой грязный репертуар, когда хабара и хавыра махнут рукой, а флика и фоска презрительно плюнут на эту штуковину, тогда Вельзевул придет на помощь, а праотец Авраам поверит в небылицы про Исаака. Раз уж ко мне вернулись силы, я попрошу тебя приютить меня в своем дерьмохранилище и спою тебе прекрасные песенки о временах моей молодости.
Не дождавшись ответа, он вскочил мне на спину, и зловонная залупа заебисто–загребущего засранца заерзала в моем зудящем заду.
CAPITULUM VIII Игры с надгробием, или Покойник и поп
Нет уж, не стану я приводить тех песен, что пел Архиепископ. Не годятся они для ваших нежных ушек, девочки мои! Напрасно вы обнажаете животики и ласкаете себя, истекая слизью и гноем, а ваши забитые навозом клистирные трубки хором поют мне прямо в уши, благодаря за мой аромат. Нет, говорю вам, я непреклонен, как сталь! Можете корчиться в самых разнузданных позах, можете крепко обнимать моего малинового воробышка, пока он не защебечет и не взлетит стрелой в голубые божьи небеса, но я НИКОГДА не стану развращать вас этими оскорбительными, греховными песенками. Я не приведу ни слова, ни звука, от которых покраснела бы даже самая скромная женщина, — никогда не приму я участия в растлении хотя бы одной непорочной детской души. Пизды, я защищу вас! Прочь, болты! Не приближайтесь к невинным девочкам и женщинам, для которых я пишу эту книгу благопристойных изречений набожного светила Церкви. Так что давайте закроем глаза на временную неучтивость праведного старца и простим его, ведь он виноват лишь в том, что родился во времена, когда народ был не столь разборчив! И давайте позволим ему вернуться к тихой, не богатой событиями автобиографии, коей он до сих пор так приятно и безобидно нас развлекал.
Вы позволите — позволите ли вы, грошовые хлюпалки? Что ж, девчонки навсегда останутся девчонками. Даже Адам совершил первородный грех из–за сущего пустяка… О, если вы будете так сосать, я просто с ума сойду… Перестаньте, ради бога! Вот вам песня.
Песенка Архиепископа
Ну вот, а теперь оставьте меня в покое, и я продолжу рассказ Архиепископа.
Почему столь сладкие деньки не могут длиться вечно? Ах, Джимсон! О, божественный маэстро со своей оперой Оранж–Пико! При страстной мысли о твоем дорогом говносборнике мои кальсоны по–прежнему заливает сливочный эликсир бессмертия. Но все кончилось, причем трагично. Беспечный юнец слишком близко подпустил к себе С…и Б…с, и ее дыхание сгубило его (что случилось бы с любым другим существом, стоящим на эволюционной лестнице чуть выше Л…и или Г…са, а уж они–то защищены своим беспробудным пьянством). С разбитым сердцем и ментулой, повисшей, точно плакучая ива (хоть она больше и не плакала), покидал я то, что осталось от Стиви. Я даже попробовал расквитаться с воровкой Смертью! Набросился на любимый труп и содомил его денно и нощно. К тому времени я уже возмужал и полностью превзошел свою же ребяческую возню с королевской соусницей распущенной правительницы Э…да. По мере разложения (а вонь была ужасная, поскольку заквасочка С…и пропитала всю его тушу), я бешено забивал свой гузнотер в появляющиеся дырки, словно в безумной надежде запрудить рокочущую реку проклятой пагубы и погибели. Больше недели я и впрямь прилагал для этого все силы. Пациент в действительности набрал вес. Но время — всегда на стороне выносливых. На вторую неделю я с трудом сохранял горизонтальное положение, на третью он неуклонно сдавал позиции, на четвертую — рассыпался подо мной на куски, а на пятую я прилежно и добросовестно пердолил эти куски один за другим, но все — без толку. Пользуясь бессмертными словами По, Стивен Джимсон превратился в полужидкую, отвратительную, гниющую массу[42]. Даже не думай, будто мое чувство было ослаблено столь ничтожным обстоятельством! Нет, уверяю тебя! Клянусь на сей священной реликвии, — он достал кусок Истинной Закидушки с трипперной каплей святой Магдалины и благоговейно облобызал его, — что на этом возлюбленном теле не осталось ни пяди, которую по–хорошему еще можно было бы раздербанить. Пока эта масса сохраняла хоть какую–то вязкость, я драл ее не по–детски. Но вскоре она застыла, и я поневоле отступил. Однако моя любовь к родному Стиви была так велика, что я пропорол дырку в его надгробной плите и целых полгода ни на миг не покидал этого освященного клочка земли. Тем не менее, мое духовное начальство вскоре вставило мне палку в колеса. Я оставался бы на могиле и поныне, если бы мне не напомнили, что меня ждет великая карьера и что негоже для мужчины — тем паче христианина! — допускать, чтобы личная скорбь, как бы глубока она ни была, затмевала наш долг пред этой прекрасной жизнью. Тщетно возражал я, что для меня не осталось в мире никакой красоты, а единственный мой долг — перед мертвым возлюбленным. Но иезуит был хитер. Во имя этого долга, — настаивал он, — ты не можешь извлечь свою медную палицу из мемориального камня, но если ты ее не вытащишь, я непременно отрублю ее, причем сию же минуту, черт возьми! Я не собираюсь торчать здесь целый день: у меня дома петличка заждалась моего букетика. Только не так блядски быстро, мистер, прошу вас! — взмолился я. — Ведь у каждой медали есть две стороны. Отрубите, если сможете! Он тотчас поднял меч и нанес яростный удар у самого корня моей кропильницы, однако оружие переломилось. О нет, я вовсе не хвастаюсь твердостью своего бессрочного арендатора! Напомню тебе следующий научно доказанный факт (см. исследования Герберта Джэксона): если пустить струю воды с достаточной скоростью, она станет прочной, словно сталь. Все эти месяцы непрерывной содомии без отдыха или передышки я практически не сбавлял своего трахального темпа. Но по–настоящему велик лишь тот, кто в победный час навязывает разумные условия перемирия, а вовсе не тот, кто оскорбляет и доводит до отчаяния противника, возможно, уже готового пойти на обоюдовыгодный компромисс.
— Пойдемте, святой отец! — обратился я к изумленному священнику. — В жопе еще остались самые отменные какашки.
Таким было мое нежное прощание со Стивеном Джимсоном.
Но Лейла, подбежавшая меня обнять, впервые в жизни потерпела неудачу. Семь дней сражалась она с моим длиномером, точно Палинур[43] с волнами, но у нее так ничего и не вышло. Я побил все рекорды в беге на долгую дистанцию и нуждался в отдыхе. Даже роскошный таз моей юношеской зазнобы не сумел меня возбудить: раз уж реакция началась, остановить ее ничто не в силах. На восьмой день Лейла откинулась навзничь с усталым, протяжным воем, а на двадцать шестой она очнулась и попробовала еще. На сей раз ее усилия увенчались успехом: три капельки драгоценной жидкости просочились в ее хлебало и разбередили язвы у нее во рту. Я снова стал мужчиной.
О, как неисповедимы пути Господни! Из этих–то трех капелек появились на свет трое моих сыновей! Едкое пламя моей расточительности вызвало раздражение Лейлиного язычка, она закашлялась и выплюнула их. Три капельки упали, соответственно, в раздувшиеся птичьи гнездышки трех монастырских профураток, которые случайно дрочили поблизости, нисколько не опасаясь грядущих последствий! Однако Немезида настигла их! Все до одной зачали и родили сыновей, которых назвали Иисусами, полагая, что рядом не было ни единого мужика. Забывшись в любовном трансе, они даже не подозревали о том, что коварные сперматозоиды попа́дали, точно мячики, на афродизиачные теннисные корты их эдемских садов.
О том, как я обрюхатил саму Лейлу, о наших шалостях во время ее беременности и своем веселье на ее родах (никакого сравнения с Месячным пойлом, которого я тоже еще коснусь!) — обо всем этом я расскажу тебе, как только справлю нужду. Ведь я уже восьмидесятилетний старик, и ты должен побаловать меня целой шеренгой тепленьких зародышей и сифачных дырок, которые капеллан только что доставил к моему утреннему представлению.
CAPITULUM IX Зад и зуд, или Манеры модистки
— Секрет Лейлиной любви ко мне, — сказал добрый старичок, вынимая свою взмокшую неваляшку из шестимесячного козленка, испорченного зондом, и вставляя ее в еще теплые внутренности мертворожденного младенца, — кроется в ее пристрастии к быстрым и точным повторам любовного акта. Именно это я способен был ей обеспечить, как ты можешь судить по моему предыдущему рассказу, и мы жили в полной гармонии. Каждый месяц, когда у нее наступали регулы, я с особым вожделением упивался кровавой трясиной ее самого ценного телесного органа. Я мог бы днями валяться, взгромоздив ее бессловесную обжору на свой аристократический нос, и пережевывать тягучую, вязкую, клейкую слизь, которая вытекала из ее кровоточащих причинных частей. Вкус не поддается описанию — ты должен попробовать сам, чтобы оценить его по достоинству, ибо он превыше всяких похвал. (Ах, пройдоха! Я вижу, ты уже готов!)
Часы пролетали незаметно за этим восхитительным занятием, причем сама она лизала мой хвост огромным языком (таким большим, что она могла даже облизать себе нос) и теребя пальцами мои сливочные сырки. Время от времени она отрывала язык от моей любовной стрелы и запускала его в мою коричневую, морщинистую вонялку, наполняя меня приятнейшими ощущениями. Для разнообразия мы иногда составляли зверушку с двумя спинами, и я закачивал гадкую мужскую грязцу в ее вместительное молочное ведро или не менее гостеприимный навозоразбрасыватель.
Порой я подцеплял дьявольский трипак. Мой незадачливый жоподер скручивался в трубочку и начинал напоминать, скорее, рога Ovis Poli[44], нежели обычную отмычку спокойного и порядочного духовного лица. Но даже сама стриктура принесла свою пользу. Задержка семяизвержения, в котором состоит все Искусство и Таинство жанжаренья и пердоленья, значительно облегчилась благодаря естественному сужению уретры: когда я кончал, это больше походило на извержение Мон–Пеле[45], чем на убогую поповскую поллюцию средь мясного рынка. Мало того, едкий сок нездоровых выделений возбуждал потрепанную сливную трубу моей задорной Флиртины Всем–дам гораздо сильнее, нежели обычный младенческий супчик. Ее оргазм напоминал корчи мужика в белой горячке, подыхающего от стрихнина, столбняка и укуса гремучей змеи одновременно, а не облегчение простодушной, хотя и резвожопой христианочки, трущейся нямкой о больное горло священнослужителя.
С подлинным искусством оттягивала она заключительный взрыв до последнего момента, а затем, с воплем, который едва сдерживался моим гландоскребом в ее заплесневелом хлебале, извергала многоразличные секреции: блевотину, затхлую и тухлую кончину, говно, предваряемое сумерками пердящих богов, и всем прочим в одном экстатическом выбросе, рассчитанном на то, чтобы околдовать мир возвышенной жопоженственностью. Тем самым она получала физиологическое облечение, которое представляется нашим современным научным философам излишним оправданием игры в ножички.
Все это напоминало, скорее, Войну миров, нежели приземленный перепихон передка знатной дамы, ушедшей в загул.
Впрочем, она была не только выдающимся андрогином, но и превосходным флагеллантом: даже если бы это было не так, я все равно упомянул бы, во–первых, из уважения к даме (разве джентльмен пожелает останавливаться на недостатках безупречной во всех других отношениях особы?), а во–вторых, чтобы английские дворянчики не расхотели покупать твою книжку — точь–в–точь как английская община Парижа осталась бы равнодушной к его чарам, не водись там содомии.
Итак, вот краткое описание эротической сцены данного характера, в старом испытанном стиле Мэри Уилсон.
Для начала вскользь упомянем прекрасную модистку, слывшую строгой, но в действительности весьма похотливую, и двенадцатилетнюю девочку с совершенно безволосой щелкой, слывшую похотливой, но в действительности весьма строгую, а также ее школьную учительницу — тридцатилетнюю женщину с жопенью что твой паровой каток, пизденью что твой сланцевый карьер, и клиторищем что твой лорд Пенрин (по слухам, он простоял целых семь лет, невзирая на требования рабочего[46]). Девочку они положили в неудобном положении на стул, и мы с Лейлой с пугающей похотью в глазах стали наблюдать за этим сладострастным зрелищем. Затем учительница обратилась к маленькой жертве с такими словами: Ну что, нахальная сучка, хочешь? Хочешь? Возбужденная до безумия этой эротической фразой, она неистово задрала свои нижние юбки и обнажила великолепную розу. Петушок, кудахтавший, точно курочка, откладывал туда яичко всякий раз, когда она об этом подумывала, что случалось около 67 854–х раз в минуту. Она схватила розгу и ударила девочку по з.дн.це. О–го–го, как здорово! Да! — почти завопила она, подкрепляя каждое слово жестоким ударом, который (уж так она распалилась) чаще всего попадал точно в цель, а страдалица напрасно молила о пощаде и обещала больше никогда так не делать. — Тварь! Я буду сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь — сечь, да, сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь сечь тебя, пока не хлынет кровь! Утомившись, она подрочила и ушла, предоставив уже кровоточащую попку девочки модистке, которая вставила одной рукой пиздотык в свою лавочку, а другой схватила страшное орудие пытки. Ах, какая попка! — воскликнула она. — Как приятно ее пороть! Какой славный задок! Я должна — хочу — могу — буду — могла бы, хотела бы, должна была бы сечь ее. Она одно временно исчерпала запас вспомогательных глаголов и ресурсы вспомогательного пиздотыка (купленного во Вспомогательных товарах), и отброшенный годмише праздно упал на пол. Позвольте мне, мадам! — сказал я, впервые выступив вперед. Благодарю вас, святой отец! — ответила она, и я просунул свою папистскую грушу в ее фруктовую корзину. Тогда модистка принялась за дело, и розга блеснула в воздухе.
как чуть было не обмолвился в стихах Вальтер Скотт. Ах! — завопила она в полнейшем восторге неистовой похоти. — Я буду сечь — сечь сечь сечь — сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь — сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь сечь сечь сечь сечь — сечь — сечь сечь — сечь сечь — сечь — сечь — сечь — сечь сечь сечь тебя, любимая. (Обращаю внимание знатоков бичевания на ритмические различия между нею и элегантной школьной учительницей.) Это продолжалось так долго и однообразно, что, наверное, будет лучше, если ты попросишь своих читателей возвращаться к началу всякий раз, как только им понадобится вызвать требуемую эрекцию, — по песенному принципу, — а потом кончать, словно в заключение последнего куплета.
Ребенка уже развязали и позволили ему вымыть свое израненное седалище, пока элегантная учительница и легкомысленная модистка сидели на роскошной софе и восстанавливали растраченные силы вином и пирожными, беседуя о прошлых приключениях и воображая новые сладострастно–соблазнительные сцены.
Однако мой собственный опыт был намного серьезнее. На мой взгляд, бичевание — лишь насмешка, если жертва при нем выживает. Когда я достиг совершеннолетия, отец решил устроить настоящий пир. Его многочисленные чернокожие рабы (да, знаю, дружище Г…мс…т, ты думаешь, что я лгу, но хотя к моменту моего рождения отец мой жил во Франции, потом он купил плантацию в Вест–Индии, и, как послушный сын, я отправился туда на веселое празднование), его многочисленные чернокожие рабы, как я только что сказал (да ты парень не промах, я тоже знаю, что рабство отменено в большинстве стран Вест–Индии, но мой отец жил на секретном острове, который даже не нанесен на карту и защищен от посторонних глаз туманами, вызванными беспрестанным пердежом его моряцкого населения), его многочисленные чернокожие рабы (надеюсь, теперь–то все ясно?) незадолго до этого составили разветвленный и потаенный заговор: они условились срать мимо кадок с мелассой, тем самым лишая своего хозяина продуктов старательно разработанной им диеты, состоящей из отходов сахарного тростника. Поэтому он решил, что их наказание должно послужить уроком для всего острова, и в то же время собрался отметить мое совершеннолетие в соответствии со столь благоприятным моментом.
Вероятно, ты считаешь, что этому стоит посвятить целую главу и отдельную— беременности Лейлы. Тогда я прервусь и уделю часок–другой пузочесанию и мандогребству с какой–нибудь из свободных дырок, пока ты настучишь все то, что я уже рассказал.
CAPITULUM X Семейные сношения
— Под широкой верандой фамильного особняка выстроились в ряд рабы. Надсмотрщики с длинными пастушескими бичами и могучими жесткими елдаками стерегли их, изредка утоляя похоть в дымящихся негритянских жопах. Отец и матушка вышли с сестрой и со мной и, не теряя зря времени, заняли позы для тех услад, что составляют основу семейного уклада во всем мире. Поскольку это был мой день рождения, я находился посередке. Я лежал на спине, подняв ноги, пока симпатичный живчик отца буравил мою сочную задницу, а центральная борозда матушки нанизывалась на мой плужок. Сестра оседлала мою голову, и сладкий соус стекал с ее цветной капустки прямиком мне в рот. Благодаря искусному расположению зеркал мы наблюдали за всем происходящим, и по знаку отца главный надсмотрщик вывел вперед пухловатую девчонку с совершенно белой кожей. Она громко завопила, моля о пощаде, но это было бесполезно. Ее вмиг привязали к треугольнику, и похотливый негр начал отхватывать плеткой огромные шматки мяса с ее спины. Мы бредили в унисон под ее вопли, а затем наши семейные фонтаны одновременно брызнули пенистыми струями сладострастия.
Прежде чем бабенка отключилась, надсмотрщик приказал остановиться. Она была молодая, скромная девушка, и по его сигналу на нее набросились трое здоровенных негров. Не обращая внимания на ее крики и слезы, они засандалили свои вонючие жопооткрывашки в ее нежную киску, говнощелку и хрупкий ротик соответственно. Последнему амбалу не повезло: агонизирующая девчонка вцепилась зубами в его затычку и поранила ее. С сатанинским ревом чернокожий дикарь вырвал ей зубы голыми руками, удерживая ее за волосы, и вновь засадил свою сальную пробку в ее варежку, тем самым отчасти подавив жалобные крики и чуть не задушив ее, а пару секунд спустя его бурлящее–блаженное бланманже хлынуло пенящимся потоком ей в глотку. В тот же миг парочка на противоположном конце затопила ей кишки, сломав перегородку и превратив нежные внутренности незадачливой девчушки в океан страданий, поскольку все, с чем соприкасалась их едкая, ядовитая слизь, начинало разлагаться. Девица лишилась чувств. В бешенстве отец подскочил и принялся хлестать ее плеткой по окровавленному лицу, но все было тщетно. Его начали отговаривать. Когда она очнулась, он заорал, набил ей живот кайенским перцем и оставил на палящем солнце! Следующим привели десятилетнего мальчика, и матушка, взяв иглу и тонкую серебряную проволоку, так туго зашила ему уретру, что через нее не могло просочиться ни капельки жидкости. Затем она схватила его юный смычок и множеством чувственных прикосновений пробудила у паренька желание, при этом саму ее обслуживала вереница рабов, которые своими пылкими блудодеями разоряли ее кустистое гнездо. На мучения бедного мальчонки страшно было смотреть, но эротическая фантазия матушки не ведала границ. Примерно через час после начала что–то внутри у него не выдержало, и вместе с ужасным воплем, который матушка слушала с горделивой довольной улыбкой, ласково целуя мальчишеские губы, изо рта у него хлынула кровь: он скончался в муках.
Теперь пришла пора и моей сестре выбрать для себя забаву. Ее похотливый взгляд остановился на красивом чистокровном негре с великолепным торсом. Подозвав к себе, она одарила его пламенным взором, тотчас очаровавшим беднягу. Сестра озорно обнажила свою смуглянку–бесс, и боязливая тростина парня приподняла прелестную головку. Сестра позвала на помощь, завопив, что раб хочет ее изнасиловать. Надсмотрщик, нередко присутствовавший на подобных развлечениях, взмахнул палкой и сильно ударил по преступному посоху, который сразу же поник. Хохотушка продолжала флиртовать, пока оскорбление не повторялось, а за ним опять следовало наказание. Она подходила все ближе, кружась в восхитительном танце, а жестокая трость вновь и вновь обрушивалась на домкрат вопящего раба. Подойдя еще ближе, она щекотала волшебным язычком чувствительный пудинг, тот неизменно вставал, а надсмотрщик укладывал его искусным ударом. Будешь знать, как пялиться на хозяйку, мерзавец! — кричала она, ластясь своим разгоряченным родимым пятном к измочаленному брюховспарывателю. В конце концов, несмотря на все свое искусство, она больше не могла поднять поникшую головку, превратившуюся в бесформенное месиво. Припав нежным ротиком к окровавленному кончику, она с беспредельной похотью принялась жевать и глотать промежностный пудинг вопящего негра. В завершение трапезы она зверски укусила его волосатые подвески и заглотнула их с острейшим наслаждением. Не удовлетворившись зрелищем учиненных страданий, сестра приказала проткнуть его ягодицы металлическими крюками и раздвинуть их, после чего вбила клин ему в очко, так что сломался таз. С адским хохотом она подписала вольную и вручила ее негру.
К тому времени ее страсти достигли горячечного накала. Сестру мог удовлетворить, как минимум, осел. К счастью, во дворе стоял жеребец, которого привели и поставили в позу. Мало–помалу он прокладывал путь в ее огненную пещеру гармонии, а леди, разрываясь между экстазом и агонией, кончала снова и снова.
Теперь следовало подумать о моих собственных желаниях. Я выбрал следующую комбинацию: одному рабу туго зашили очко и накормили его кротоновым маслом, другого обсыпали сахаром и вываляли в муравейнике, а третьему я выпустил кишки и заставил его съесть их, пока они еще дымились. Четвертого и пятую — мужа и жену — я запер и кормил их собственными детьми, а затем друг другом, всячески увеча их, но не лишая жизни.
Все эти сладострастные приказы вскружили мне голову, и хохмы ради я обезглавливал других рабов и затыкал им трахеи своим пунцовым шомполом, пока остальные по очереди меня содомили. Я не мог оторваться от сей восхитительной забавы до самой ночи, когда отец воскликнул, громко загоготав: Клянусь Господними мудями, Галахад, уже некому будет приготовить ужин!
Однако моя сестрица была не только красива и добра, но еще и умна. Надсмотрщики разожгли из палок костер, и вскоре она пожарила отменное ниггерское мясцо. Вместо супа она подала нам жеребцовое желе из своего замусоренного кукушкиного гнезда, вместо рыбы — превосходное блюдо из соскобов старых негритянских махерок, на первое — кучу яиц в говенном соусе, а также груду требухи и вкуснейшую зобную железу, вместо овощей — желудки наших жертв (объедение под стать Ковент–Гардену[47], ведь питались они исключительно дарами земли), ну а на смену блюд — прекрасное бедро. На десерт она обнесла нас своей собственной земляничной поляной, а пряности с той же легкостью были извлечены из ее ароматной прямой кишки.
Она ссала белым вином, кончала ликером и потчевала нас красненьким почище бургундского: редчайшая удача — как раз в то утро у нее начались месячные!
Ах, как же хорошо мы поужинали, сынок!
Но зачем подробно останавливаться на той ночи? Вчетвером улегшись в постель, мы заливали одну простыню за другой. Даже Лейла не смогла бы вызвать у меня хотя бы доли того экстаза, что я испытал благодаря сестре и матери, которые постарались справить мне воистину славные именины, особенно когда отец — чистейшей души человек! — пришел им на подмогу по своей грубовато–добродушной староанглийской привычке.
Э–эх!..
CAPITULUM XI Коллапс казуиста, или Апофеоз Архиепископа, а также Роды уродов
— Когда церковная карьера вновь вырвала меня из объятий сопротивлявшейся семьи, какое грустное то было расставание! Прощайте, солнечные брега Таинственного острова в Карибском море! Прощай, прелестная лоханка моей очаровательной сестрицы! Прощайте, кровосмесительный камелек моей матушки и огнедышащий вулкан моего мужественного родителя! Быть может, никогда больше не увижу я ваши милые лица и никогда не сыграю на ваших блаженных охотничьих угодьях в пузощупа…
С тяжелым сердцем отправился я в путь и после приятного, хоть и не богатого событиями плавания вновь ступил на английскую землю. Оказалось, что на смену моей брошюрке Пизды: пара способов, как их ебсти, которая привлекла благосклонное внимание всех слоев общества, пришла пространная, но, на мой взгляд, нудная монография турецкого муллы под названием Сраки: пара мыслей о том, как их лизать.
Стол моей библиотеки (тогда я уже стал ебукингемским викарием) был буквально завален посланиями от различных церковных сановников, включая самого Папу римского, призывавших меня направить все силы на подготовку контрудара и развенчать самонадеянного еретика. Я подчинился и публично вызвал его на состязание в Альберт–холле[48]: он должен был доказать на практике свой догмат, а я — свой. Басурманин отказался, что само по себе было уже победой. Когда следующей весной я выпустил монументальный Трактат о вершинах и впадинах, где исчерпывающе излагался весь предмет, мулла вновь впал в заслуженную опалу и, тщетно попытавшись задобрить Фортуну поэмой о кулинарном использовании плацент, кою ожидала судьба мертворожденного младенца, отказался от неравного поединка и позволил затрахать себя в жопу до смерти в главном хаммаме Константинополя.
В знак одобрения моей службы Папа назначил меня на жирное епископское креслице, с правом свободного пользования всеми хористами в округе. Но я отлынивал от работы иными способами, ведь Лейла по–прежнему была со мной, а ты ведь знаешь по собственному опыту: сто́ит ей хоть разок заманить твоего отца–исповедника в свою изумительную западню, и очень непросто будет оттуда выбраться.
Дело было так. Англичане все еще высаживались нескончаемой чередой на солнечные берега Нидерландов, когда моя девятисотая на тот час сливочная поллюция прогрохотала, подобно волне, разбиваясь живым фонтаном. Обычно мы торжественно отмечали эту поллюцию, поскольку ее наступление знаменовало скорое завершение сезона томатного соуса. Несмотря на все мои усилия, мне никогда не удавалось добиться тысячи. Полагаю, девятьсот — это своего рода физиологический предел, так сказать, для одного подхода. В лучшие мои времена цифры были такими:
| 0–100, | 83 мин | |
| 101–200, | 78 мин | |
| 201–300, | 57 мин | |
| 301–400, | 59 мин | |
| 401–500, | 68 мин | (Потерял время в самый разгар: |
| приспичило ссать.) | ||
| 501–600, | 54 мин | |
| 601–700, | 60 мин | |
| 701–800, | 79 мин | |
| 801–900, | 93 мин | |
| 901–1000, | 266 мин | |
| 1001–1100, | 793 мин |
Бросил в отвращении.
Ты спросишь, почему Лейлиных месячных не хватало на тысячу, если, судя по цифрам, это занимало всего 14 часов 57 минут? Дело в том, что она была своеобразно устроена в этом отношении. Ее так называемые месячные наступали через каждые четыре дня и длились не более двенадцати часов. Поэтому я всегда срезался примерно на 925–м разе.
Вся мудрость сего природного установления вскоре прояснится.
Желательность рождения еще одной Лейлы окрылила (если воспользоваться метафорой) органы размножения вшивобороздчатой барачной шмары. Так что дальнейшие факты не должны вызывать удивления у истинного ученого.
Как я уже сказал, мы отметили девятисотую палку кратким, но радостным гимном во славу Господа, сотворившего нас, и я на минуту вытащил свою взмокшую колбасину, чтобы вытереть досуха (ничто так не отравляет игру в повара и бабульку, как повышенная скользкость дамской яйцебойки), а когда вернул ее в ножны, девчушка настолько прибалдела, что на секунду забыла о защите от нежелательной беременности. С этой целью она всегда сокращала мышцы вагины в двух местах: в районе вульвы (дабы зажать церемониймейстера) и возле матки (чтобы оплодотворяющая жидкость, или, как она любила называть ее, орудийная смазка не успела сделать свое черное дело). Оставшееся пространство, превосходившее Пещеры Кентукки, в сезон отводилось под уборную, а в остальное время — под общественный сральник для чудесной коллекции червячков и прочих рептилий, с которыми она никогда не расставалась. В частности, у нее был один ленточный червь (славный парень, я хорошо его помню: с интеллектом, как у Ньютона, и хвостом, похожим на зубочистку); она его просто обожала. Так что никакой опасности не было. Но в тот раз она расслабилась, и моя меласса, или мой детородный пудинг, если ты предпочитаешь это выражение, просочился в ее утробу, она зачала и тридцать шесть дней спустя нарожала целую ораву спиногрызов. Напрасно стоял я подле кровати, заебывая каждого до смерти, как только он появлялся на свет, и отбрасывая в сторону. Я был бессилен. Не буду подробно останавливаться на этой мучительной теме: достаточно сказать, что в действительности родились не менее ста семидесяти пяти штук (как назло все девочки, с обезьяньей и улиточной примесью по материнской линии — я давно подозревал об изменах, хоть и не мог их доказать), и наша репутация была бы погублена, кабы не хитрость и находчивость, которые всегда выручали меня в самых трудных и неблагоприятных ситуациях. Я подкупил камердинера Папы, чтобы он спрятал их в ночном горшке Его святейшества, и, решив, что к нему вернулась белая горячка, понтифик отдал распоряжение мгновенно их уничтожить. Когда же он проведал о шутке, его гнев сменился радостью оттого, что хотя бы на сей раз обошлось без D.T.[49] Осознав весь комизм положения, он рассмеялся и назначил меня архиепископом. Так Господь творит чудеса и обращает мнимое зло к добру.
Мне хотелось бы остановиться поподробнее на приятных воспоминаниях о Лейлином поддувале, каким оно было в краткий период беременности. Представь себе, как ее сальный животик вздымается при одной мысли о ебле, как твой двадцать первый палец постоянно щекочут бесчисленные пальчики множества зародышей, как ее наполняет странная слизь, и ты уносишься в страну блаженных грез, которые не описать в словах! Да уж, чудесное было времечко… Но послушай, паренек, эти разговоры отвлекают меня от архиепископских обязанностей. Сегодня после обеда у меня встреча с епископами, которых необходимо выебать. Наверняка, тебе хватит материала на целую книгу. Советую сматывать удочку и подлечить свой шанкр. Уверен, что ты ничего не расскажешь о маленькой неприятности с Графиней, и надеюсь еще увидеться с тобой в скором времени — тогда–то я и продолжу рассказ о своей жизни. Оревуар, и прощай! Да благословит и сохранит тебя Господь! Да призрит Он на тебя светлым ликом Своим и дарует тебе покой — ныне и присно, аминь!
Он перекрестился, плюнул мне в левый глаз и кончил в правый, а затем с изысканной учтивостью проводил до двери. У ворот он запечатлел нежный поцелуй на моем очке и на прощанье деловито вздрочнул мой усталый черепан.
Я отключился: от великого церковнослужителя осталось лишь воспоминание.
Словарик синонимов и фраз из развратного романа
Анус:
Поделиться книгой: