Старомодная война

Ричард Сапир, Уоррен Мерфи

Старомодная война

ГЛАВА 1

Он должен умереть. Он знал, что если задержится в Чикаго хотя бы на один день, то ему придётся подняться на верхушку одного из небоскрёбов и броситься вниз или, может быть, взять револьвер сорок пятого калибра, который брат его привёз из Вьетнама, и размозжить себе голову. Он подумывал о поезде, но поезд мог только искалечить его. Поезда были ненадёжны. Поезда были изменчивы, как судьба, а Билл Буффало знал много песен о судьбе. Он думал о судьбе как о человеке, о боге, о музе, о силе, воплощённой в интонациях, силе такой же, как чужой английский язык, который вытеснил его родной язык ойупа, который сейчас был официально объявлен отмирающим и не представляющим никакого исторического интереса.

Он был храбрым ойупа. Он родился охотником. Бегуном. Танец вокруг ночного костра запечатлелся в его душе вместе с животными американских прерий.

Но единственными представителями животного мира в его квартире были мыши, возможно, крысы и, конечно, тараканы. И единственный танец, который он мог исполнить, был танец смерти, предназначенный для него самого.

Неторопливым движением он вставил обойму в револьвер сорок пятого калибра и осмотрел барабан. Он подумал, что это будет последняя вещь, которую он увидит. Оружие белого человека.

— Что вы здесь делаете? — спросила его квартирная хозяйка.

Она всегда заходила, когда видела, что его дверь закрыта.

— Я собираюсь разнести свои мозги, — крикнул Билл Буффало.

— Хорошо, но только не запачкайте обои.

— Я не могу обещать этого, — сказал Билл Буффало.

— Почему? — спросила хозяйка, энергично открывая дверь.

— Потому что я буду мёртв, а мёртвые не могут убирать за собой.

— О! — воскликнула хозяйка, увидев молодого студента, сидящего на краю новенькой кровати с большим пистолетом, приставленным к голове. Его палец лежал на курке. Внезапно она осознала весь ужас открывшейся картины. Если он застрелится, то её новые, модного розового цвета обои будут безнадёжно испачканы. Она купила остатки на распродаже, и ей нечем будет заменить их. К тому же может появиться отверстие в стене, и ей придётся закрывать его ковром или какой-то картиной или даже оклеивать стену новыми обоями, а может быть, не только стену, а всю комнату.

— Не стреляйте! — воскликнула она. — У вас впереди ещё долгая жизнь.

— Что? — спросил Билл Буффало.

— Есть люди, которым это не безразлично, — добавила она.

Её фамилия была Тракто, но за её объёмы люди за глаза называли её трактором.

— Кому?

— Мне, — сказала она.

Она похотливо улыбнулась. Когда она впервые встретила его, то боялась изнасилования. Она насторожённо следила за ним, когда он спускался в холл, за его прекрасным мускулистым телом, прикрытым только шортами, и сразу же закрывала дверь, чтобы он не мог войти и изнасиловать её. Позже она стала тихонько приоткрывать дверь и ложилась спать полураздетой. Но до сих пор все её опасения не оправдывались. Сейчас она сказала себе, что спасает этого красивого молодого индейца, предложив ему своё тело. Если это спасёт его жизнь, то не будет грехом.

— Что вы имеете в виду? — спросил Билл Буффало.

— Я отдам моё тело взамен на вашу жизнь, — сказала, Анжела Тракто.

— Мне не нужны ни чьи органы. Я собираюсь умереть.

— Я имею в виду сексуальность, — сказала Анжела Тракто, опуская глаза.

Она видела, что он снова положил палец на курок и его глаза расширились.

— Кроме того, есть ещё другие причины, — воскликнула она.

— Что?

— Разве вы не хотите попрощаться со своими друзьями в земле ойупа?

— Земли ойупа больше не существует, только резервация.

— Но у вас есть друзья.

— У меня есть друзья, — медленно сказал Билл Буффало. — У меня есть друзья среди индейцев и среди белых. И в то же время у меня нет друзей. Вы знаете, чего вы достигаете, изучая три года исключительно классическую греческую литературу?

— Учёной степени?

— Вы достигаете безумия. Я не знаю больше, индеец я или белый. Я стал любить древних греков больше, чем ойупа или американцев. Я превратился в ничто, а ничто не имеет право на существование.

— Но ведь это можно изменить как-то по-другому, — сказала Анжела Тракто.

Если она уговорит его повернуться, тогда пуля, возможно, полетит в окно. Окна были застрахованы, а обои — нет. Также были застрахованы двери и люстры. Обои, полы и убытки в случае пожара не были предусмотрены. Но о пожаре она не беспокоилась. Его вероятность была чрезвычайно мала.

— Мой брат умер. Он сильно напился, загнал трактор в канаву и перевернулся. Его раздавило, и мне нечего было хоронить.

— Хорошо, если ничего другого не остаётся, тогда умирайте. Но не могли бы вы немного повернуться?

— Сама его смерть не слишком огорчила меня.

Куда больше меня огорчило то, что я не смог похоронить его. Как только я представлю, что после моей смерти отец пропоёт песню смерти по телефону, я не знаю, что делать.

— Вы скажете ему, чтобы он приехал?

— Я не отличаю ойупа от греков или римлян. Я не знаю их. Я не отличаю слов «мать», «отец», «земля» или «до свидания». Я забыл слова. И я отвечу своему собственному отцу цитатой из Софокла.

Билл Буффало глубоко вздохнул и закрыл глаза, потому что, несмотря на принятое решение, он не хотел видеть пули.

— Вы можете снова узнать индейцев. Не спускайте курок. Вы можете снова узнать их.

— Слишком поздно.

— Но ведь раньше вы знали их?

— Раньше я не знал всех этих других языков, которые теперь перемешались в голове. Раньше я не воображал себя греком или римлянином. Раньше все, кого я знал, были ойупа.

— Вы можете сделать всё это снова. Многие до вас прошли через это. Я видела многих молодых людей, которые поступали в университет и через некоторое время собирались сделать то же, что и вы. Но потом они возвращались на родину, и всё было нормально. Все проблемы оставались здесь. Так же и у вас. Поднимайтесь и направьте свои мысли на другое, и вам будет лучше. Попробуйте это.

Билл Буффало посмотрел на ствол пистолета. Он был уверен, что не должен ничего почувствовать, а именно этого он и добивался — ничего не чувствовать. А с другой стороны, почему бы не встать и не попробовать, если это принесёт облегчение?

Он опустил револьвер. Миссис Тракто, похоже, была очень счастлива, потому что на её лице появилась широкая улыбка. Это было странно. Он всегда думал, что она не способна заботиться о чём-либо, кроме арендной платы, и, возможно, его проникновения в её спальню, дверь которой всегда была открыта на ночь.

— Вот, смотри, разве ты не чувствуешь себя лучше?

— Мои чувства нисколько не изменились, — сказал Билл Буффало.

— Это потому, что ты не дома. Поезжай домой. Поезжай обратно в резервацию. И ты увидишь.

— Я не принадлежу им.

— Это то, что ты чувствуешь сейчас. Но твои чувства изменятся, когда ты вернёшься туда. Верь мне. Я знаю.

Это была, конечно, ложь, но ложь, спасающая обои. Анжела Тракто не знала, что она отправляла обратно в земли ойупа, штат Оклахома, человека, чьё рождение должно было вызвать сожаление всего человечества и который, возможно, приблизит конец света.

Если бы ей сказали, что из-за её розовых обоев началось бедствие более страшное, чем первая в мире смерть одного брата от руки другого, она бы решила, что это её не касается. Она не знала, что этот красивый молодой человек с выступающими скулами пришёл к своему решению совершенно обдуманно. Она не знала античных текстов и не знала, как греки будут сочетаться с ойупа вокруг ночного костра, когда этот молодой человек, подобно водородной бомбе, вернётся в Оклахому и воссоединится со своим народом. Всё, что она знала, — эго её розовые обои.

— Я никогда не думал, что вы можете быть так гуманны, — сказал Билл Буффало, кладя револьвер. — Я никогда не мог представить вас в такой роли.

На следующее утро он был в Ойупа, штат Оклахома, с её жарой, пылью, лачугами с телевизионными антеннами и бутылками из-под виски и пива, лежащими в сточных канавах. Но в Ойупа было безусловно чище по сравнению с тем временем, когда он тут жил.

— Эй, Билл, рад тебя видеть, парень, — сказал Бегущий Олень.

Бегущий Олень хотел сменить имя на Трактор, потому что каждый человек знал, что трактор более надёжен, чем любое животное. Кроме того, настоящие олени уже не бегали по земле ойупа, а трактора Джона Оленя почти всегда казались бегущими.

— Я вернулся домой, — сказал Билл Буффало.

— Как жизнь в большом городе? — поинтересовался Бегущий Олень, поднимая своё похожее на аэростат брюхо, тесно обтянутое джинсами. Он носил рубашку с т-образным вырезом и с лозунгом, провозглашающим любовь к Эниду, Оклахома.

— Я хотел уехать оттуда. Я забыл там всё, чему научился здесь. Я не знаю, кто я теперь на самом деле. Я приехал посетить могилу моего брата. Я приехал спеть песню смерти. Ты пойдёшь со мной, Бегущий Олень? Ты сможешь привести других, которые знают язык ойупа? Ты сможешь привести шамана?

— Ты уверен, что сначала не хочешь выпить пива?

— Мне не нужно пива. Мне нужно виски. Мне не нужны трактора. Мне нужны дороги ойупа. Мне даже не нужны эти одежды белого человека.

— Эй, если тебе не нужны эти джинсы, я возьму их, — сказал Бегущий Олень.

— Ты можешь взять всё что угодно. Только спой со мной над могилой моего брата и не забудь привести шамана, Маленького Лося и моего отца. И никогда больше не называй меня Биллом, а говори «Большой Буйвол», — сказал Билл.

Этой ночью он надел одежды, которые считал правильными и естественными, оставляющие свободными его руки и ноги, не ограничивающие его, скинул рубашку и джинсы и отправился на могилу своего брата с друзьями детства. И там, под полной луной Оклахомы, он почувствовал, что в его жилах течёт кровь племени, которому недолго осталось жить в этом мире.

Ночь была холодной, и его кожа покрылась пупырышками, но он не чувствовал этого, когда вновь услышал старые песни. Тёплые, как материнское молоко, близкие, как объятия, слова выходили из его горла, заставляя плясать его язык, как будто он никогда не забывал их. Все меблированные комнаты Чикаго и все часы сидения в библиотеке вылетели у него из головы, как только он вернулся на свою землю и вновь стал частицей своего народа. Это произошло. Мисс Тракто, квартирная хозяйка, была права. Он вернулся домой и никогда больше не уедет отсюда.

Слова устремились наружу, без потерь, без повторений, и он сказал:

— Atque in perpetuum feater, aie atque Salle.

И, улыбаясь, он повернулся к своим соплеменникам и увидел выражение лица семидесятилетнего шамана. Его соплеменники в смущении смотрели друг на друга.

— Что-то не так? — спросил он.

— На каком языке ты говорил, Большой Буйвол?

— Ойупа. Это было прекрасно. Я сказал моему брату: «Итак, брат, навеки здравствуй и прощай».

— Это не ойупа, — сказал Бегущий Олень.

Шаман, украшенный перьями и ритуальной раскраской, покачал головой.

— Но эти слова пришли прямо из моего сердца, — сказал Большой Буйвол. — Это наиболее известная поговорка ойупа. Здравствуй и прощай. Это поэма о молодом человеке, который вернулся из-за границы, обнаружил, что его брат умер, и сказал: «Итак, брат, навеки здравствуй и прощай». «Aie atque Salle!»

Большой Буйвол неожиданно хлопнул себя по лбу и тяжело вздохнул. Он только что декламировал римского поэта Катулла. Он придумал другой конец для давно умершей Римской империи. Он опустился на колени перед шаманом.

— Спаси меня. Спаси меня! Убей во мне чуждый дух. Избавь меня от проклятия белого человека. Мне не нужно его образование. Мне не нужен его язык. Я мечтаю вернуться к языку своего народа.

Но шаман покачал головой.

— Я не могу сделать этого, — печально сказал он. — Существует только один путь избавить тебя от проклятья, но это наиболее древняя и опасная церемония, доставшаяся нам в наследство от предков.

— Я не боюсь смерти. Я уже мёртв, — сказал Большой Буйвол.

— Я боюсь, что ты умрёшь не от этого, — сказал шаман.

— Эй, дай парню то, что он хочет, — сказал Бегущий Олень. Он всегда любил Большого Буйвола и хотел помочь ему. Кроме того, нужно было принять во внимание, что телевидение, алкоголь и случайные связи заставили племя ойупа забыть свою прежнюю жизнь.

Но шаман покачал головой. Они были на священной земле, маленьком холме, который содержал в себе остатки ойупа, переселившихся в другой мир. Здесь были священные буйволиные черепа и связки сушёных грибов, пучки трав из прерии, поднесённые добрым духам предыдущими шаманами. Здесь также были кресты, потому что некоторые из ойупа были христианами. Но это всё ещё была священная земля, потому что шаман племени вступил на неё первым. По этой земле тоже прошла войной конница белого человека, сражавшаяся против других белых людей.

— Эй, шаман, почему ты качаешь головой? — спросил Маленький Лось. Он был строительным рабочим в соседнем Эниде.

— У Большого Буйвола серьёзные проблемы. Его слова — это слова человека, который лишился души своего народа. Это не первый случай. Но всё племя должно попросит духов вернуться к нему, если он хочет спастись.

— О'кей. Ты всегда можешь обратиться к духам по любому делу.

— Существуют разные духи. Есть духи крови, гнева и гордости и есть великий дух правосудия.

— Правосудия? — переспросил Маленький Лось. Он улыбался. Он никогда не слышал об этом духе и не боялся его. Кроме того, они собирались выпить пива, и кладбище на холме навевало на него тоску. Он не любил любые кладбища, особенно ночью. Большой Буйвол, который был самым сообразительным ребёнком в школе резервации, стоял на коленях, протянув руки вверх, бормоча что-то на чужом иностранном языке. Бегущий Олень нетерпеливо смотрел на Большого Буйвола, потому что он стремился в один универсальный магазин, торгующий вином, который скоро закрывался. Остальные похлопывали себя руками, потому что ночи в Оклахоме были очень холодными.

Звёзды слишком ярко светят в холодной ночи, подумал Маленький Лось. Он ненавидел звёзды. Он ненавидел всё, имеющее отношение к открытому пространству. Ом ненавидел громкие звуки. Маленький Лось любил компьютеры, комнаты с кондиционерами и людей, которые никогда не повышали голос. Бегущий Олень что-то громко говорил шаману и Большой Буйвол что-то кричал, и наконец Маленький Лось сказал:

— Шаман, молитвы произнесены, песни спеты. Пойдём. Уже поздно. И слишком холодно. Большой Буйвол всегда был отличным парнем. Одним из лучших. Дай ему освобождение. И освободи меня тоже. И дай нам покой.

— Да, — сказал Бегущий Олень.

И другие с ним согласились, так что шаман в конце концов утомлённо сказал:

— Я стар. Мне недолго осталось жить. И я не знаю, что может произойти в будущем, но у вас впереди жизнь, у всех вас.

— Эй, шаман, никто не может знать, что произойдёт. Если наша медицина так сильна, то почему мы позволили белым загнать нас на этот зловонный клочок земли. Если ты только можешь, то верни Большому Буйволу счастье, не позволяй ему снова уезжать отсюда или спиться, — так сказал Маленький Лось, но своими словами он высказал то, о чём думали все.

Старый человек медленно опустился на колени, протянул руки, повернув их ладонями вверх, и начал петь, обращаясь к земле, небу и сверкающей Вселенной, простирающейся над маленьким кладбищем на холме земли ойупа. Большой Буйвол подхватил песню на своём смешном языке.

Бегущий Олень разжёг костёр, а Маленький Лось, который органически ненавидел любые физические явления, окружавшие его, всё-таки помог ему. Шаман приложил голову к земле, затем откинулся назад и взял горсть священных грибов.