Егор. Биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет

Но зато – квартплату платили очень низкую. И многие до сих пор это вспоминают. Но зато – квартиры были плохие и тесные, по несколько семей жили в одной квартире. Это почему-то не вспоминают.

Вот в 1959 году мастер стройуправления из Казахстана (тогда – часть Советского Союза) пишет письмо маршалу Ворошилову – председателю Президиума Верховного Совета (письмо сохранилось в российских архивах и его прочитали вслух в одной из передач на радио «Свобода»):

«…Дома у нас строят очень хорошие, капитальные, из сборного бетона, но очень богатые для настоящего времени. Планировка квартир преимущественно из трех-четырех комнат, а по необходимости семье дают только одну комнату, и в результате в одной квартире живет три-четыре семьи. Кухня только одна – очень неудобно и убого. Почему не строят однокомнатные квартиры, двухкомнатные, ведь это же очень удобно и экономнее… А кому, собственно, нужна квартира из трех-четырех комнат? Думаю, очень мало таких семей, больше согласны иметь одну комнату 15–18 метров и кухню, это очень хорошо и удобно, и дешевле, выгоднее». Тут слово «очень» часто повторяется, ну как уж написал рабочий.

Здесь все было бы непонятно в том же самом 1959 году жителям любых несоциалистических стран – США, Англии, Швеции и других: как это – однокомнатная квартира с кухней как предел мечтаний для семьи в несколько человек?..

Правда, в годы детства Егора уже появилась возможность у тех, кто имел хорошую зарплату или, например, поработал на Севере, а там зарабатывали из-за трудных условий гораздо больше, – вступить в кооператив. То есть, купить себе квартиру у государства в долг. Заплатить половину ее цены сразу, а остальное выплачивать государству ежемесячно в течение пятнадцати лет. Многие так и делали, и радовались такой возможности, хотя платить за кооперативную квартиру почти всем было очень тяжело. Ведь никакого бизнеса никто не имел – только зарплату, и небольшую.

Не существовало ничего такого, что было бы – чье-то: частных магазинов, частных парикмахерских, частных прачечных, частных кафе, частных школ, частных детских садов – все-все принадлежало государству.

Если нужных вам вещей вы не находили в одном магазине, то вряд ли вы бы нашли их в другом – выбор везде имелся примерно один и тот же. И, в сравнении с выбором в сегодняшней России или с тогдашним в любой европейской стране, не строившей социализм (Франции, Италии, Германии, Англии, Швеции и так далее), – неимоверно скудный.

Особенно плохо было с одеждой. Иностранцы на улицах наших городов сразу выделялись – модной, яркой, хорошо сшитой одеждой. Их на нашем сером фоне замечали за сто шагов.

Купить что-то приличное (отстояв, конечно, несусветную очередь) удавалось только в одном городе огромной страны – в ее столице.

Поэтому летом магазины Москвы оказывались битком набитыми приезжими людьми – москвичи старались в эти месяцы туда и не ходить. Со всей страны люди ехали во время отпуска в Москву – за платьицами и костюмчиками для дошкольников, за школьной формой…

И, конечно, все стремились найти одежду и обувь импортные. Советские товары очень уж некрасивые, а обувь еще и неудобная. Даже вечно пьяному водопроводчику из жэка жена покупала ботинки не известной советской фабрики «Скороход», а немецкой фирмы «Саламандер». Она оправдывалась во дворе перед соседками, осуждавшими ее за дорогую покупку:

– В наших-то мой дурак спьяну ногу сломает – что я с ним делать буду?..

Егорка с его привычкой обо всем размышлять никак не мог понять: «А куда же девают скороходовские ботинки, которые никто не покупает?»

И только много лет спустя, уже в студенческие годы, узнал он печальную судьбу мужских плащей советского производства, покупать которые население ни за что не хотело, а гонялось за появившейся недавно «болоньей».

Эти плащи (как и пальто, и немало чего другого) висели в магазинах по десять лет. После их собирали в кучу и где-то в специальном месте сжигали – «под подписку». То есть с сотрудников магазина, участвовавших в такой операции, брали расписку, что они никогда, ни при каких обстоятельствах, никому про это аутодафе не расскажут. Это называлось – подписка о неразглашении секретных сведений…

Почему бы вместо хранения страшных секретов про плохую продукцию не производить продукцию хорошую – об этом Егорке еще только предстояло размышлять. И узнавать, например, что такое план и дефицит.

Подружка Егорки по детсадовской группе пришла однажды в ситцевом сарафанчике ослепительной красоты – короткая юбочка топорщилась во все стороны, как у балерины. Кто-то даже закричал: «Иринка-балеринка!» И Егорка слышал, как ее мама с гордостью говорила его маме:

– Венгерский! Муж три часа в «Детском мире» отстоял. По два сарафана в одни руки давали…

Именно в те годы появились такие новые товары, которые сразу же стали дефицитом.

Мой школьный товарищ тогда же остроумно сказал:

– Советская власть приучила нас к трем вещам – и не дает возможности их купить: шариковые ручки, растворимый кофе и туалетная бумага.

…Сегодняшнего подростка трудно заставить поверить, что за туалетной бумагой люди выстаивали очереди по три-четыре часа.

Среди хорошего в советском времени назову пионерские лагеря.

На все лето за небольшие деньги можно было отправить детей в лагерь – туда, где поля, леса и речка. Там ходили в походы, собирали грибы и ягоды, делали гербарии и 1 сентября гордо приносили их в школу на урок ботаники…

А родители в это время могли, например, отправиться по дешевой профсоюзной путевке в дом отдыха. Правда, почти никогда – вместе. Потому что путевки давали каждому на его работе. И жить приходилось не в отдельной комнате, а в палате, где были еще два-три и больше соседа или соседки. Но все не сильно переживали, потому что и дома многие жили в коммунальных квартирах, где на кухне всегда толклось полно народу.

Вы, конечно, можете меня спросить: а почему бы родителям не поехать вместе, прихватив и детей, скажем, в Турцию, в Египет или на Кипр? «Вот я, – рассказывала мне недавно одна десятилетняя девочка, – с родителями ездила прошлым летом в Турцию и даже стала в отеле, где мы жили, победительницей конкурса на лучший танец живота! И получила премию – корзинку с бутылкой шампанского и всякими прекрасными фруктами!..»

Но если бы вы задали такой вопрос рядовым советским людям в 1962 году, вас, пожалуй, заботливо спросили бы, не состоите ли вы на учете в психиатрическом диспансере. А может, вы вообще – турецкий шпион?..

Еще были демонстрации – на 1 мая и на 7 ноября.

Медленно шли – с плакатами, с красивыми бумажными цветами, с большими портретами каких-то дядек (они назывались Политбюро), с разноцветными воздушными шариками через всю Москву. И приходили наконец на Красную площадь. Тут начиналось самое главное. На Мавзолее – прямо над огромными буквами «ЛЕНИН» – стояли Хрущев в шляпе и разные другие люди. И можно было изо всех сил орать «Ура!». Здорово все-таки ехать на папиных плечах по Красной площади и размахивать флажком!

…Но лет пятнадцать спустя – другое дело. Студенты уже не хотели идти в выходной день на демонстрацию, кричать «ура» Брежневу. Их теперь заставляли это делать. А тех, кто отказывался идти, записывали, и факультетское бюро комсомола или даже деканат могли сделать им за это какую-нибудь гадость.

В СССР имелась только одна партия – Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС). Она же и считалась правящей – руководила всем, что происходило в стране. Эта ее роль была записана в Конституции СССР – в 6-й статье:

«Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу… руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный, научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма…»

Поэтому когда говорили – партия, все знали, что речь идет о ней, единственной. Член партии – то есть член правящей партии.

Еще имелся Верховный Совет народных депутатов. А у него – Президиум, и Председатель Президиума. Но ни от Президиума, ни от Председателя ничего существенного не зависело. Правда, именно Президиум мог помиловать осужденного: уменьшить срок и даже вообще выпустить на волю. Но помилованных что-то особенно не замечалось. И, конечно, достаточно Генеральному секретарю бровью повести, чтобы в помиловании отказали: Верховный Совет и его Президиум полностью зависели от воли правящей партии. Так что власть в стране называлась советской, можно считать, по недоразумению. Если не сказать хуже.

В каждом городке выбирали районный Совет народных депутатов. Но выбирали не из двух или больше, а из одного – в бюллетень всегда вписывался только один кандидат…

Поэтому наиболее смышленые дети и подростки интересовались у родителей – почему называется выборы, когда никакого выбора нет?.. Но обычно родители предлагали смышленым детям помалкивать в тряпочку, если они не хотят, чтоб их родителей отправили далеко-далеко, куда Макар телят не гонял.

…Были даже и поселковые советы, и сельсоветы, то есть советы и в поселках, и даже в селах. Но это еще не факт, что они-то и располагали властью. Нет – самое большее, что они могли делать, – это давать советы райкомам (районным комитетам), горкомам (городским комитетам) и уж совсем всемогущим обкомам (областным комитетам) правящей коммунистической партии…

Но обычно партия в их советах нисколько не нуждалась. Наоборот – вызывала на расправу (называлось – «на ковер») какого-нибудь провинившегося председателя сельсовета. Того, например, кто в неурожайный год осмелился не сдать все до последнего зерна государству, а укрыл – оставил маленько односельчанам-колхозникам…

И тут же на заседании райкома его снимали с выборной (заметим!) должности. Заодно исключали из партии (беспартийные оказаться на такой должности заведомо не могли) или, по крайней мере, объявляли выговор. У него две степени – выговор с занесением в личное дело (это было довольно паршиво – с такой записью в личном деле на хорошую работу в Советском Союзе уже не устроишься) или без занесения.

Ну и в сельский совет или Совет депутатов какого-то городка приезжал представитель бюро райкома КПСС и объявлял собравшимся, что выбранный ими ранее председатель их Совета снят за такие-то ошибки (в советское время это – очень важное слово: за ошибки могли в тюрьму посадить, а при Сталине – и расстрелять). И что райком партии предлагает им избрать нового председателя. Его тут же им обычно и представляли. Как правило, колхозники или горожане впервые его видели в глаза. Но послушно за него голосовали. И выбирали обычно единогласно.

Так что советской монопольная власть компартии называлась по чистому недоразумению. Вернее – это была ложь государственного масштаба.

И вот большая и не очень большая неправда, фальшь, лицемерие просачивались буквально везде. Например, говорилось: «Пионер – всем пример!» А кому пример, если в пионеры принимали всех поголовно в третьем классе?.. И без красного галстука школьника встретить было трудно – до того момента, когда в седьмом классе всех постепенно принимали в комсомол…

Так что уже в девять лет смышленый человек вставал перед сложным вопросом – а кому это он, собственно, пример?..

На пионерских сборах старшая пионервожатая громко выкрикивала:

– Юные пионеры! К борьбе за дело Ленина – Сталина будьте готовы!

И все нестройным хором отвечали:

– Всегда готовы!

Кажется – ну и что? И ничего такого плохого…

А вот нет. Очень даже есть плохое. Когда все говорят и даже думают одинаково, это к хорошему не ведет.

* * *

Был такой замечательного ума человек – Фридрих Хайек (в зрелые свои годы Егор Гайдар очень его ценил). Он в 1974 году получил Нобелевскую премию за глубокий анализ экономических, социальных и прочих явлений. Так вот, он писал, что задача построения социализма опасна уже потому, что «требует всеобщего единого мировоззрения, единой системы ценностей».

И почему это все-таки опасно?

Вот почему:

«Именно социалисты в своих стараниях породить массовое движение, опирающееся на единую идеологию, и создали те идеологические средства внушения, которыми так успешно воспользовались нацисты и фашисты.

В Германии и Италии нацистам и фашистам практически не потребовалось изобретать ничего нового. Обычаи и ритуалы новых политических движений, пропитывающие все стороны жизни, были введены в употребление социалистами. Идею политической партии, охватывающей все стороны жизни человека от колыбели до могилы, стремящейся руководить всеми его взглядами и обожающей превращать любые вопросы в партийно-идеологические, впервые на практике осуществили социалисты…Не фашисты, а социалисты стали вовлекать детей с младенческого возраста в политические организации, чтобы они вырастали хорошими пролетариями».

Он пишет про социалистов в разных странах, но до Второй мировой войны только в нашей стране, где коммунисты в 1917 году взяли власть, все это делалось в общегосударственном порядке.

И неизбежно сопровождалось враньем и лицемерием, которое детей ранит гораздо больней, чем взрослых.

Из личных воспоминаний. Во втором классе я несколько месяцев жила и училась в Ялте – там моя мама лечилась. А в Ялте отличников принимали в пионеры раньше других – не в третьем классе, а во втором. И меня приняли, торжественно надели галстук – я с гордостью его носила. Хочу заметить, что это было еще при Сталине.

После Нового года мы вернулись в Москву, и я снова пошла в свою школу. На нашем этаже учились четыре вторых класса – 2а, 26, 2в и 2 г, то есть примерно 160 человек (классы у нас были большие). А в красном галстуке на перемене расхаживаю по коридору одна я. Ну и что? Меня же приняли, я не сама его надела!

И все-таки однажды старшая пионервожатая Лариса Ефимовна (очень мною потом любимая) подзывает меня и говорит, немного смущаясь:

– Знаешь, Мариэтта, ты все-таки сними галстук и не носи его больше. А то неудобно – ты одна во всем коридоре в галстуке…

– Но меня же приняли! – говорю я возмущенно.

– Ну и что?.. Вот на будущий год всех третьеклассниц примем – тогда и будешь носить.

И на будущий год меня в Музее Калинина приняли в пионеры вместе со всеми во второй раз. Что моего уважения к пионерской организации не прибавило. И навеяло, во всяком случае, какие-то смутные мысли.

* * *

В СССР все до одного должны были иметь одну политическую идеологию – она называлась марксизм-ленинизм. И одну философию – материализм и связанный с ней атеизм. Часть церквей работала (в большинстве размещались овощехранилища, сельские клубы и тому подобное). Но членам правящей партии ходить туда не подобало. Они не имели права крестить детей, отпевать в церкви близких ну и, конечно, венчаться.

Марксизм-ленинизм – политико-экономическое учение Карла Маркса, усвоенное и дополненное Лениным. Про это подробней будет речь позже – когда Егорка в 12 лет возьмется читать Маркса. А материализм – это философское учение о том, что сначала была материя, а мысль – уже потом. Но так как никто точно не знает, как именно возникла Вселенная, то спорить о первичности или вторичности материи по отношению к сознанию можно сколько угодно. Только совершенно безрезультатно.

Учение Маркса – Ленина (при Сталине добавляли – «Сталина», а потом убрали) изучали в университетах и институтах. По нему выходило, что социализм – высшая форма общественного устройства и все страны должны постепенно к нему прийти. В основном – при помощи революции, но, может, у кого-то получится и мирно.

В этом отношении Советский Союз больше надеялся на бедные страны – в Африке и в Азии. Но деньги давал всем компартиям, в том числе и преуспевающих европейских стран. Хотя если вдуматься – становилось совершенно непонятно, с каких это щей Германии, Голландии и тем более США заводить у себя социализм и советскую власть. Но мало кто из советских людей вдумывался в это. Да и не знали, собственно, какие большие, просто огромные деньги идут на содержание, скажем, компартии США, в которой состояло, кажется, примерно 10 ООО человек…

Правда, в некоторых странах – в Великобритании, в Италии, во Франции коммунистические партии были довольно многочисленные и сильные, особенно после того, как Советский Союз практически освободил Европу от Гитлера. Но через десять лет после нашей победы над фашизмом прозвучал знаменитый доклад Хрущева на XX съезде, где выяснилось, что Сталин, стоявший во главе советской компартии 30 лет, – страшный злодей, загубивший миллионы (!) советских людей совершенно зазря. И люди за границей, ужаснувшись такой новости, стали, что называется, пачками выходить из своих компартий. Потому что в европейских странах давно сложилось иное отношение к человеческой жизни. И в головах тамошних коммунистов просто не умещалось, как это – не во время гражданской войны, а в обычной жизни – рассылать по районным партийным организациям разнарядки, сколько тысяч людей нужно арестовать и потом пристрелить как бешеных собак…

Но идеологи этих партий постепенно убедили людей, что в России просто строили неправильный социализм: Сталин испортил замечательный ленинский проект. И что теперь надо строить, учтя все ошибки, правильный социализм – и все будет хорошо.

Тут очень кстати война за национальную независимость Кубы привела в 1959 году к победе Фиделя Кастро над Фульхенсио Батистой. СССР сразу стал Кубе помогать экономически, там в 1961 году учредили компартию – и коммунисты всего мира воспрянули. Они стали ожидать, что на этой совсем новой строительной площадке наконец-то будет построен образцовый, настоящий социализм, процветающее общество социальной справедливости. И Кубу авансом назвали Островом Свободы. Российские журналисты легкомысленно продолжают так называть до сих пор – красиво звучит!.. А пора бы уже пошевелить маленько мозгами.

* * *

В советском обществе действовала цензура. То есть – предварительный просмотр всех текстов прежде их печатания. Ленин ввел ее сразу после Октябрьского переворота 1917 года – с обещанием убрать, как только советская власть укрепится. Но, видно, она так и не укрепилась за 70 с лишним лет – до тех пор, пока вовсе не рухнула в Августе 1991-го. Рухнула – и только тогда отменили цензуру.

…Так вот, в той стране, в которой шло детство Егорки, никто не мог напечатать своего стихотворения или рассказа, если его запрещала цензура. Цензоры разрешали или запрещали печатание. А что именно они запретят – иногда даже трудно было угадать. Вычеркивали слова, строчки, абзацы, страницы, главы и отправляли в корзину для мусора целые книги. Сначала вычеркивал редактор – боясь цензора. Потом – рядовой цензор. Потом – его начальник. А если начальник сомневался – он шел с рукописью в руках в здание напротив, в ЦК КПСС. И там уже выносили окончательный приговор – печатать или (гораздо чаще) запретить публикацию.

А люди мечтали напечатать плоды своих мыслей, своего творчества. Они были готовы отвечать после напечатания перед любым судом (так, как это происходит сейчас). Но суть предварительной цензуры в том, что она вовсе не дает сочинению появиться на свет, дойти до читателей. Оставляет в виде рукописи в ящике авторского стола – и это еще в лучшем случае.

Потому что бывало и похуже. Как раз в годы Егоркиного детства всесильный Комитет государственной безопасности (КГБ), распоряжавшийся жизнями, судьбами и плодами мыслей советских людей, забрал у замечательного писателя-фронтовика Василия Гроссмана все рукописи (включая черновики) его романа о Великой Отечественной войне «Жизнь и судьба». После чего потрясенный автор (он работал над романом 15 лет) заболел раком и вскоре умер.

Поехать за границу – непременно в туристической группе, в одиночку выпускали главным образом дипломатов и разведчиков, – было очень-очень непросто.

Во-первых, вы не могли сразу поехать в «капстрану» – сначала следовало съездить в какую-нибудь «соцстрану». Там показать, так сказать, хорошее поведение за границей.

В любом случае надо сперва пойти на «выездную комиссию при райкоме партии» и ответить на вопросы ее членов – «старых большевиков». Ну, тут уж – у кого какая выдержка, какие отношения с чувством собственного достоинства… Петербургский литератор Александр Ильич Рубашкин рассказывает в своих воспоминаниях, как собрался ехать в Германию один его давний товарищ, впоследствии (уже после отъезда за границу навсегда) – неплохой и очень известный писатель.

«Старые большевики проверяли, насколько он готов к поездке в тогдашнюю ФРГ (слово «Германия» в ту пору считали неточным – или ГДР, или ФРГ). Его спросили: «Товарищ Драбкин, вот вы хотите поехать в Федеративную Республику Германию. Но разве вы уже побывали во всех краях нашей великой страны?» Фима сочинял сценарий фильма, в нем действие происходило где-то на Рейне. Все это он изложил в заявлении. Повторять ему не пришлось. Ответил вопросом на вопрос:

– А вы уже всюду побывали?

На этом поездка закончилась» (А. Рубашкин. Заметки на полях жизни, 2010).

Открою страшную тайну коммунистической партии тех лет – с особой неохотой эти люди, всю жизнь клявшиеся идеями интернационализма, «выпускали» (был в ходу – правда, только в устной речи – такой термин) за границу евреев (к этому мы еще вернемся потом).

А самого Рубашкина впервые «выпустили» за границу в самую безобидную даже из «соцстран» – Болгарию – только в 50 лет…

Даже дома – не говорю про сталинское время, а в то самое брежневское, о котором немало людей в последние годы вдруг затосковало, – нельзя было свободно говорить. Чуть заговоришь о «политике» – то есть начнешь ругать власть, – хозяева дома бросаются выключать телефон или накрывают подушкой. Никто не знал, у кого поставили прослушку-подслушку…

5. «Серебряное копытце»

Как вы уже знаете, читать Егор начал так рано, что маме его впоследствии казалось, что он читал всегда.

Но особое удовольствие было для него, когда книжку читала ему вслух мама… Читала она, конечно, не всю книжку целиком. И постепенно он разгадал ее хитрый прием: именно на самом интересном месте она говорила:

– Ну а дальше читай сам – у меня, к сожалению, больше времени нет.

Егора уговаривать читать так и так не приходилось.

Но одну книжку мама почти целиком прочитала ему вслух – сказку ее папы, Павла Петровича Бажова, «Серебряное копытце».

«Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя…»

Уже само имя казалось сказочным! Егорка слушал, замерев.

«Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку…»