Собачий Рай

— Кто?

— Гордеев. Я передал вам в пятницу свой доклад…

Гордеев внезапно ощутил прилив странного стыда. Как будто признавался в чем-то противоестественном.

— Доклад? — В голосе Полякова послышалось искреннее недоумение. — Какой док… Ах, доклад… Да, помню. И что же?

Вопрос, ставящий любого человека в тупик. «И что»? Гордеев не знал, «что». Он надеялся, что это «что» придется переваривать не ему. А через секунду он понял, почему генерал-полковник Поляков задал этот вопрос. Несмотря на данное обещание, он не прочитал доклад, однако не хотел признаваться в этом. Гордеев растерялся, возникла неловкая пауза. Поляков сориентировался первым.

— Послушайте, как вас…

— Артем Дмитриевич.

— Да, верно, Артем Дмитриевич. Так вот, Артем Дмитриевич, я просмотрел ваш доклад. Поднятый вами вопрос, безусловно, заслуживает более тщательной проработки. Знаете что, позвоните-ка мне через недельку, а еще лучше через две. Да, через две будет нормально. Думаю, к этому времени я сумею проштудировать ваш доклад основательнее, — голос Полякова помягчел, стал доверительно-товарищеским. Точь-в-точь как у давешних гэбэшных «стукачей» в «дружеской» беседе с поддавшим диссидентом. — Мы с вами все обсудим.

— Константин Григорьевич, — помимо желания просительно сказал Гордеев. — Через две недели может быть слишком поздно. Уже сейчас может быть поздно… Вы не понимаете, город на грани катастрофы. Существующий на сегодняшний день баланс слишком хрупок! Достаточно любого, даже самого незначительного толчка, чтобы…

— Значит, договорились, Артем Дмитриевич, — по-прежнему доброжелательно ответил Поляков. — Через пару недель. Всего доброго.

В трубке повисли короткие гудки. Гордеев, не без изумления, несколько секунд смотрел на нее. Поляков, вопреки распространенному мнению, оказался не лучше других. Только что рухнула последняя надежда Гордеева. В поведении чиновников от власти, с которыми ему пришлось сталкиваться в течение нескольких последних недель, присутствовала четкая, но совершенно непонятная нормальному человеку логика. Все они отмахивались от опасности, как пятилетние дети, тянущиеся к огню.

Гордеев, по-прежнему не сводя с трубки взгляда, аккуратно положил ее на рычаг.

Отменно выбритый старик в зеркале тоже смотрел на трубку. Был он странен хотя бы потому, что Гордеев сегодня не брился. На всякий случай он поднял руку и потер подбородок. Нет, не брился. Хотя, кажется, он и вчера не брился. И позавчера, наверное. Гордеев не помнил, когда он брился в последний раз.

Скорее всего, он вообще никогда не брился. Да, наверное, никогда.

— Ты сумасшедший, — сказал задумчиво чисто выбритый старик в зеркале. — Эти люди думают, что ты сумасшедший. Окончательный, законченный идиот. Надо заметить, они недалеки от истины. Кстати, я думаю так же.

Гордеев повернулся к зеркалу. Теперь старик смотрел ему в глаза.

— Заткнись, — тихо ответил Гордеев. — Немедленно заткнись. Я ненавижу тебя.

Он действительно ненавидел этого старика в зеркале. Ненавидел за то, что тот рассудительнее, спокойнее, умнее и всегда говорил неприятные, но верные вещи. Временами Гордеев понимал, что старик прав. В девяноста девяти процентах случаев его вправду принимают за сумасшедшего. Поэтому-то никто и не прислушивается к предупреждениям. Какой смысл прислушиваться к болтовне психа-одиночки?

— Взаимно, — ответил из зеркала старик. — Будем правдивы: ты тоже не ангел. Вообще не пойму, почему я до сих пор с тобой вожусь?

— Они — идиоты, — прошептал Гордеев, отводя взгляд. — Тупицы. Слепцы.

— Ты бы послушал себя со стороны, — усмехнулся старик. — Твои россказни — бред алкоголика в разгар приступа белой горячки.

— Пошел прочь! — рявкнул вдруг Гордеев.

С ним случались подобные вспышки. Он резко выходил из себя. Ярость его оказывалась настолько сильной, что Гордеев переставал контролировать собственные поступки. В такие мгновения ему казалось, что он висит в воздухе, сантиметрах в двадцати от пола. Его несло ветром ярости, как огромный воздушный шар. Гордеев наблюдал за собой словно со стороны, оцепенев от ужаса и бессилия.

— Ты же знаешь, я не могу уйти, — возразил из зеркала старик и добавил: — К сожалению.

Гордеев подхватил со столика телефонный аппарат и, неловко повернувшись, запустил им в зеркало. Получилось не слишком сильно и не слишком резко. Что вы хотите от полупарализованного? Телефонный аппарат прочертил в воздухе дугу и ударил углом основания точнехонько в грудь старику. По стеклянной поверхности пробежала толстая, рассеченная, словно грозовая молния, трещина. Зеркало раскололось на два десятка частей и обрушилось на пол, покрытый старым дешевым ковром. Гордеев застыл, глядя под ноги. Волна неподконтрольной ярости схлынула так же внезапно, как и накатила.

Гордеев уставился в осколки. В глаза ему насмешливо смотрели два десятка одинаково ненавистных стариков.

* * *

Седоголовый полковник продолжал невыразительно зачитывать суточную сводку происшествий. Тоскливо. Невыносимо тоскливо. Да еще серая смурь за окном. Поди теперь до самого вечера лить будет. Поляков обвел взглядом присутствующих. Кое-кто чертил на листках узоры. На другом конце стола позевывали украдкой. Оно и понятно. Распечатки сводок и так выдадут. Хоть обчитайся. А важные ориентировки передают сразу.

Поляков придвинул к себе доклад. Он уже едва помнил этого… как бишь его… Ага, вот фамилия, на первой странице. Гордеев Артем Дмитриевич. Честно говоря, Поляков доклада не читал и даже не просматривал. Закрутился, забегался, совсем из головы вылетело.

Он прикрыл глаза, припоминая внешность странного визитера. Седой, худой, шрам через всю щеку. Не ножевой, однако. Ободрался, видать, где-то. И если уж быть до конца честным, не понравился ему этот Гордеев. Ни дать ни взять, типичный урка. И в глазах что-то такое… странное. Как будто анаши обкурился. Блестели у него глаза так… Плохо, одним словом, блестели. Да, еще с одной стороны лица мышцы практически не шевелились. Парализовало, что ли?

Ну, посмотрим, что у нас тут. Поляков перелистнул первую страницу. Так-с, так-с, так-с. Строчки убористые, через один интервал. Опечаток много, торопился, видать. Под заунывный бубнеж полковника читалось плохо. Поляков отвлекался, переводил взгляд со страницы на подчиненных и обратно. И в конце концов понял, что практически не вникает в смысл прочитанного. Какие-то факты, статистические выкладки. Собаки какие-то. При чем здесь собаки? А если собаки при чем, то тогда при чем тут он, Поляков? Собаками занимается не милиция вовсе, а ветеринарные службы. Хотя… Указ мэра Москвы о правилах выгула домашних животных не соблюдается. Собаки носятся по дворам без поводков. О намордниках и вовсе помолчим. Кстати, у Гордеева этого как раз что-то о «росте популяции» написано. Стало быть, всю эту филькину грамоту вполне можно квалифицировать как жалобу общественности. Да еще какую жалобу. Аж на… — перелистнул до последней страницы, посмотрел номер, — …во, на двенадцати листах. Прямо не жалоба, а целый ученый трактат. Значит, скинуть эту лабуду неохватную в местные отделения, и дело с концом.

В этот момент Полякова осенило. Он вновь открыл титульный лист. Напечатано-то под копирочку! Это было похоже на проблеск молнии. Второй экземпляр! А куда «ушел» первый? Вот ведь, не было заботы… Что, если первый экземплярчик Гордеев отослал выше? Да еще с пометочкой, мол, второй экземпляр отправлен тому-то, третий тому-то, а четвертый… Там, наверху, прочитают, отыщется какой-нибудь молодой да прыткий, решит «службу рвануть» перед начальством. «А подать-ка сюда Ляпкина-Тяпкина! То бишь генерала Полякова! А какие вы, товарищ генерал, приняли меры по сигналу товарища такого-то (имярек)? Общественность ведь ропщет, итить ее мать, не хухры-мухры! Ах, вы подумали? Думать, стало быть, любите? Ну вот и отправляйтесь-ка на заслуженную. Думайте там себе сколько угодно…»

Поляков вздохнул. Доигрались, чтоб им. Допрыгались. Как будто у него, Полякова, по своей линии забот мало.

Он снова закрыл доклад, поинтересовался у полковника не без раздражения:

— Ну что, вы закончили наконец?

Тот заглянул в сводку. Оставалось еще несколько пунктов, но в основном мелочь, к оперативным мероприятиям отношения не имеющая. Сводки ГИБДД, пропавшие без вести… Полковник кивнул:

— Так точно, товарищ генерал. Закончил.

— Вот и ладно. — Поляков стянул фуражку, протер лоб. — Сводки разошлите в отделения. Ну и скоординируйте там по первоочередным мероприятиям.

— Хорошо, товарищ генерал, — полковник тяжело плюхнулся на стул.

Поляков же взял доклад Гордеева, заговорил, рассматривая пропечатанную тускло фамилию:

— Запросите адресный стол. Мне нужны данные на этого Гордеева. Кто такой, по какому адресу прописан, не было ли приводов раньше. Словом, полная информация. Да, вот еще что… — Поляков побарабанил пальцами по крышке стола. Ему не хотелось говорить то, что он должен был сейчас сказать. — Отправьте-ка в каждое отделение распоряжение за подписью дежурного по городу. Пусть выделят по паре-тройке человек пройтись по дворам. Если увидят пса без намордника или там без поводка, например, — налагать штраф по максимальной планке. — Генерал кивнул на доклад Гордеева. — A-то развелось собак, понимаешь, простым людям уже проходу нет.

— Это верно, — поддержал полковник. — Действительно, собак на улицах…

— Да вы-то хоть соль на раны не сыпьте, ей-богу, — отмахнулся, поморщившись, Поляков.

* * *

Дождь хлынул через час после обеда и был на удивление холодным и злым. И прекращаться, судя по всему, не собирался. По мостовым текли настоящие, полноценные реки. Земля размякла. Оранжево-желтые листья нахально липли к лобовым стеклам машин. Остервеневшие автолюбители кляли на чем свет стоит дождь и дороги, матерились злобно, поглядывая на небо. Дворники, высунув нос из своих подвалов, прятались снова. Какой идиот станет убирать улицы в такую погоду? Что мести-то? А если уж очень хочется принять душ — иди домой. Дома хоть полотенце есть. Перешедшие на бодрую рысь прохожие жалко хлюпали синюшными носами и плотнее заворачивали души в плащи и куртки. Мрачные продавцы арбузов, забившись в промокшие насквозь палатки, тоскливо кушали собственный товар. Что и говорить, поганый выдался денек. Серый, сырой и холодный, как постельное железнодорожное белье.

Игорь Илларионович Родищев был одним из немногих, кого дождь не раздражал, даже, напротив, радовал. Он любил прохладу и терпеть не мог жару. Даже обычные теплые дни доставляли ему массу неприятностей. При двадцати градусах Игорь Илларионович потел. Но сегодня все складывалось удачно. Пожалуй, даже чересчур.

Чрезвычайно низкий от рождения, костлявый почти до уродливости, Родищев словно сошел с фотокарточки пятидесятилетней давности: «Узники фашистских застенков». Стоило ли удивляться тому, что он отличался замкнутым характером и всегда слыл молчуном. Серолицый и чуточку пучеглазый, Родищев походил на засушенный лягушачий труп. Покойная матушка в детстве таскала его по научным светилам, делая щедрые подарки и надеясь, что «уж этот-то точно поможет…», но все профессора-академики в один голос твердили, что странная и даже в некотором роде трагичная внешность Игоря вовсе не следствие болезни, а немыслимый каприз природы. Человек, обладающий подобной наружностью, если и вызывает интерес у представительниц прекрасного пола, то либо чисто «ботанический», либо извращенный. Случилось однажды, какая-то молодая, богатая до умопомрачения, пресыщенная тварь познакомилась с ним на улице. Они провели вместе пару вечеров, и Игорь даже начал строить какие-то планы на их счет. Развязка наступила довольно быстро и была драматичной! Дама пригласила его к себе, где ловко уложила в постель. Помнится, после ВСЕГО Игорь Илларионович уснул, а когда проснулся, увидел, что лежит без простыни, а его «пассия» увлеченно щелкает «Полароидом». Естественно, он потребовал объяснений и получил их. Любвеобильная девушка призналась, что обычные «е…и» ее давно не интересуют. Она — искательница острых ощущений, коллекционирует УРОДОВ, секс с которыми доставляет ей особое удовольствие. Игорь Илларионович помог новоиспеченной «возлюбленной» познать по-настоящему «острые ощущения»: один из его питомцев продемонстрировал даме клыки, прежде чем вцепиться в горло. С той поры женщины перестали для него существовать. В общении же с мужчинами Родищев никогда не испытывал необходимости. В детстве у него была пара товарищей, но в один не самый прекрасный день выяснилось вдруг, что его матушка платит «товарищам» по десять рублей в неделю за то, что они дружат с «ее Игоречком». Объяснение было бурным. Была еще учительница, защищавшая его от насмешек в классе за импортные сапоги, подаренные матерью, и прочий дефицит. Защита эта была номинальной. Дети — существа жестокие. На переменах Игорька задразнивали до слез, а иногда били с насмешками в мужском туалете, на втором этаже школы. В пятом классе Родищев замкнулся окончательно, создав свой собственный мирок. В нем Игорь был единственным и несвергаемым монархом. В роли же подчиненных выступали… собаки. Обычные дворняги. Теперь, когда Игорю стукнуло тридцать пять, он обзавелся дачкой-халупой в полусотне километров от Москвы. Неподалеку от «фазенды» вырос этакий мини-питомник. В нем Игорь Илларионович растил щенков. Именно собаки и подсказали ему ответ на риторический вопрос «что делать». Он точно понял, ЧТО нужно делать для того, чтобы утолить собственные человеконенавистнические инстинкты и одновременно чувствовать себя абсолютно необходимым другим. Стоило ему обрести эту нужность, как появились деньги. Однако деньги были вторичны. Хотя именно благодаря деньгам — точнее, деньгам и связям — в глубине лесопарка Лосиный остров появился «Приют младших братьев». Своего рода гостиница для бездомных собак. Правда, оформлена она была на подставное лицо — какого-то давным-давно опустившегося бомжа-алкоголика. Обошлась сия услуга Родищеву в жалкие двести долларов — говорить не о чем. Причем он подозревал, что бомж уже год-другой гуляет в райских чертогах. Так что в случае внезапных неприятностей проблема сама собой сводилась на нет.

Игорь Илларионович посмотрел на часы. Пятнадцать минут третьего. Пора. Он достал из шкафа легкую рубашку, брюки и принялся одеваться. Довершили наряд мягкие туфли и недорогой неброский плащ. Перед тем как выйти из квартиры, посмотрел в «глазок» и прислушался. На лестничной площадке безраздельно царствовала тишина. Игорь Илларионович воспринял это как добрый знак. Чем меньше свидетелей, тем лучше. Родищев никогда не беспокоился на свой счет. В принципе, и свидетели были ему не очень страшны, но береженого бог бережет, как известно. Меньше глаз — меньше знаний.

Родищев быстро вышел на лестничную площадку, запер за собой дверь и спустился на первый этаж, так никого и не встретив. Его машина — старенький, но отменно отлаженный «Москвич»-«каблук» — была припаркована на соседней улице. Прежде чем свернуть за угол, Игорь Илларионович еще раз оглянулся, словно бы ненароком, но так никого и не заметил. Хорошо.

Он специально выбрал тихий старый район, когда надумал сменить квартиру. Здесь всегда меньше народу, чем в новостройках или в престижном центре. Игорь Илларионович мог позволить себе и то и другое, но ограничился скромной двухкомнатной квартиркой в кооперативной пятиэтажке. Дом стоял в небольшом зеленом дворике.

В салоне «Москвича» пахло сыростью и тленом. Игорь Илларионович забрался в салон, запустил двигатель и несколько минут сидел неподвижно, слушая ровный ропот работающего двигателя. На спине и под мышками у него проступили темные пятна пота, но он не обратил на подобные пустяки ни малейшего внимания. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, Родищев вывел «каблук» со двора и поехал в сторону центра. Машин на дороге было много, что играло ему на руку. В могучем потоке, тщательно маскируемый густым, как гуталин, дождем, скромный «Москвич» не привлекал внимания.

Игорь Илларионович выехал на Ленинградское шоссе и, прибавив газу, открыл окошко. Холодный ветер ворвался в салон, принеся с собой облегчение и ощущение бодрости. Игорь Илларионович полез в карман и достал небольшую цветную фотографию. Положив карточку на приборную панель, Родищев попытался сосредоточиться на предстоящем деле. Его сегодняшняя жертва — молодой, перспективный банкир. Появлялся он на людях только в сопровождении двоих «горилл». Причем, по информации «заказчика», телохранители были достаточно профессиональны. В этом Игорь Илларионович не сомневался. Изучив досье жертвы, он пришел к выводу, что тот — человек неглупый. Да и количество охраны подтверждало. От пули снайпера телохранители не спасут, а для уличной шпаны двоих вполне достаточно. Бомба здесь не годилась — «гориллы» отлично работали как «поисковики». Из квартиры первым выходил кто-то из них, и только через пять минут сам банкир. Услугами снайпера «заказчик» пользоваться не хотел. В официальном мире почти никогда не находят «стрелка» и уж тем более не выходят на того, кто оплатил выстрел. В неофициальном отследить «заказ» вполне реально. Опять же, пуля не дает стопроцентных гарантий смерти. А вот Игорь Илларионович гарантировал результат и брал на четверть меньше других. Он мог обеспечить все — от легких увечий до моментальной смерти. В случае срыва обещался возврат всей суммы «заказчику» плюс десять процентов «неустойки», чего, уж точно, не делал никто.

У Игоря Илларионовича был всего один срыв. Намеренный. Вместо заказанной мучительной смерти обеспечил мгновенную. В тот же день он вернул всю сумму, полученную в качестве гонорара, и честно выложил неустойку. Это сработало именно так, как и задумывалось. Количество «заказчиков» сразу же выросло более чем втрое. К нему едва ли не стояла очередь, а «внеочередники» оплачивали «работу» Родищева в двойном размере.

Конечно, теперь он не стал бы возвращать никаких денег, скорее устранил бы самого «заказчика», но красивый жест подействовал почти магически. Опять же, клиент должен был предусматривать возможность так называемой «перекупки». Если вы имели дело с Игорем Илларионовичем, то подобного шага со стороны жертвы можно было не бояться. Родищев никогда не приближался к объекту своего внимания, а значит, и никаких переговоров между ними быть не могло в принципе.

За этими мыслями, забыв о дожде, он наконец добрался до нужного места и свернул с шоссе на неприметную колею. В Лосином острове их именовали «просеками». За «просекой» шла еще более узкая и неприметная дорожка. «Москвич» затрясся по застывшему до бетонной твердости глинозему. «Гостиница» стояла в самой глуши лесопарковой зоны, в трехстах метрах от Кольцевой автодороги. Сюда не забредали ни влюбленные парочки, ни насильники. Зона практически нетронутого леса. Никаких других построек рядом не было, и это вполне устраивало Игоря. Минут через десять он подъехал к «гостинице» — восьми десяткам вольеров, обнесенных трехметровым дощатым забором. Родищев мог бы отстроить и нечто более роскошное, но роскошь сама по себе для него не значила ровным счетом ничего. Роскошь — бельмо на глазу, метка, по которой человека отыскать легче, чем раненого по кровавому следу.

Игорь Илларионович загнал машину во двор через широкие ворота, вышел на улицу и, вскинув худенькие ручки, потянулся с наслаждением. Здесь, в лесу, было довольно приятно. Частые березы и сосны укрывали от слишком резких капель, но трава, мох и опавшая хвоя хранили прохладу.

Отыскав старую «закладку», Игорь Илларионович откопал полиэтиленовый пакет и извлек из него пистолет. Настоящий «люгер». Оружие Игорь Илларионович купил у одного умельца, который рыскал по местам былых сражений, откапывал «стволы» и восстанавливал их буквально из пыли.

Пистолет Родищев решил приобрести после того, как один из питомцев попытался вцепиться ему в горло на прогулке. Игорь Илларионович задушил пса голыми руками, восстановив свой авторитет «вожака стаи», но пришел к выводу, что пистолет для этих целей практичнее. Кроме того, он постоянно носил с собой баллончик с перечной вытяжкой.

Вооружившись, Игорь Илларионович направился к питомнику. Питомник — своего рода прикрытие. Даже если бы какая-нибудь из собак попалась в руки следователей и привела к Игоревой «гостинице», он всегда имел возможность отговориться. Мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. У меня собаки хоть и породистые, но брошенные, и уж какая из них на что способна, одному богу, да еще старому хозяину ведомо. Предосторожности не бывают лишними. Однако хитрость заключалась в том, что собак, особенно «взбесившихся», ОБЫЧНО пристреливают.

Питомник представлял собой три ряда отделенных друг от друга вольеров и небольшое кирпичное здание, совмещавшее функции административного корпуса и склада. Здание не только отапливалось, к нему даже подвели водопровод и электричество.

За питомником — обширная площадка для выгула, отделенная от «жилой» зоны высоким крепким забором. Питомник и площадку соединял закрытый «переход» с бетонным полом и стенами из арматурной сетки.

Вольеры делились на три категории. Для щенков и новых собак, не привыкших еще к распорядку и характеру питомника. Для подрощенных псов, уже узнавших вкус сырого мяса и крови, натасканных на человека, но не готовых пока для индивидуальной, «хирургической» работы. Родищев называл их «полуфабрикатами». И готовый, «кондиционный» товар. Три десятка отлично подготовленных псов.

Игорь Илларионович отомкнул ключом дверь, ведущую в «третий» коридор. Заблестели жадно десятки глаз, обнажились клыки. Питомцы. Псы самых разных пород. Були и питбультерьеры, ротвейлеры и «кавказцы», пара «бордосцев» — эти попали к нему больными, почти умирающими, и Родищев выходил их, практически вытащил с того света — и немецкие овчарки, трое мастифов и пара доберманов. Игорь Илларионович специально выбирал породы, наименее восприимчивые к боли, знал сильные и слабые стороны каждой особи. Доберманов он уважал за нестандартную хватку. Эти псы не любят кусать за руки. Они сразу хватают жертву за горло или вцепляются в пах. Сей смертоносный инстинкт заложила в них природа. Люди его старались давить, Родищев же, напротив, старательно культивировал. «Кавказцев» ценил за молчаливость и невероятную агрессивность. Ротвейлеров за мощь и упорство. Питов и булей за наименьшую восприимчивость к боли. Лучшие качества своих воспитанников Игорь Илларионович старался развивать. Худшие — гасить.

Через подставных лиц он скупал подрощенных «внеплановых» щенков — иной раз целыми пометами — и здесь, в этом тихом и закрытом местечке, готовил псов для «работы».

Привить собакам рефлекс убийства оказалось даже проще, чем Родищев думал сначала. Достаточно было в течение месяца-полутора кормить их из «нужного органа» чучела. Кого из «живота» или «паха», кого из «руки-ноги», кого из «горла». Неповиновение пресекалось на корню и строжайше наказывалось. Получив «заказ», Игорь Илларионович тщательно изучал привычки жертвы, выбирал и соответствующим образом одевал специальный манекен, если удавалось, похищал какую-нибудь личную вещь будущей «жертвы», приучал к запаху, а затем натаскивал двух-трех псов на конкретного человека. Если атакующие, хорошо подготовленные собаки «работают» парой, то они практически неуязвимы для человека. Процесс конкретизации жертвы занимал от недели до месяца.

Псы, сидящие в отсутствие хозяина на сухом «Педигри», почувствовали впереди настоящую кормежку, сырое мясо, и подняли ужасный гвалт.

— Ну-ну, — усмехнулся Игорь Илларионович. — Завтра, дорогие мои. Все завтра.

К собакам третьего «блока» подключились остальные. В принципе, Родищев мог бы дать им мяса и сейчас, но «убийц» следовало раз и навсегда приучить: вкусное мясо — только из чучел. Две правые клетки занимали питбули: Капитан и Мстительный. Им-то и отводилась главная роль в сегодняшнем «спектакле». Игорь Илларионович не кормил их уже три дня — грань, к которой он приучал всех псов. Своего рода страховка от нападения.

Родищев натянул толстый костюм, специальные — выкованные по типу кольчуги — перчатки и открыл обе клетки.

— Кушать, кушать, родные мои. Скоро будем кушать, — приговаривал он, застегивая на собаках ошейники и намордники.

И то и другое придется снимать в машине. На месте времени на возню не будет.

Капитан завилял хвостом и начал поскуливать. Мстительный молчал, не выказывая эмоции. Он только наблюдал за «вожаком» внимательно и цепко, надеясь на просчет.

Игорь Илларионович с вызовом уставился собаке в глаза и зарычал. Рык «доминирующего самца», угрожающе-утробный, заклокотал в горле. Мстительный еще несколько секунд смотрел на Игоря, затем отвернулся равнодушно. Родищев мысленно чертыхнулся. По поведению и взгляду пса он не мог понять, о чем тот думает, хотя и ощущал исходящие от Мстительного флюиды напряжения. Игорь Илларионович очень давно приучил себя не бояться питомцев. Для него собака была равна человеку. Только меньшего роста и с более острыми зубами.

Пристегнув поводки, он выпрямился, стянул защитный костюм, перчатки и прищелкнул языком:

— За мной, родные мои. Рядом.

Оба пса пристроились слева. Игорь Илларионович запер дверь на замок и направился к машине. Капитан и Мстительный потрусили сбоку. Широкогрудые, большеголовые, смертельно опасные твари — лучшие друзья Родищева. У «Москвича» псы остановились. Это тоже была дрессура. Перед кормежкой Игорь Илларионович сажал собак в грузовой отсек и как минимум в течение сорока минут катал каждую группу вокруг питомника. Приучал к порядку получения пищи.

Капитан охотно запрыгнул в кузов, Мстительный последовал его примеру, но с бескрайним равнодушием, словно делал одолжение. Игорь Илларионович вытащил пистолет, положил на пол фургона, а затем принялся снимать с собак ошейники и намордники. Капитан подчинился беспрекословно. Он хорошо помнил уроки, к тому же обладал довольно покладистым характером. Мстительный повернулся к Игорю боком и сделал шажок в сторону. Тот потянулся к ошейнику, но пес отступил снова. Родищев растянул губы в ледяной улыбке. Его голубые до бесцветности глаза сузились, превратившись в узкие щелки. Он понял замысел зверя. Мстительный заманивал человека в глубину кузова, подальше от оружия. Игорь Илларионович глухо и угрожающе зарычал, затем скомандовал низким голосом:

— Ко мне! — Мстительный остался стоять. — Своенравная тварь. Ко мне, я сказал!

Пес подчинился. Заинтересованность в нем мгновенно сменилась прежним равнодушием. Игорь Илларионович снял ошейник и намордник, после чего вылез из кузова и захлопнул дверцу. Ему не слишком понравилось поведение Мстительного и, если уж говорить откровенно, он был рад, что избавится от этого ублюдка сегодня. Игорь Илларионович не любил собак, обладающих слишком независимым характером. С ними, как правило, возникали проблемы. Нескольких даже пришлось пристрелить. В эту секунду Родищев зарекся покупать щенков у старых хозяев Мстительного.

Он закопал пистолет, сел за руль «Москвича» и поехал к центру города.

* * *

Владимир Александрович Журавель не любил дождь. К тому же он умудрился забыть дома зонт и теперь стоял на продуваемом со всех сторон пустыре, у небольшого овражка, мокрый и продрогший, словно водяная крыса. В его возрасте — сорок восемь — и при его сложении — сравнимом разве что с воздушным шаром — воспаление легких переносится крайне непросто. А как говаривали у них в отделении: «Плащ — не одежда, фуражка — не головной убор». Холодно.

Рядом с Журавелем переминался с ноги на ногу молодой лейтенант. По выражению его лица несложно было догадаться, о чем он думал. О холоде и о дожде, а вовсе не о лежащем в овражке трупе. Взгляд вниз — теперь лейтенант подумал о промокших ботинках и носках. Если уж быть искренним, плевать ему на труп. Не думал он вовсе о трупе, а думал о стакане горячего чая с лимоном, о здоровенном бутерброде с колбасой и о двустороннем воспалении легких. «И кто его сможет упрекнуть? — размышлял Журавель. — Милиционеры не люди, что ли?»

Лейтенант вздохнул, достал из кармана пачку «Мальборо», зажигалку и повернулся спиной к ветру, а заодно и к трупу.

— Лейтенант, — тут же донесся до них голос майора Виктора Анатольевича Мурашко. — Вас что, работа не интересует?

Исходя из каких-то своих, не всегда понятных правил, Мурашко называл сотрудников только по званию.

Лейтенант преувеличенно бодро повернулся и тут же получил горсть дождевых брызг в лицо. Сигарета моментально вымокла до самого фильтра. Сунул руки в карманы плаща и ссутулил плечи, буркнув едва различимо:

— А чего тут интересного? Не стриптиз, поди. — И добавил громко, клацая зубами: — Почему? Очень интересует. И особенно заключение экспертов.

Лейтенант в отделении новенький, потому и позволил себе сарказм. Был бы поопытнее, знал бы: с начальством лучше не спорить. Но лейтенант пришел в их отдел сразу после Высшей школы. Месяц с небольшим назад. Не обтерся еще. Журавель толком и не познакомился с ним. Так, встречал пару раз в коридоре да на инструктаже. Но, говорят, мальчишка с амбициями. Впрочем… У таких в жизни все получается само собой. Сильный, стройный, мужественный, от таких девки тают, как снеговики по весне. Похож на этого французского актера… Как его… На Алена Делона, вот. Даже форма на нем сидит как на манекене. Ни морщиночки. Чисто выбрит, подтянут. Майор таких не любил. Считал, что они слишком избалованы вниманием и поэтому много требуют.

А сейчас Мурашко к тому же был еще и зол. Он тоже не взял зонт и промок даже больше, чем лейтенант. Ему, как старшему группы, приходилось осматривать место происшествия. Читай: шмонаться вокруг трупа, утопая в жидкой, холодной грязи по самые колени и старательно сохраняя равновесие на скользком склоне овражка. И в ботинках у него хлюпало не меньше, чем у подчиненных. А уж что касается шансов подхватить двустороннее воспаление легких, тут майор и вовсе шел впереди с большим отрывом. Чисто по-человечески Журавелю было Мурашко жаль, но с точки зрения рационального подхода — нет. Раз уж такая погода, все вымокли, замерзли, а заняться все равно нечем, пока эксперты не осмотрят и не сфотографируют место происшествия, а следователь из районной прокуратуры не составит протокол, отправь людей посидеть, погреться в теплой машине. Но… согласно субординации, действия начальства обсуждению не подлежат.

Журавель достал из кармана рубашки пачку «Явы», согнулся, прикрывая сигареты собственным телом, выудил одну. Лейтенант щелкнул зажигалкой. Поднес колодец ладоней, давая прикурить.

— «Глухарь», — сказал он, косясь на группу экспертов. — Помяни мое слово, конкретный «глухарь». Этот мужик, потерпевший, погиб небось сто лет назад. Его теперь и трупом-то не назовешь. Странно, однако, что только сейчас обнаружили.

Тут лейтенант был прав. Труп представлял собой то еще зрелище. Во всяком случае, любоваться им вовсе не хотелось. То ли время было тому виной, то ли крысы, а может, бродячие собаки, только остались от трупа одни воспоминания, кости да куски одежды. Вот, собственно, и все. С чем работать — непонятно. Зато ясно, почему Мурашко такой хмурый. Не только из-за дождя. Он-то насчет «глухаря» тоже сразу сообразил.

— Да тут, в тени, до самого июня снега по колено, — прогудел добродушно Журавель. — А летом — кусты да крапива в человеческий рост. И вообще, не ходят люди на пустырь. Что им здесь делать, на пустыре-то?

— Сержант, — позвал Владимира Александровича майор, выпрямляясь и вытирая пальцы платком. — Поезжайте-ка в отделение, проверьте, кто у нас числится в розыске как пропавший без вести, примерно с марта-апреля сего года. Поработайте с родственниками. Вы, лейтенант, пройдитесь по соседним домам, расспросите жильцов. Пустырь — место тихое, открытое, может, кто-нибудь что-нибудь да видел.

Журавель кивнул согласно.

— Хорошо, товарищ майор, — ответил он.

— Так точно, — качнул головой лейтенант.

Мурашко повернулся к экспертам, давая понять, что разговор закончен. Эксперт начал что-то говорить, указывая на труп. Слишком тихо, чтобы Журавель и лейтенант разобрали слова. Майор же кивал понятливо, изредка задавая вопросы.

— Работенка, конечно, не из азартных, — прокомментировал себе под нос лейтенант, — но все-таки в тепле, а не на ветру под дождем. И на том спасибо дорогому начальству.