В молчаньи дева перед ним

Стоит недвижно, бездыханна,

Как лицемерная Диана

Пред милым пастырем своим;

И вот она, на ложе хана

Коленом опершись одним,

Вздохнув, лицо к нему склоняет

С томленьем, с трепетом живым,

И сон счастливца прерывает

Лобзаньем страстным и немым...

Русский у Тодда был хорошим, но не настолько, чтобы понять нюансы, старомодность этого стиля и ощутить подвох. Он как мог перевел стихи приятелям. Слова "одр" и "чело" отыскал в словаре, а "ложе" и "лобзание" объяснил приятелям из контекста. Друзья загалдели.

-- В твоем паршивом гараже, -- прокомментировал Брайан, -- она к тебе лицо склоняет и осуществляется... что? Лоб-за-ни-е. Да какое! Страстное и немое. Представляешь? Идеальная женщина: с одной стороны, страстная, с другой -- немая... И размеры подходят!

Стихи Тодд показал на кафедре своему научному руководителю профессору Иосифу Верстакяну, русского происхождения с армянскими корнями. Тот поглядел и усмехнулся:

-- Хорошие, даже замечательные стихи. А знаете, кто автор?

-- Конечно, -- кивнул Тодд, -- одна моя знакомая.

-- Одаренная у вас знакомая! -- сказал Верстакян. -- Прямо-таки талантливая фантазерка. Ведь это стихи Пушкина.

Данки изумился и не поверил. Он потащился в библиотеку и полдня перелистывал том за томом собрание сочинений Пушкина. Профессор Верстакян оказался прав. Тодд истолковал плагиат по-своему. Значит, у корреспондентки есть чувство юмора, раз так шутит, а это уже кое-что. Остальные-то кряхтя рожают пошлые стишки о любви сами.

Диссертация Тодда Данки писалась, хотя и медленно, на весьма актуальную тему: "Феминистские тенденции в творчестве Александра Пушкина". Верстакян, который предложил своему аспиранту столь изящную тему, хорошо понимал, что если тенденции и были в творчестве Пушкина, то, на взгляд, скажем, сегодняшней образованной американки, только антифеминистские. Пушкин, если следовать логике феминисток, по всем параметрам был типичный male chauvinist pig. Но Верстакян также хорошо понимал спекулятивные тенденции в американском сравнительном литературоведении. Феминизм моден, под него сегодня охотно дают деньги на исследования, и легче выйти (о, великий и могучий!) в дамки.

Мне, пишущему эти строки, как, наверное, профессору Верстакяну, немного стыдно и грустно, что на свободном американском континенте выражение "сейчас надо писать о..." действует столь же призывно, как на одной шестой суши при каком-нибудь Никите Сергеевиче Брежневе. Поистине, ирония не знает границ. Аспиранту Тодду Данки предстояло накатать страниц триста научного обоснования, что Пушкин был первым феминистом России, развивал женскую литературу, боролся за эмансипацию русских женщин, за их равные права с мужчинами в политике и, конечно, в сфере секса, -- в общем, способствовал прогрессу общества по женской части. Для сбора материалов Данки надо было отправиться в Россию, засесть в библиотеки и архивы.

Не то чтобы Тодд загорелся, получив e-mail из Петербурга, но и не остался совсем холодным. Во всяком случае, поколебавшись, решил ответить.

В сочинение писем, наполненных неким флиртом, втянулась и Тамара, не таясь от мужа, а наоборот, советуясь с ним насчет кобелиной психологии -как лучше раздразнить клиента, чтобы клюнул на живца.

-- На кой тебе? -- спросил Антон.

-- Жить скучно, вот на кой! -- объяснила она.

Но подписывалась всегда Дианой, которой об этом сперва тоже рассказывала в подробностях. А потом перестала, ибо никакого энтузиазма со стороны Моргалкиной не ощущалось.

Данки говорил, что переписка с девушкой из Петербурга нужна ему для языковой практики. Может, так оно и было, но он втянулся. Друзья стали уговаривать Тодда поехать в эту медвежью Россию, посмотреть на результаты тяжкой работы по эмансипации, которых добился Пушкин, а заодно и на лицемерную Диану собственными глазами. Данки сопротивлялся, сперва активно, потом по инерции. Тогда приятели скинулись и положили ему в гараже на подушку билет. Визу он купил сам. Само собой, он летел по делу, деньги на которое отпустила аспирантура, и Тодд их вернул приятелям. Но переписка добавляла в поездку острого кайянского перчика.

Сообщив в Петербург, что прилетает, Тодд получил интригующий ответ с намеками на большие удовольствия за той же подписью: "Лицемерная Диана".

4.

Тамара твердо решила ничего не говорить Диане, ибо убеждать ее бесполезно. Она упертая, как коза. Но накануне приезда Тодда, в перерыве между экскурсиями, глянула на нечесанную и без маникюра неряху Моргалкину и вдруг не выдержала.

-- Посмотри, что у тебя на голове: ни цвета, ни укладки. Давай отведу тебя к Косте.

-- Зачем мне?

-- Директор недоволен. Что о тебе и обо всем нашем музее экскурсанты думают, когда тебя видят?

-- Главное -- духовная пища...

-- Какая же духовная пища от огородного чучела? -- она подтащила Диану к зеркалу и открыла французский журнал. -- Сравни этих куколок с собой. Не хочешь выглядеть прилично, не надо. Но директор тебя уволит и возьмет поприличнее. Этого ты добиваешься? Глянь, какая безработица кругом! Куда денешься?

Диана молчала. Не нашлась, что возразить.

-- Вот, душа моя, -- не дала ей опомниться Тамара. -- Пойдем вместе к Косте. Мне тоже надо сделать укладку. Сегодня, сразу после работы!

Тамара дождалась, когда в комнате никого не будет, и позвонила дамскому мастеру Косте. Какие-то отношения у нее с этим Костей были раньше. А теперь осталась рациональная дружба.

-- Я подругу к тебе приведу. Ее надо случайно сделать блондинкой.

-- Это как? -- спросил Костя. -- С тобой, Тома, не соскучишься.

-- Господи, какой недогадливый! Краску перепутаешь, и все.

-- А если она на меня потом в суд подаст?

-- Не бойся, не подаст.

-- Ну, глаза за это выцарапает...

-- Сделай, Костя, что сказано. Ничего не будет, я за нее ручаюсь. Она еще тебе спасибо скажет... К ней жених из Америки причаливает, а ему сказали, что она блондинка. Понял, болван? Только не говори ей заранее, и все!

Из музея Тамара с Дианой отбыли вместе. И часа два сидели в очереди в парикмахерской. Диана уже решила встать и уйти, когда Костя усадил ее в кресло.

-- Давненько рука подлинного мастера к вам не прикасалась, девушка, -замурлыкал он возле ее уха. -- Сделаем вас красивой. Доверяете моему вкусу?

-- Делай, Костя, -- Тамара его торопила. -- Делай скорей!

-- А может, оставить ее лохматой? -- продолжал он, как бы невзначай проведя пальцами по ее шее. -- Лично мне вы и так нравитесь.

-- Прекрати свои глупые шутки, -- оборвала его Тамара.

Костя надел на Диану пластмассовую накидку и втолкнул ее голову в раковину под кран.

-- Вода очень горячая, -- пробормотала Диана, булькая.

-- Надо помолчать, а то захлебнетесь, -- Костя уже ее намыливал.

Еще через час, когда она вернулась к зеркалу и Костя снял капюшон, на Диану посмотрела мрачная блондинка.

-- Что вы наделали? -- взвизгнула Моргалкина. -- Кто вас просил?

-- Как кто? Вот она! -- сразу заложил Тамару Костя. -- Но вообще-то вам идет. Это я как эксперт говорю. Хоть прямо под венец!

-- Улыбнись, -- приказала ей Тамара, -- и держи улыбку до тех пор, пока не выйдешь замуж.

-- Не хочу я замуж! -- крикнула Диана, и женщины в очереди засмеялись.

Глаза ее вдруг расширились, и в них застыла догадка. Неряшливый вид всегда был ее защитой от проблем внешнего мира, полного опасностей. Но воевать было поздно: она теперь блондинка.

-- Он что -- едет? -- спросила Моргалкина.

-- Кто? -- Тамара сделала вид, что не поняла, но вопросу обрадовалась.

-- Не прикидывайся, я не ребенок. Этот... из Калифорнии...

-- Поздравляю! -- сказал Костя, усаживая в кресло Тамару и начиная вокруг нее колдовать.

С Моргалкиной между тем случилась тихая истерика. Успокоить ее им обоим не удавалось.

-- Глупенькая! -- просто заявила Тамара, расплачиваясь между тем с Костей. -- Воешь, будто тебя в гарем персидского шаха продают. Да кому ты нужна? А счастье было так возможно, так близко...

За превращение в блондинку, хотя это было чистое надругательство, пришлось Диане раскошелиться. По дороге она заявила, что встречаться и не подумает.

-- Как хочешь...-- был ответ Тамары. -- А вообще-то теперь товар соответствует требованиям заказчика. Блондинка. Грудь требуемого размера... Я думала, ты взрослая баба. А ты живой труп. Моя гражданская совесть чиста. Я свое дело сделала, а ты хоть звание Героя России за свое целомудрие пробивай!

Диана продолжала всхлипывать. На том они расстались .

5.

Тодд Данки прилетел в Питер под вечер. В Пулкове его с объятиями встретили приятели, с которыми он законтачил, когда студентом стажировался полгода тут в университете. Сонного его повезли в гости.

В самолете он поклялся себе, что не возьмет в рот ни капли спиртного, и эту клятву повторял в машине по дороге в город. Быть аспирантом на славянской кафедре тяжелее, чем на любой другой. Не потому, что приходится ежедневно много читать. Если хочешь иметь дело с русской культурой, надо научиться пить. И Данки этой частью культуры вполне овладел. В прошлый раз петербургские кореша устроили ему проводы (на его деньги, само собой); возвращаясь домой, он упал на тротуаре и очутился в вытрезвителе. Когда проснулся, все деньги и билет на обратную дорогу исчезли, джинсы заменили на рваные китайские, а ему пригрозили, что если он заикнется об этом, то никогда не уедет. Словом, славист-алкаш прошел кое-какую спецподготовку.

Вернувшись тогда в Пало-Алто, Данки остался приверженцем ежедневного употребления алкоголя по известному принципу: "С утра выпил, и целый день свободен". Соседи по дому решили выставить его, потому что один алкаш среди трезвых раздражает. Он то и дело брал взаймы на выпивку, а отдавать было не из чего. К тому же Тодд не мог платить свою долю квартплаты. Из гаража его выселили, сдав место приехавшему на стажировку аспиранту из Сорбонны. Но сжалились, оставили в доме, и Данки стал спать где попало, раскручивая ночью на полу спальный мешок, а утром пряча его в камин, который из-за лени никогда не зажигали. Так продолжалось года полтора. Потом друзья нашли ему работу, давили на него ежедневно так, что пить он перестал, и когда гараж освободился, вернулся в него.

Но с первого же дня его теперешнего пребывания в России в каждой питерском доме, едва он появлялся на пороге, первым делом ставили на стол пузырь водки. А у него была целая книжка адресов не только своих собутыльников, но и знакомых его станфордских приятелей, которые раньше побывали в Питере, и он поплыл. Неделю Тодд не просыхал, таскаясь из одних гостей в другие, и все ему объясняли, что алкоголь очень способствует прогрессу человечества во всех областях и развитию филологических наук в особенности. Чем больше водки, тем быстрее прогресс. Ему оставалось, к радости хозяев, каждый раз произносить одну банальность, которую он услышал в санфранцисском колледже от учителя немецкого и русского языков, большого любителя поддачи и знатока алкогольного фольклора: "Кто не пьет, тот стукач".

Днем Данки заехал к дружку, служившему в редакции журнала "Питерский бомонд". Там как раз пили по случаю получения денег от спонсора. Когда разошлись, заморосил мелкий дождь, а зонт и кепку Тодд оставил утром в общежитии. Был конец октября, рано осели сумерки. Шел он по Мойке в направлении Невского и вдруг остановился. Дверь в Музей Пушкина была закрыта, и на ней висела надпись "Открыто". В музее известного русского феминиста, это ежу понятно, Данки уже отметился в прошлый приезд в Петербург. Тодд пребывал в сильном подпитии, в противном случае опять в музей его удалось бы втащить только в наручниках и с кляпом во рту, чтобы не сопротивлялся и не орал. Но он вспомнил про глупую переписку с некоей лицемерной Дианой, которая тут должна работать экскурсоводом.

Пока он колебался, войти ли, дождь полил сильнее. Данки ввалился и в нерешительности застыл у дверей.

-- Проходи, сынок, -- пожилая кассирша поманила его. -- Как раз экскурсия началась.

-- А как имя экскурс... -- Тодд запнулся, не зная как сказать.

Русский он освоил хорошо, но говорил на нем хуже, чем по-французски или по-испански, особенно спьяну. Кассирша поняла.

-- Дианой зовут. Да какая тебе разница? Все они хорошие, дело знают.

-- Вам что дать? -- спросил он. -- Доллары или рубли?

-- Доллары, -- быстро сообразила кассирша.

Данки вынул пятерку.

-- Хватит?

-- Конечно, иди с Богом! Вот сюда, к лестнице. Да тапочки, тапочки на ботинки подвяжи...

Одной рукой кассирша указала ему, куда идти, другой резво спрятала пятерку за лифчик.

Пришлось привязать к грязным башмакам грязные шлепанцы. Топая в группе экскурсантов и озираясь, Тодд время от времени икал. Голова у него подкруживалась. Он то и дело толкался, наступал на чьи-то ноги и громким шепотом извинялся. Экскурсовод, симпатичная, как ему издали показалось, блондинка, держала указку наперевес, упирая острый конец ее в ближайшего экскурсанта. Она обводила взглядом группу человек двадцать и хрипловатым голосом рассказывала что-то про этот дом, в котором Пушкин прожил около четырех месяцев.

Тодд попытался зайти сбоку, чтобы увидеть ее ноги -- мешало длинное платье. Значит, решил он, либо тут так теперь модно, либо под платьем блистать особенно нечему.

В тесном кабинетике Пушкина экскурсовод остановилась перед диванчиком, подождала, пока посетители переместятся, заполнят пустоты и затихнут. Загробным голосом она произнесла фразу, от которой спазм свел ей горло:

-- На этом диване лежал смертельно раненный поэт. Пушкин попросил морошки, которую очень любил. Двадцать девятого января тысяча восемьсот тридцать седьмого года в два часа сорок пять минут дня у него упал пульс, похолодели руки. Пушкин, не вынеся мучений, скон... скончался...

На глаза ее навернулись слезы. Она попыталась сдержать их, вынула платок, приложила к векам. Слезы всегда непроизвольно текли -- так живо она представляла себе каждый раз мгновение смерти. Но сегодня она разрыдалась. Наверное, нервы стали никуда.

-- Ну, не надо... Зачем же ты так, дочка? -- попыталась ее утешить пожилая женщина, по виду учительница. -- Ведь это давно было...

-- Для вас давно, -- всхлипывая, резко возразила ей экскурсовод. -- А для меня как сейчас...

Экскурсанты в смущении стояли, задерживая следующую группу. Сзади кто-то пошел к выходу. Наконец экскурсовод успокоилась. Маленьким платочком она вытирала покрасневшие глаза.

-- Если у вас есть вопросы, -- всхлипнув, произнесла она, -- я с удовольствием отвечу.

-- На любые вопросы? -- спросил Тодд с улыбкой, стараясь смотреть ей в глаза и пряча акцент.

Тодд просто так, от скуки спросил. Ответа не ждал. Моргалкина сразу догадалась, что это он. Губы сжала, чтобы виду не показать, но щеки зарумянились.

-- Что именно вас интересует?

-- А где кровать?

-- Зачем вам кровать, молодой человек? -- растерявшись, переспросила она.

-- Не мне! Я имею в виду, что поэту с его женой нужна кровать. Может, я ошибаюсь...

Экскурсанты заулыбались. Кто-то засмеялся.

С каждым, кто говорил о Пушкине не только непочтительно, но без должного пафоса, Диана просто переставала знаться навсегда. Проходила мимо, затаив злобу, и отворачивала лицо. А тут был иностранец. Может, он не понимает, что такое для нас Пушкин? Тем не менее после небольшой паузы она строго произнесла: