Помоги проекту - поделись книгой:
Единая государственная система укреплений приходит в ветхость. Зато толще и прочнее становятся крепостные стены отдельных крупных замков и все дальше перемещаются эти замки от хвостовых частей арыков к голове канала. Все чаще запустевают земли, расположенные в низовьях каналов. Распад мощного централизованного государства, сопровождаемый постоянными войнами, приводит к разрушению и упадку оросительной системы: лишь бы на мой участок воды хватило! Никому уже нет дела до всей ирригационной системы. Но особенность сети искусственного орошения заключается в том, что если не заботиться о всей сети, то в конце концов на каждый участок станет поступать меньше воды. И страна легко становится добычей воинственных соседей, а они постоянно налетали из степей: то арабы, то полчища Чингисхана, то Тамерлан. Сама экономика толкала такие страны к объединению. И если это обеспечивал им захватчик, то удерживался у власти и захватчик.
Интересные сведения сообщают и монеты. Они уже не едины для всего Хорезмского государства, в некоторых местах возникает самостоятельная чеканка — вернейший признак независимости от центральной власти. Кроме того, уменьшается вес монет: власть не так уж крепка, как прежде. Уменьшается и количество найденных монет — сократилась торговля…
Страна накануне арабского завоевания. Она внутренне расшатана. Новые, феодальные общественные отношения, складывающиеся в ней, в конечном счете обязательно победят, так как обеспечивают главное: большую производительность труда по сравнению с трудом рабским. Но пока они еще не достигли той ступени развития, при которой прочно сложились бы соответствующие им формы государственности. В итоге подобная страна неизбежно должна оказаться побежденной при набеге иноплеменников: военный перевес на стороне последних. Его обеспечивает военно-демократический строй. Так и происходит. В VII–VIII веках Среднюю Азию завоевывают арабы. Хорезм сопротивляется дольше других: в нем сильнее традиции общинно-родового уклада. Но в конце концов и он включается в систему арабского халифата — при прямой помощи хорезмской феодализирующейся знати, которая стремится использовать арабов как военную силу против собственного народа.
Кстати, именно потому, что арабы в качестве государственного языка ввели для завоеванных народов арабский, причем и в этом хорезмийцы сопротивлялись им на протяжении нескольких веков, впоследствии вся культура завоеванных стран стала именоваться арабской. Но в основе своей по-прежнему она оставалась глубоко национальной.
В жестокой, непрекращающейся борьбе создавалось новое — феодальное — Хорезмское государство. Стойко, длительно сопротивлялся народ Хорезма завоевателям, сопротивлялся и новым феодальным формам эксплуатации, на защите которых завоеватели стояли. Расцвет нового Хорезмского государства — это X–XIII века, время ал-Бируни, Авиценны, время снова наконец укрепившихся торговых связей Хорезма с Восточной Европой, время вновь возникающей по единому государственному плану целой системы крепостей, рассчитанных, однако, уже не на то, что их будет оборонять весь народ, а лишь на отряды воинов-профессионалов. Вновь становятся тоньше стены замков хорезмийской знати. Империя хорезмшахов завоевала политическое господство в ряде других областей, она направляет политику Хазарского царства, ее мнение небезынтересно даже киевским князьям, ее монеты пробивают себе путь в Прикамье.
Все это не может не отразиться на повышении общего благосостояния населения центрального ядра империи. Растет торговля, опять расцветают ремесла — на основе труда, уже свободного от рабства ремесленника. Замок феодала больше несравним с. усадьбой крестьянина — не только по размерам, но и по архитектуре. На смену его прежней суровой простоте пришли пышные декоративные формы, украшение различными башенками, не играющими ни малейшей роли для обороны…
Хорезм превращается в ядро одной из наиболее ранних и могущественных феодальных империй Востока. Он довольно долго наслаждался миром и благоденствием, — правда, за счет резкого усиления классовой борьбы и феодальных усобиц на периферии империи: в Хорасане, в Мавераннахре (междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи). И это противоречие между ядром империи и периферией сказалось с роковой силой, когда Хорезм столкнулся с ордами Чингисхана…
Приняв на себя первый удар полчищ Чингисхана, Хорезм «…разделил с Русью высокую заслугу спасения своей кровью европейской цивилизации…»[17]
…Я все еще не могу оторваться от фотографий. Четырехтысячелетняя история оживает в них, и с какою выразительностью, когда ясны ее движущие силы! Да если бы Толстов сделал только то, что обосновал общую периодизацию истории древнего Хорезма: первобытный период, античный, средневековый, — и то вклад его в историческую науку был бы очень значителен. А он разработал еще и политическую историю Хорезма на протяжении более двух тысячелетий! Только направляя свои научные поиски по безошибочному компасу марксизма-ленинизма, можно было достигнуть таких выдающихся результатов в такие сравнительно краткие сроки.
Четыре года раскопок до войны да четыре экспедиционных сезона после войны — право, это не так уж много, чтобы с пунктуальной точностью нанести на карту целую страну, укрытую тысячелетними песками, а ряд городов к тому же раскопать. Хорезмская экспедиция проделала именно это. Только за четыре довоенных года она открыла около четырехсот памятников, а четырнадцать из них успела подвергнуть основательным раскопкам. За это же время экспедиция проделала свыше 1500 километров разведочных маршрутов. 1500 километров нехожеными путями в пустыне! Для этого мало было энтузиазма одних научных работников экспедиции. Шофер Коля Горин — не научный работник. Но если бы он не провел автокараван экспедиции через пески Кызылкумов, если бы он не рискнул двинуть тяжело нагруженные (водой) машины по верблюжьей тропе от Джусалы напрямик через пустыню, советская историческая наука, наверно, имела бы сегодня меньше заслуг.
Так же как если бы не работали с величайшим чувством ответственности перед наукой Рузмат Юсипов, Серикбай Оралбаев, Бекдилля Ташпулатов, летчики экспедиции — Пущенко, Поневежский, Яловкин, Губарев, Белый, Рассулов. Авиаразведка памятников, аэрофотосъемка их и приземление «По-2» с Толстовым и его помощниками в таких местах, где человеческая нога последний раз ступала полторы тысячи лет назад, стали уже буднями экспедиции. Такыр в этих условиях считается превосходным аэродромом, а ветер в 6–7 баллов — не более чем привычной преодолимой помехой.
И еще об одном нельзя не помянуть, говоря о том, чему обязана экспедиция своими достижениями, — об этом, конечно, надо сказать с самого начала. Свой автокараван, своя авиагруппа, сотня рабочих и научных сотрудников — сколько десятков тысяч рублей это должно стоить! А ведь без этой материальной базы ни за что бы Хорезмской экспедиции не добиться своих результатов! Все это стоит не десятков тысяч рублей— сотен тысяч! Смета экспедиции 1948 года — несколько сот тысяч рублей только на полевые работы. Стоимость камеральных работ, связанных с находками 1948 года, сюда, конечно, не входит.
Когда американцы в одной из своих археологических экспедиций применили экскаватор (а применение экскаватора на раскопках, кстати, небезопасно для многих памятников), они трубили об этом чуть ли не во всех специальных журналах: вот, дескать, даже на какую сложную механизацию мы, американцы, средств не жалеем!
Для сведения стоит, пожалуй, напомнить, что экспедиция Толстова — хотя и крупнейшая из археологических экспедиций нашей Академии наук в 1948 году, но все-таки только одна из них…
Раскопки 1948 года закончены.
Снова самолет несет меня над Хорезмским оазисом, теперь уже в обратный путь. Снова струится под крылом Аму-Дарья, плывут дымки над трубами хлопкоочистительных заводов, до самой пустыни распростерлись колхозные сады и поля…
Когда я летел сюда и под крылом показалась пустыня, я не смог различить в ней ничего: глаз тогда еще терялся перед него. Теперь же кое-что вижу: вот следы запустевшего — наверно, еще в древности — арыка; вот от него в стороны разбегаются струйки теней — ответвления его. Он был, значит, магистральным, поил жизнью целый рустак. Вот еще двойной пунктир валов пересохшего и заброшенного канала…
А вот вновь откопанное ложе канала! Еще не выросли ни сады, ни поля по его берегам — еще не пущена вода в него, — но тем более, обнаженный, напоминает он сверху нож, всаженный в пустыню.
Присматриваюсь внимательней: правильно, для ложа нового канала использовали какую-то древнюю трассу, — на том месте, где свежее ложе кончается, линия валов не оборвана…
В книгах Толстова есть одна выразительная и страшная карта Хорезма: на ней штриховкой покрыты земли, бывшие когда-то благодатными и плодородными полями и садами, а затем превратившиеся в помертвевшие песчаные пустыни. Сколько народного труда было вложено в эти ныне запустевшие земли, сколько счастья могли дать они людям! Штриховка на карте словно душит оазисы…
Экспедиция Толстова тщательно отыскивает и наносит на карту все трассы древних каналов. За этой работой экспедиции особенно нетерпеливо следят не только историки, но и ирригаторы среднеазиатских республик, колхозники, плановики, партийные работники — да весь без исключения народ: а нельзя ли воспользоваться этими старыми, еще предками проверенными трассами, чтобы вновь отбить у пустыни удушенную ею землю и оживить ее?
Я лечу в рейсовом самолете Аэрофлота. Меня окружают случайные спутники: партработник, едущий на учебу в Высшую партийную школу, заслуженный артист республики, геолог-разведчик, пограничник, получивший отпуск и везущий корзинку гранатов в Мурманск, бригадир рыболовецкого колхоза, летящий в Ташкент за сетями, и еще один бригадир колхоза, летящий в Ташкент на сессию Верховного Совета республики.
Обычный рейсовый самолет, обычные пассажиры. Обычные и разговоры идут у нас в самолете.
Геолог-разведчик сердито смотрит в круглый бортовой иллюминатор. Внизу пустыня. Он поворачивается к нам и с сердцем обращается ко всем, хотя ни к кому в отдельности:
— Неужели не наступит такое время, когда пустыни на земле прекратятся! Это же возмутительно — как они расплылись!
Хотя он не обращается ни к кому в отдельности, мы согласны с ним все. Никто у нас в самолете не сомневается, что в конце концов наступит такое время, когда пустыни на земле будут уничтожены, а если часть их и останется, то лишь с разрешения человека: как заповедник! И пограничник, летящий в отпуск, самый молодой из нас, даже добавляет:
— А не доживем ли и мы с вами до этого, товарищи?
…Под крылом самолета плывет Хорезмский оазис. Разговоры в самолете постепенно смолкают: кто задремал, кто раскрыл книжку. А я снова задумался — все хочу уразуметь: в чем же романтика археологии?
Когда летел сюда, мне казалось: наверно, в том, что всякий раз видишь новые места, ездишь за тридевять земель, летишь…
Когда затем, уже на месте, я столкнулся с самими раскопками, подумал: пожалуй, в другом — в трепете, пронизывающем археолога, когда он ждет открытия, а потом первый дотрагивается до вещи, которую люди держали в последний раз до него шестнадцать веков назад!
Однако, убедившись, какие это все-таки непонятные, а пока непонятные — бесполезные вещи, я решил: нет, истинная романтика в камеральной обработке. Только здесь находка выдает человеку свою тайну, и непонятное, пустое «нечто» становится чем-то очень важным для нас, существенным, определенным.
Наконец, когда я вчитался в книги Толстова и постарался охватить весь круг проблем, освещаемых им, я понял: да нет же, истинная романтика археолога в том, чтобы пробиваться в будущее, а не просто ворошить старину! В том, чтобы и эту науку заставить помочь нам строить прекрасную, умную, счастливую человеческую жизнь, неизмеримо лучшую, нежели та, что была века и тысячелетия назад, и даже лучшую, чем наша сегодняшняя. Никогда и никому не удастся поставить в этой науке последнюю точку, и в этом-то и заключается ее романтика.
Так и мне, конечно, не завершить повествования о работах советских археологов по восстановлению истории народов Средней Азии. Ну, и не нужно!
Хорезмская экспедиция закончила раскопки Топрак-калы лишь в 1950 году. Но работы экспедиции, включающие в себя как новые раскопки, так и обработку материалов прежних раскопок, в том числе топрак-калинских, с успехом продолжаются и в настоящее время.
Горизонты истории
Колодец в зале заседаний
И вдруг на паркет этого зала вдвинули… бревенчатый сруб колодца! В натуральную величину!
Конечно, он не мог не привлечь к себе всеобщего внимания. Однако, как это ни странно, вид его не только не оскорбил присутствовавших, но даже, наоборот, показался им почему-то привлекательным Возле сруба все время толпился народ, хотя, право же, было удивительно, чем этот грубый, топором рубленный колодец мог заинтересовать больше, чем подлинные диковины, выставленные тут же в зале: нежнейшие эмали, золотые и серебряные инкрустации, стеклянные бусы неописуемых расцветок — как будто ожили дождевые весенние пузырьки в миг, когда им улыбнулось солнце. Вот чем любоваться!
Впрочем, у собравшихся в зале, видимо, было своеобразное представление о том, что наиболее привлекательно, да и сами они, если присмотреться, тоже отличались каким-то своеобразием. По речи, манерам, по внешнему облику вряд ли это были люди, непосредственно причастные к физическому труду. Но стоило взглянуть на их руки, чтобы убедиться: нет, всем им отлично известно, что такое физический труд. Достаточно было обратить внимание на цвет кожи — безразлично, у мужчин или женщин, чтобы бросился в глаза не сошедший и за зиму загар — такой, который приобретают не на пляже, а в седле, в походе, на земляных работах в поле. Он пристает навсегда, как навсегда въедается угольная пыль в кожу шахтера.
В зале собрались археологи.
Со всего Советского Союза собираются они сюда, в конференц-зал Академии наук СССР, на специальную ежегодную сессию Отделения исторических наук Академии, посвященную их новым работам. По уже установившейся традиции, этот смотр советской археологии происходит весною, когда, хотя бы вчерне, подведены итоги того, что раскопано за прошлогодний сезон и обработано за зиму, и это можно продемонстрировать товарищам по науке: и сруб колодца, и плуг скифа, и эмали, отысканные в кургане, и топор русского витязя, которым он оборонялся от татар и псов-рыцарей, или какое-нибудь пряслице-грузик для веретена из розового шифера, добывавшегося под городом Овручем. Летом собраться нельзя: преступление — терять драгоценные для раскопок сухие и солнечные дни! Осенью и зимою тоже некогда: только бы успеть разобраться в том, что удалось раскопать за лето! Вот и остается единственное время года: весна.
Археологи ждут ее с нетерпением и вместе с тем с тревогой: а что скажут товарищи по науке о выводах, которые представляешь на их рассмотрение? Согласятся ли с толкованием, даваемым тому, что отыскал? Ведь вещь отыскать мало — надо еще объяснить ее: и для чего она предназначалась (сплошь и рядом это неясно, особенно когда вещь сохранилась плохо и не полностью), и каким способом была изготовлена, и откуда был добыт материал. Представьте себе, совсем не все равно, было ли сделано пряслице из розового шифера или из серого.
Впрочем, почему? Да и в какой степени это может показаться существенным кому-нибудь еще, кроме самих археологов?
На первый взгляд, сессия если и нужна, то только узкому кругу специалистов. Но в дни, когда она идет, часто выясняется, что конференц-зал — кстати, один из крупнейших в Москве, — в общем, довольно тесен. Выясняется, что ответ на вопрос, продолжали или нет изготовлять в Овруче пряслица также после XIII века, нужен тысячам и даже миллионам советских людей. И вот по какой причине. Овручские пряслица были широко распространены по Руси еще до XIII века, что свидетельствовало не только о высоком развитии ремесла на Руси, в частности в Овруче, но и о регулярных торговых связях одних областей Руси с другими, о естественном тяготении страны к единству. Но XIII век — это нашествие татар. Как же оно повлияло на Овруч? Продолжал ли этот значительный по тогдашним временам центр русского ремесла снабжать Русь розовыми пряслицами и после XIII века, или не устоял и он, захирел под варварским ярмом?
Конечно, пряслице — только частность, не более. Но когда к одной частности прибавляется вторая, третья, сотая, когда мы узнаём, что лучшие замки́, известные средневековой Европе, носили название русских, потому что их ввозили из Руси, а новгородские улицы были замощены за века до лондонских; что чудо кузнечного искусства — кольчуги, выкованные из десятков тысяч колец каждая, уже в X веке изготовлялись русскими мастерами, а на Западе в это время не применялись; когда мы располагаем не одним или двумя, а сотнями и тысячами таких фактов, — то они перестают быть только частностями, они воссоздают основные черты истории народа. Они показывают нам также, как складывался характер этого народа (а ведь он, этот народный характер, играет немалую роль и сегодня!), они показывают нам, какие мощные и древние корни питают творчество народа (а ведь оно радует нас и сегодня: это наше творчество, наш характер!). И тех, кто вооружен таким точным и достоверным знанием истории народов, никто и никогда не сумеет отравить рассуждениями, будто бы есть народы избранные и народы-отщепенцы и это, мол, извечно; что конечно же одни народы уступают некоторым другим (что бы нам ни говорили!) и это, дескать, тоже вечно.
А разве мало еще такой отравы распространяется в мире?!
Вот цена любой исторической «частности» — хотя бы того же овручского пряслица, и вот что такое археология, знакомящая нас с ним. Нет, несмотря на то что предмет этой науки — седая древность, сама она глубоко современна, и вовсе не тихие кабинетные ученые, стремящиеся в покойные пристани прошлого от бурь сегодняшнего дня, — ее лучшие представители. Наоборот!
Вижу: стоят у стенда, где выставлены их работы, и горячо о чем-то спорят Павел Николаевич Шульц, Сергей Павлович Толстов и Александр Натанович Бернштам. Шульц раскапывает под Симферополем Неаполь Скифский — столицу скифских царей, Толстов — культуру древнего Хорезма в пустынях Средней Азии, район раскопок Бернштама — Памир.
На груди Шульца — колодка орденских планок. В числе других заметна ленточка солдатского ордена «Славы», которым ученый награжден в Отечественную войну. Он живо жестикулирует, хотя кисти обеих его рук изуродованы — они беспалы. Это результат одной опасной разведки. Он стал инвалидом и сам уже не в состоянии копать. Тем не менее ни на один сезон не прекращаются раскопки Неаполя Скифского. Под руководством Шульца копают другие, если ему самому это стало не под силу.
У С. П. Толстова, тоже раненного в боях Великой Отечественной войны, на которую он отправился добровольцем, не так давно случилось кровоизлияние в мозг. Врачи предписали категорически: никакого напряжения, никаких волнений, полный покой! Толстов не возражал. Но, едва поднявшись с постели, он заказал билет на самолет и улетел в Каракумы. Провел там все лето на раскопках и утверждает, что это и есть самый санаторный режим для него!
Александр Натанович Бернштам — «сосед» Толстова по раскопкам. Он проникает в такие места на Памире, куда даже привычная горная лошадь пробирается с опаской. Он не слезает с седла по суткам. А ведь и Бернштаму нелегко даются экспедиции: он без палки — никуда, ни шагу.
На стендах конференц-зала в дни сессии развешано множество фотографий — хоть географию по ним изучай: и снежные вершины Кавказа, и пески Средней Азии, и излучины русских рек, и украинские или молдавские поля, и тихие городишки, вроде Старой Ладоги, и знакомые переулки Зарядья у московского Кремля. Видно: пересекает пустыню караван автомашин, кружит самолет над песками, бороздит реку моторная лодка. На других снимках отодвигают кучи земли бульдозеры и скреперы, опускается в скафандре на дно моря водолаз с плотика. Все это фотографии рабочих моментов археологических экспедиций. Куда только они не проникают!
Тысячи, без преувеличения, людей заняты у нас в Союзе раскопками. Множество музеев во всех областях и республиках имеет археологические отделы, сотрудники которых ведут самостоятельные исследования. В давнее прошлое, к счастью, ушли времена, когда судьба начатых раскопок зависела от настроения, причуд, а также состояния банковского счета какого-либо мецената.
М. И. Артамонову, не так давно раскапывавшему на дне будущего (в то время) Цимлянского моря древний русский город Белую Вежу, потребовались бульдозеры и скреперы. Управление строительства Цимлянского гидроузла немедленно выделило эти машины в его распоряжение.
С. П. Толстов доказал, что для обследования большого количества архитектурных памятников древности в Каракумах и Кызылкумах ему необходима авиационная разведка: без самолетов дело бы очень затянулось. Правительство вооружило его целым авиаотрядом.
Покойный Р. А. Орбели изучал Херсонесский порт. Понадобились водолазы, чтобы обследовать на дне моря ушедшие под воду причалы древних греков, — Рубену Абгаровичу Орбели отрядили водолазов.
Вот стоит у стенда с найденными ею предметами исследовательница Трипольской культуры Т. С. Пассек. Ее экспедиция растет от года к году, число рабочих уже достигло сотни человек.
Невольно вспоминается невеселая судьба ее предшественника по исследованию Трипольской культуры — талантливого украинского археолога конца прошлого и начала этого века В. В. Хвойко. Это был серьезный ученый, много давший науке. Но он родился в другое время. Ему не к кому было обратиться за ассигнованиями на раскопки, нелепой представлялась сама мысль, что от кого-то можно требовать подобных дотаций. И вот отчаявшийся Хвойко раскопал Пастерское городище так: вскопал всю площадь городища плугом! Что обнажил лемех — хорошо; а что навсегда уничтожил, то и уничтожил!
Варварство?
Конечно. Но до какого безысходного отчаяния довели зрелого ученого, чтобы он решился на такое варварство, и как глубоко он был уверен, что если не раскопают землю хоть так, то ее — уж вовсе без пользы для науки — перепашет помещик, прикупивший кусок земли, интересовавший Хвойко, к своей экономии!
Карта, висящая на стене конференц-зала, показывает, где и сколько ведется археологических раскопок на территории СССР. За первое послевоенное пятилетие одна лишь Академия наук СССР провела 71 экспедицию. А местные музеи и научно-исследовательские учреждения! А просто добровольные помощники науки!
Небольшой пример: краеведческий музей одной из самых маленьких наших автономных республик — Северо-Осетинской АССР — за один лишь год получил от колхозников, учащихся, рабочих и служащих свыше тридцати ценных экспонатов. За один только год!
Поделиться книгой: