Помоги проекту - поделись книгой:
Справедливости ради, нужно сказать, что находились все же буржуазные ученые, честно пытавшиеся разобраться в социальных противоречиях древнего Востока. Но, не восприняв марксистской методологии, они не могли, разумеется, решить этот вопрос. А противники марксизма в журналах и трудах, не рассчитанных на массовое чтение, «выкладывают» все без стеснений. Пусть все идет, как прежде, только бы не хуже!
Наиболее влиятельными в современной зарубежной этнографической науке, которая теснее других исторических наук соприкасается с проблемой развития колониальных народов, еще до недавнего времени были две школы: «психологическая» (главным образом в США) и (в основном английская) «функциональная».
Основные положения главы «функциональной» школы Малиновского, которые долгое время служили практическим руководством для каждого британского колониального чиновника, таковы.
Первое. Отказ от изучения общественных явлений в их историческом развитии. Колониальные народы — это народы второго сорта. Они не имеют никакой собственной истории, и поэтому изучать ее бессмысленно. Второе. «Культура» народа проявляется только в функциях его современных общественных учреждений и в его обычаях, но те и другие определяются исключительно
Иными словами: неграмотный туземец, не знающий таких «элементов европейской цивилизации», как, допустим, врачебная помощь или всеобщее начальное обучение, лучше туземца грамотного и настойчиво требующего лекарства — вот «утренняя и вечерняя молитва», которая чрезвычайно пришлась по сердцу теряющему зубы британскому льву.
Еще дальше идут американские «психологисты». Они из кожи лезут вон, стремясь доказать, что такие явления современности, как фашизм, милитаризм и т. д., неизбежны и неустранимы, так как являются порождением якобы неизменного «расово-психологического комплекса» определенных народов: одни расы, мол, от века вожди, другие — рабы. А учение Маркса о классах и классовой борьбе якобы недоказуемо — история, дескать, не знает классов, есть только сословия и касты. Так и пишут: «Трудно было бы доказать существование социальных классов в Соединенных Штатах»! Как замечательно было бы, если бы эксплуатируемый рабочий поверил им, что все дело в психологии, а не в разделении на классы!
Наиболее широкое поле для «обоснования» всех подобных положений до сих пор представляла древняя история: она была наименее изученной, изучать ее было труднее всего. Особое же значение приобрела сейчас история древнего Востока: крепнущее самосознание поднимающихся народов Востока ищет закономерностей общественного развития прежде всего в собственной истории. Именно поэтому многие буржуазные ученые особенно усиленно пытаются отравить сейчас народы Востока гнилостным ядом «доказательств», что у Востока, мол, особые закономерности развития, не совпадающие с теми, которые открыл Маркс, и поэтому социалистический путь развития им не указка.
Так вопросы древней истории вышли сегодня на передний край идеологической борьбы за светлое будущее народов Востока, в подлинно боевое охранение их национальной гордости, национальной чести, национальной независимости.
…И я невольно задумываюсь еще раз над тем, что, пожалуй, недаром лагерь на Топрак-кале сразу показался мне фронтовым лагерем.
Загадка квадратной Вары и попутно о господине Пойнтоне
Постепенно — и довольно быстро — привыкаешь и к лагерному распорядку дня, и к неожиданным песчаным шквалам, налетающим на Топрак-калу, после которых буханки хлеба высыхают так, что нож их уже не берет и дежурный по столовой пилит хлеб пилой. Даже к тому привыкаешь, что если брызнет раз за лето дождик (мне как раз посчастливилось его застать), то капли с полотнища палатки скатываются бурые, как йод. Сперва, когда видишь такого цвета капли, кажется, что пустыня помутила тебе разум. Потом, несколько придя в себя, понимаешь, в чем дело: прежде чем оторваться от края палаточной крыши, капля долго катилась по полотнищу и стала желтой от пыли пустыни.
У каждого в лагере есть дело, и он должен заниматься им все время. Постепенно устанавливается распорядок и моего дня.
Утром вместе со всеми отправляюсь на раскопки, а потом, когда насмотрюсь досыта на то, что еще появилось на белый свет из-под ножей и щеточек археологов, отправляюсь в палатку Толстова. Все равно она целый день пуста: Сергей Павлович почти не уходит с городища. И я принимаюсь за чтение литературы, нужной мне, чтобы лучше понять, что я вижу. Прежде всего за чтение новых книг самого Толстова. Они у него еще в верстке: типографский полуфабрикат книги — несшитой, необрезанной, без переплета; туда еще можно вносить последние исправления. «Древний Хорезм» — альбомного формата том в 350 страниц плюс 90 таблиц — докторская диссертация Толстова, свод его довоенных изысканий и раскопок, и «По следам древнехорезмийской цивилизации» — книга, включающая в себя основные результаты работы также послевоенных лет. Она написана популярнее «Древнего Хорезма», рассчитанного в первую очередь на специалиста, и предназначена для научно-популярной серии Академии наук[5].
Среди гранок «По следам…», наряду со всякими рабочими записками Толстова, относящимися непосредственно к исправлениям текста книги и вложенными, чтобы не потерялись, в середину ее, мне попалась также газетная вырезка от 11 октября 1947 года с открытым письмом киргизского писателя Касымалы Баялинова британскому делегату в Комитете опеки Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций господину Пойнтону. Вероятно, она была заложена в гранки случайно. Вырезка уже чуть пожелтела, хотя по дате была еще свежей, — сухой воздух пустыни чрезвычайно быстро лишает бумагу белизны.
Господин Пойнтон, выступая в Комитете опеки, провел сравнение между народами, входящими в состав Британской империи (или, как с некоторых пор империя стала именовать себя, — «Содружество наций»), и народами, добровольно составившими Союз Советских Социалистических Республик. Британский делегат нашел при этом, что разница в положении тех и других народов лишь географическая: «Между Англией и ее колониями лежат моря и океаны, а Москву от Владивостока отделяет сухопутная территория». И, будучи верным проводником политической линии империализма, господин Пойнтон выдвинул следующее положение: «Нет никакого основания утверждать, что колониальные народы недовольны именно потому, что являются колониальными народами».
Все эти параллели и парение мысли понадобились господину Пойнтону, чтобы доказать, что независимость не является спутником свободы, что можно быть свободным без независимости, что вовсе не всем народам и к лицу-то какая-то национальная гордость, а колониальным даже значительно вольготнее без нее… Короче, что им нужно только одно — отеческая опека Британии или, — и здесь господин Пойнтон любезно поклонился в сторону американского делегата, — другой высокоразвитой культурной державы…
Но так как британский делегат, излагая свои аргументы, стремился убедить в их основательности весь мир, то киргизский писатель Баялинов, вняв этим призывам, решил помочь британскому делегату в столь многотрудном подвижничестве и обратился к нему с несколькими сочувственными практическими предложениями. Так сказать, «в развитие» мыслей господина Пойнтона.
Даже самый строгий спикер английской палаты общин не нашел бы ни единого слова в предложениях Баялинова, к которому можно придраться. Предложения киргизского писателя были изложены в безупречно корректной форме, а главное, отличались замечательной конкретностью.
Вот что предлагал товарищ Баялинов и что заботливо сберег профессор Толстов среди гранок своих научных книг:
«Поскольку ваша колониальная империя представляет собой такой же, как вы полагаете, интернациональный организм, что и наш Советский Союз, — мы хотели бы осведомиться о добром быте малайских импровизаторов, почетном быте их собратьев — сикхов и даяков. Многие ли из них избраны в одну из палат парламента? И чьи книги читают в Бирмингеме, Ливерпуле? Я очень был бы вам благодарен, господин Пойнтон, за соответствующую справку.
Мы знаем, что стоит только честным людям сговориться, и они смогут на благоразумных, обоюдно выгодных условиях обменяться не только сепараторами, фотоаппаратами, пенькой, медом, но также и медом эрудиции — предметами и явлениями культуры.
Осмелюсь, господин Пойнтон, сделать предложение по некоторым объектам культуры, наиболее близким моему писательскому ремеслу. Имею в виду обмен книгами, затем кинофильмами, в основу которых легли наши киргизские и ваши, скажем, фиджийские (вы упоминали именно этот остров) сценарии; обмен нотами наших киргизских и ваших колониальных опер…
Так как у вас, в Лондоне, несомненно, есть обменные фонды музеев искусства, есть на складах запасы книг разных колониальных наций, есть продукция нотопечатен Африки и Полинезии, — я предлагаю принять обоюдно нижеследующие пункты:
а) Книги. Поскольку мы незнакомы с языком папуа, просим прислать нам для комплектования наших библиотек папуасские романы, переведенные на английский язык… Нас интересуют романы малайцев, премированные в Лондоне, сюжетные поэмы жителей Золотого Берега, новеллы занзибарцев, бечуанцев, переведенные на английский язык, а также на языки шотландский, ирландский и т. д.
б) Театральные пьесы. Нас интересуют колониальные драмы, которых, по-видимому, немало в азиатских и иных ваших владениях. Наших театральных деятелей интересуют режиссерские экземпляры пьес, поставленных театрами африканской Акры и индусской Агры; киргизские режиссеры рады были бы изучить такие экземпляры.
в) Песни. Нельзя ли нам также получить для популяризации песни бирманских композиторов (мы ведь с ними — азиаты, и не такое уж большое расстояние разделяет наши страны). Взамен пришлем песни и оперные партитуры народного артиста СССР Молдыбаева, патефонные пластинки, напетые народной артисткой СССР Сайрой Киизбаевой; известите нас, господин Пойнтон, о том, кто именно в ваших колониях получает высокие премии за создание своих национальных гимнов, то есть такую, например, какую за текст киргизского гимна получили писатели А. Токомбаев, М. Токомбаев, К. Маликов, Т. Сыдыкбеков. Для ознакомления жителей Барбадоса, Бермуд и проч. и проч. мы готовы выслать все шестнадцать гимнов союзных республик с присовокуплением семнадцатого гимна, гимна СССР. Может быть, музыка, а может, также и текст понравятся жителям этих местностей…»
Кончалось письмо так:
«Горим нетерпением, которое, несомненно, и вы разделяете: чем больше наших экспонатов будет в ваших колониях, а ваших у нас в республиках, тем скорее прояснится и окончательно восторжествует истина, столь дорогая как лично вам, господин Пойнтон, так и всему человечеству!
Мой адрес: Киргизская Советская Социалистическая Республика, столица республики — Фрунзе, Киргизский филиал Академии наук, Касымалы Баялинову.
Жду вашего ответа».
Но ответа от господина Пойнтона Касымалы Баялинов, насколько мне известно, не дождался.
…С высоких стен топрак-калинских башен особенно хорошо видны следы поившего когда-то здешние земли мощного оросительного канала. Он тянулся сюда с Аму-Дарьи. Хорезмский оазис расположен в низовьях реки, она ползет тут еле-еле, и головные сооружения каналов приходится возводить много выше, в противном случае вода самотеком не дойдет до этих мест.
В верховьях дело обстояло, конечно, иначе. Большой уклон местности позволял строить каналы короткие. Это было проще, так как не требовало труда тысяч людей, и процесс развития ирригации Средней Азии так и шел: начинаясь от верховьев рек. По мере развития земледелия, необычайно повысившего как рост производительности труда, так и численность людей племени, пришлось начать поиски новых земель, пригодных для посева. Однако чем ниже по реке спускались люди, тем бо́льшие каналы приходилось им рыть, тем бо́льшие головные сооружения возводить, тем больше для всего этого требовалось людей. Сложнее становился и уход за оросительной сетью — он теперь должен был быть непременно регулярным и требовал особых, специальных знаний.
Ко времени создания каналов на среднем и нижнем течениях основных среднеазиатских рек самой желанной добычей становится военнопленный — даровая рабочая сила, раб, без труда которого создание мощной ирригационной сети, характерной для всех стран древнего орошения, было немыслимо. Правда, раб еще находился во владении всего племени, а не был чьей-то личной собственностью. При тогдашнем уровне развития производительных сил племя было способно к созданию и поддержанию в порядке оросительной системы только совокупными, общими, едиными усилиями, но тем не менее его рабы были уже самыми настоящими рабами.
Вместе с возникновением класса рабов складывается постепенно и специальный аппарат, держащий этих рабов в подчинении и принуждающий их к работе по строительству каналов, которые орошают поля уже не одного рода или небольшого племени, а целого союза племен. Это аппарат классовый, ибо в нем все рабовладельцы, как власть имущие, противостоят всем рабам, лишенным каких бы то ни было прав; это аппарат централизованный, ибо должны быть централизованными и каналы, строительство которых с помощью рабов этот аппарат обеспечивает; это аппарат принуждения; короче, это уже государственный аппарат.
Вместе с функцией принуждения рабов к труду он с самого начала осуществляет также функцию централизованного управления ирригационной системой. Развитие ирригационной сети порождает требование выделить специальных людей по надсмотру над нею. Появляется нужда в людях, занимающихся организацией работ по регулярной очистке каналов и планомерному распределению воды, равно как и в людях, занимающихся примитивной научной деятельностью: арифметикой, геодезией, геометрией, метеорологией. Община оседлых земледельцев и скотоводов, благополучие которой основывается на искусственном орошении, никак не может обойтись без науки.
Государство крепнет все более и более. И самые мощные государственные образования, обладающие — это также надо отметить — наибольшим числом рабов, складываются именно по среднему течению и в низовьях рек, которые только такое государство в силах освоить. Это не в одной Средней Азии, а и во всех странах, где земледелие основано на искусственном орошении.
Хорезм — именно такое государственное образование древности.
Еще в 50-х годах прошлого столетия Маркс и Энгельс, занимаясь причинами восстания племен в Индии против английского владычества, а в связи с этим — историей Востока вообще, установили, каковы три кита, на которых только и могло подняться развитое ирригационное хозяйство Востока. Первый кит — наличие сплоченной общины. Без совокупного и одновременного труда всех людей общины немыслимо было создание даже малой оросительной сети. Второй кит — рабство. На той ступени развития производительных сил, что была достигнута в древности, только оно могло обеспечить племенам быстрый прирост рабочей силы, потребной для прорытия и дальнейшего поддержания в порядке больших каналов. И наконец, третий кит — мощное, политически централизованное государство. Для создания и нормального функционирования большой ирригационной системы постоянно приходилось прибегать к рабскому труду. В связи с этим возникла потребность в создании постоянного же аппарата власти для принуждения раба к этому труду. А этот аппарат принуждения и есть то, что именуется государством.
Впрочем, подтвердить свою точку зрения ссылками на какие-нибудь серьезные археологические данные, добытые на Востоке и говорившие об этих процессах, Маркс и Энгельс не могли: таких данных в их пору не существовало. Да и было бы странно, если бы какой-нибудь буржуазный археолог вдруг принялся расходовать отпущенные ему средства на то, чтобы добывать подобный материал. Тем более что раскопки стоят больших денег. Как заметил однажды Вильгельм Либкнехт: чего ради буржуазия станет раскошеливаться на оплату собственного смертного приговора? Ведь что значит добыть данные, подтверждающие именно рабовладельческий характер восточных деспотий? Это значит подтвердить археологическим материалом, что пути развития человеческого общества едины всюду, что у Востока нет никакого «особого» пути, противостоящего пути всего остального человечества, и поэтому конец империалистического владычества не за горами и на Востоке.
Все эти данные пришлось добывать советским археологам. В числе первых был Толстов. Он принялся прослеживать, как развивалась ирригационная система в древнем Хорезме: она могла дать наиболее убедительные археологические свидетельства о развитии классового общества на Востоке. Разве не была оросительная сеть самым главным проявлением здешней цивилизации того времени? И разве история народа (именно трудящихся масс народа) не связывалась прежде всего с состоянием ирригационной сети? Под влиянием чего же эта сеть пульсировала: то сжималась, оставляя пустые поля, то вновь увеличивалась, — и тогда расчищались заброшенные старые каналы, строились новые?
Толстов решил искать ответа на месте. Со своими сотрудниками он вышел в пустыню на трассы когда-то живых, а ныне давно уже запустевших каналов. Потом взлетел над пустыней на самолете. Решил: с воздуха должны быть виднее следы древних арыков — бросится в глаза хотя бы пунктир их, столь легко пропадающий в бесконечных переливах барханов при наблюдении с земли.
Ученый оказался прав. Постепенно с помощью аэрофотосъемки он смог нанести на карту почти всю древнюю оросительную сеть Хорезмийского оазиса. Передовая научная методология всегда вызывает к жизни и новую, передовую технику исследования.
Наконец когда древняя оросительная сеть оказалась нанесенной на карту и вслед за тем ее удалось также датировать, — глазам предстала на редкость выразительная историческая картина. Не эскиз, не схема, не вольный набросок, допускающий различные толкования, нет, — полнокровная, многокрасочная, убедительная уже и в конкретных деталях, живая картина именно развивавшегося, а вовсе не раз навсегда отлившегося в одни формы прошлого народов Средней Азии. Ирригационная система «дышала», неизменно подчиняясь такой закономерности: слабела централизация государства — приходила в упадок и она; крепло государство — и она набирала сил. Причем мощь государства прежде всего подтачивали не иноземные нашествия или постоянные набеги кочевников, хотя, конечно, и они играли серьезную роль. Куда более сильно разрушали могущество государства такие причины, которые коренились внутри него самого: зарождающиеся феодальные отношения — феодализм разлагал общину, а восточная деспотия опиралась в первую очередь именно на нее; открытые вспышки борьбы эксплуатируемых рядовых общинников совместно с рабами против феодализирующейся верхушки общины, то есть вспышки классовой борьбы. Только в той мере, в какой мощь рабовладельческого государства Хорезма была ослабляема причинами внутренними, ее оказывались способны ослабить также причины внешние. Мощное государство могло успешно оборонять свою территорию. Яснее всего связь состояния ирригационной системы с классовой борьбой показывало сравнительное состояние ирригационной системы по векам. Никакие внешние причины не смогли нанести ирригационной сети существенного ущерба, пока растущие феодальные отношения не разъели изнутри рабовладельческий строй древнего Хорезма. Феодал поначалу заботился только о своем, маленьком участке канала. Но это приводило к тому, что ветшала, осыпалась, а затем и полностью выходила из строя вся ирригационная система. Не заботясь о системе в целом, феодал рубил сук, на котором сидел: пересыхал в конце концов и его арык… И только централизованная феодальная империя вновь возрождает и развивает оросительную систему.
Не раз и не два пришлось мне перечитывать верстку толстовских книг, прежде чем раскрылась передо мной эта картина. Не так просто сразу охватить, хотя бы даже в общих чертах, историю совершенно неизвестной тебе цивилизации, обнимающую несколько тысячелетий.
Перед вылетом из Москвы я попробовал найти в Ленинской библиотеке что-нибудь о древнехорезмийской цивилизации в энциклопедиях, учебниках древней истории и тому подобных книгах. Самые «большие» сведения дала Большая советская энциклопедия — она хоть как-то упоминала о домусульманском периоде истории Хорезма. Правда, она уделила ему всего абзац.
Видно, и в ее распоряжении в 1934 году, когда выходил том первого издания на букву «X», не имелось большего материала. А теперь передо мною уже две книги, посвященные специально этому, и общий объем их — до восьмидесяти печатных листов!
Чем больше вчитывался я в труды Толстова, тем больше убеждался, что шутка, которую он обронил в разговоре со мной: неизвестно, мол, чего больше пришлось ему перекопать — земли или книг для извлечения на свет «негров», — в общем, почти и не шутка. Со страниц его книг вставал то этнограф, то филолог, то историк искусства, то нумизмат. Ведь как бы ни росла по мере приобретения человечеством новых знаний специализация различных отдельных наук, есть все же каждой науке предел: если обосабливать ее дальше, то вместо более детального рассмотрения предмета начинается его искажение. Что, скажем, сможет дать этнограф, если, изучая историю жилища какого-нибудь народа, пренебрежет поисками ответа на вопрос: наемный перед ним дом или собственный? И на какие доходы живет житель этого дома, и какой наивысшей техники возведения построек достигло общество в данное время? Да если от всего этого отвлечься и рассматривать дом только со стороны одной-единственной его функции: служить кровом, то рабочую казарму можно будет выдать за жилище, совершенно равноценное загородной вилле капиталиста!
Впрочем, разве не это как раз доказывают все и всякие буржуазные теории, рассчитанные на потребление их трудящимися? И безразлично, сознательно ли классово корыстны взгляды данного буржуазного ученого или (случается и так) непреднамеренно, — они вредны в одинаковой степени.
Толстов борется против концепции буржуазных историков со страстью, отличающей каждого марксиста. Превратить историческую науку в собрание анекдотов, которые не обязывают никого ни к чему? Расщепить историю на ничем не связанные друг с другом волоконца: отдельно — искусство, отдельно — политика, отдельно — экономика, а затем создать видимость, что никаких общих закономерностей развития народов нет, да и вообще ничего-то целого нет? Нет, простите, пренебречь общими закономерностями — это значит ничего не понять и в частностях! Буржуазная наука утверждает, что в чем в чем, а в частностях она непогрешима. Но она так же тенденциозна в частностях, как и в освещении целого.
Вот взять хотя бы такие «частности». На чем основывались буржуазные ученые, говоря о существовании на Востоке до нашей эры феодализма? На утверждениях древних авторов о наличии здесь громадного количества укрепленных городов. А раз, мол, были укрепленные города, за стенами которых в случае опасности скрывалось группировавшееся вокруг них население, то существовали, значит, и владетели этих замков — феодальные бароны. В особенности много писали об укрепленных городах греческие историки, описывая поход Александра Македонского. Никто не оказал ему такого стойкого сопротивления, как сплоченные свободолюбивые народы Средней Азии. И грекам ли было не знать, что́ это за города!
Хорошо, решил Толстов. В основании всей концепции, следовательно, — ссылки на древних историков и на их сведения. А ну-ка, прочитаем сами, что они писали.
С такой же кропотливостью, с какой он привык исследовать на раскопках каждый комок земли, Толстов начал исследовать в библиотеках тексты, на которые ссылались буржуазные историки. Их мировая научная слава не ослепляла его, ему было важно, что написано, а не кто написал.
Толстов собрал поистине все, что было сказано наукой о «феодальных» городах древней Средней Азии.
Итак, население за стенами этих городов действительно жестоко сопротивлялось чужеземным завоевателям. Независимые предки нынешних народов Средней Азии давали суровый отпор всем, кто зарился на их богатства (а богатства были немалые!) и на их свободу. Греки отмечают, что Томирис — женщина-вождь племени массагетов, обитавших на территории нынешней Туркмении, — когда персидский царь Кир отправился походом на массагетов в пески Каракумы, поклялась навсегда насытить его жажду чужой крови. И сдержала обещание: отрубленную в бою голову Кира бросила в наполненный кровью мешок!
Вождь народов древнего среднеазиатского государства Согда в борьбе за независимость против греческих войск, приведенных Александром Македонским, Спитамен, был одной из самых героических фигур древней истории нашей родины. Нередко он находил убежище и поддержку населения в Хорезме. Александр был вынужден говорить с царем Хорезма как равный с равным. О силе этого царя (его звали Фарасман) говорит хотя бы такое обстоятельство: Фарасман предложил Александру союз, чтобы расправиться с колхами, которые не подчиняются Хорезму. Но Колхида — это район вблизи нынешнего Сухуми. На власть, простирающуюся за тысячи километров, претендовал Фарасман!
Гордость и свободолюбие обитателей Средней Азии отмечают не только греческие авторы, но и китайские хронисты. Китайцы тоже были знакомы с этими народами. И всеми древними авторами непременно подчеркивается одна деталь: грандиозные размеры «городов» Средней Азии. Никогда впоследствии, в эпоху уже бесспорно феодальную, здешние города в массе своей такими огромными больше не были.
В чем же заключалось дело?
Впрочем, никого, кроме Толстова, это не волновало и даже не интересовало. А какая, собственно, разница: столь большие они были или не столь большие? Ведь основное — то, что они феодальные; а это уже считалось доказанным.
Закончив разыскания в библиотеках, Толстов перешел к поискам в пустыне.
Впервые он побывал в Хорезмийском оазисе в 1929 году, а города, о которых писали древние, нашел только в 1939 — полуразвалившиеся укрепленные стены их.
Как он и предполагал, эти города (он сначала исследовал Кюзели-гыр, а затем Калалы-гыр) оказались чрезвычайно странными. За их стенами, на огромной внутренней площади городищ, не встретилось ни малейших признаков жилых домов! Но в таком случае вокруг чего были возведены столь мощные стены? И с какой целью? Ведь стены возводят для того, чтобы укрывать за ними что-нибудь. Что же укрывали за этими?
Сторонники признания «городов» древней Средней Азии феодальными городами, естественно, не искали параллелей к ним в обществах дофеодальных — к чему? Толстов же, еще до того как отыскал Калалы-гыр и Кюзели-гыр на местности, предполагал, что встретит нечто, не имеющее отношения к городам феодальной эпохи. И оказался блистательно прав. Кюзели-гыр и Калалы-гыр были краалями, то есть загонами для скота, — вот чем! С той лишь разницей, что в краале африканских негров ограда возводится из стремительно растущего на африканской почве непролазного кустарника. Его насаждают в два ряда, и хижины самого населения располагают в узком проходе между этими рядами. А в Средней Азии, на землях которой деревья растут медленно, ограду загона складывали из кирпича-сырца. Вот чем оказались стены «укрепленных городов»!
Но жили ли все-таки в этих городищах люди? И где?
Да, жили. В самих стенах! Тянущиеся внутри стен узкие галереи, освещающиеся через люк в потолке, — это не только убежище жителей Калалы-гыра и Кюзели-гыра, но и их жилье. Это был «один огромный, длинный дом общим протяжением (если суммировать параллельные помещения) от 6 до 7 километров, где обитало, по самым скромным подсчетам, несколько тысяч человек. Причем отсутствие признаков внутреннего членения обитающей в поселении общины и сколько-нибудь значительной социальной дифференциации жилищ (вот куда уходит корнями архитектура общинных домов Топрак-калы! —
Далеко, очень далеко еще отсюда до феодализма! В даль совсем иных времен — в гущу родо-племенного уклада скотоводческих племен, переходящих к оседлости на базе искусственного орошения, — уводят «городища с жилыми стенами». И нет в них места феодальному барону! За стенами, служившими этим племенам жилищем, они укрывали самое большое богатство свое: скот. Поэтому так огромны и вместе с тем не застроены внутренние площади городищ.
Одновременно стали прозрачно ясными для Толстова некоторые отрывки из священной книги зороастрийской религии — Авесты, бывшие доселе совершенно непонятными, — в частности те, в которых описывается «квадратная Вара», построенная мифическим героем Йимой (Вара — укрепленное поселение).
Авеста рассказывала:
«И Йима построил Вару длиной в лошадиный бег (мера длины около 3 километров) по всем четырем сторонам и перенес туда семена, быков, людей, собак, птиц и огней, красных, пылающих. Он сделал Вару длиной в лошадиный бег по всем четырем сторонам жилищем для людей, Вару длиной в лошадиный бег — загоном для скота.
Туда он провел воду по пути, длиною в хатр (около 1,5 километра…). Там он построил жилища, дом, свод, двор, место, закрытое со всех сторон.
В широкой части постройки он сделал девять проходов — шесть в средней части, три в узкой…
…И сделал он вход и световой люк…» (Цитировано в «Древнем Хорезме», стр. 81).
Стоит, впрочем, отметить, что не в «Древнем Хорезме» Толстов впервые публиковал этот многозначительный отрывок. Еще за десять лет до выхода «Древнего Хорезма», а также за год до того, как Толстов нашел Кюзели-гыр и Калалы-гыр на местности, он уже приводил эту выдержку из Авесты в статье «Основные вопросы древней истории Средней Азии» и давал следующее объяснение:
«Всего вероятнее видеть в этих городах укрепленные поселения земледельческих родов, близкие по своему характеру к тому типу поселений оседлых индейцев степной полосы Северной Америки, которые известны под названием пуэбло».
Что́ сильнее оправдавшегося научного предвидения может подтвердить правильность применяемой наукой методологии!
Но вместе с таким замечательным совпадением данных Авесты и данных археологии появилось право, сразу неизмеримо расширившее количество литературных источников о древнем Хорезме и сопредельных с ним странах: право использовать Авесту как достоверный документ и в части описания социального типа общества, современного «квадратной Варе». А рисовала его Авеста достаточно определенно.
«Это общество оседлых скотоводов и земледельцев, разводящих рогатый скот, коней и верблюдов, — излагает ее содержание Толстов. — Вокруг скота вращаются все имущественные интересы. Обилие стад, коней, земель, удобных для скотоводства, — вот о чем просят богов авторы Авесты. Вместе с тем земледелие, основанное на искусственном орошении, хорошо знакомо Авесте. Земледельческий труд считается почетным занятием, хотя о нем говорится сравнительно мало… Общество знает уже богатых скотом и бедных… Объектом войн и набегов неизменно является захват скота.
Общество… выступает разделенным на касты: жрецов огня, воинов и рядовых общинников…»[7]
Появилось право использовать с достаточным основанием и другие неоценимые литературные источники, которые прежде нельзя было применять к истории народов, обитавших в древнем Хорезме, — описания древними, в первую очередь Геродотом и Страбоном, массагетов. Общество массагетов, образ жизни которых Страбон сближает со скифским, было организовано так же, как у обитателей «квадратной Вары».
Все яснее и яснее становилась темная история…
Марксистская методология — единственная до конца научная методология — подсказывала способ замечательного использования таких материалов, которые прежде совершенно пропадали для науки. Буржуазная историческая наука была вынуждена сдавать свои позиции шаг за шагом перед лицом истинной истории, восстанавливаемой трудом, страстью и талантом советских исследователей.
Письмо сыну
Я думаю, что читатель, может быть, простит меня все же, если я позволю себе включить в повествование также один личный документ: письмо сыну, отправленное мною в Москву непосредственно из экспедиции. Сыну в ту пору было двенадцать лет. Он мечтал отправиться в Кызылкумы вместе со мной, но, сами понимаете, я не мог осуществить его желание и только дал ему перед отъездом «честное пионерское», что подробнейшим образом, и обязательно, напишу из пустыни прямо обо всем, что увижу интересного.
Таково происхождение этого письма. И я решился включить его в повествование потому, что, как мне кажется, оно поможет и читателю острее проникнуться тем приподнятым и радостным настроением, которое ни на миг не оставляло в экспедиции меня самого.
«
Дорогой Сережа!
Я обещал, что буду писать тебе подробные письма из пустыни и расскажу в них все-все самое интересное. Ты до сих пор не получил ни строчки и уже думаешь, что я забыл обещание. Ничего подобного. Просто все здесь оказалось настолько интересным, что я растерялся. С чего начать? Глаза разбегаются!
То ли описывать тебе, как, поднявшись под вечер на гребень осыпавшегося вала бывшей крепости, я увидел в пустыне… ну, представь себе: кого?
Живого джейрана шагах в пятнадцати — двадцати!
Мгновение он оставался недвижим, а затем, подпрыгнув вертикально в воздух, волчком перевернулся вокруг собственной оси — и поплыл.
Я не придумываю. Он не бежал и не скакал — он буквально плыл в лучах заходящего солнца, гребя всеми четырьмя ногами, стройнее которых, честное слово, нет ничего на свете. Я так и не смог заметить, когда они соприкасались с землей!
Или описать тебе змею и ежа? Их я видел рано утречком. Они пришли на раскопки первыми. Может, лопаты археологов разрушили их жилища? Во всяком случае, они невероятно деловито тыкались во все места. Как будто проверку совершали. Кстати, еж не обращал ни малейшего внимания на змею — она была большая, и он, видимо, все равно не мог бы с нею справиться, — а змея делала вид, что присутствие ежа ее совсем не беспокоит. Мне просто-таки от души хотелось наградить ежа портфелем: такой у него был важный, озабоченный, бюрократический вид.
Но как все это ни интересно, а к раскопкам отношения не имеет. Тебя же, конечно, волнуют только раскопки: как люди выкапывают из-под земли (или из песка) то, что было скрыто от глаз тысячелетия, и как находки начинают рассказывать о том, что было.
Сережа, должен разочаровать тебя. Чаще всего вещи не тут начинают рассказывать о том, что было. Только сейчас, соприкоснувшись с буднями археологов вплотную, я узнал, какое невообразимое количество и каких невообразимых подчас специальностей поставили археологи себе на службу. Я тебе перечислю их — неважно, что в беспорядке, — и ты, я надеюсь, поймешь тогда, что ты далеко не единственный добровольный помощник археологов, который не попал сюда. Если бы сюда приехали все их помощники, то лагерь превратился бы в целый город, и этот город, пожалуй, был бы покрупнее даже Топрак-калы времен ее расцвета!
Итак, слушай, я пока перечислю тебе только названия специальностей!
Фотографы.
Художники.
Топографы.
Геодезисты.
Агрономы.
Лесоводы.
Садоводы.
Ирригаторы.
Этнографы.
Языковеды.
Архитекторы.
Ботаники.
Историки военного дела.
Оружейники.
Историки техники.
Металлурги.
Металлисты.
Керамисты.
Минералоги.
Химики.
Рентгенологи.
Кожевники.
Текстильщики.
Криминалисты.
Медики.
Нумизматы.
Зоологи.
Ихтиологи.
Орнитологи.
Антропологи.
Подсчитай, сколько я тебе перечислил специальностей. Наверно, уже три десятка набежало. А я не могу поручиться, что назвал даже все важнейшие.
Но я уверен: читая этот список, ты, так же как я, не раз становился в тупик — а с какого боку может быть полезна археологам такая-то или такая-то специальность?
Впрочем, мне тут рассказывали обстоятельно о вкладе каждой из них в историческую науку. И оставалось только диву даваться, какие остроумные ходы отыскивают порой ученые, пробиваясь к истине!
Вот, предположим, ботаники. Исследуется пыльца растения, прилипшего в свое время к находке. Пыльца имеет свойство сохраняться тысячи лет, а налипает на что угодно. И то и другое очень выгодно для сегодняшнего исследователя предмета. Ботаники по налипшей пыльце устанавливают, сколько приблизительно сотен или тысяч лет пролежала находка в земле.
Или другой пример из практики ботаников. Борис Борисович Пиотровский, известный исследователь истории древнего государства Урарту, которое в свое время соперничало мощью даже с Ассирией, вел раскопки урартской крепости Тейшебаини. Она охраняла границы Урарту в Араратской долине, в районе нынешней столицы Армении — Еревана. Пиотровский установил причины гибели крепости: в VI веке до нашей эры ее разгромили скифы. В давно уже покрывшихся с тех пор землею стенах ее до сих пор остались торчать наконечники скифских стрел; все внутри крепости, после того как Пиотровский очистил ее от напластований земли, также являло картину беспощадного разгрома, учиненного врагом.
Но нельзя ли было точнее установить дату катастрофы?
Первыми на помощь пришли ботаники. Причем помогли установить дату не го́да, что, казалось бы, проще (он и сейчас не установлен), а месяц, — археологи сплошь и рядом сталкиваются с тем, что к расшифровке событий приходится подбираться с самого неожиданного конца. По содержимому желудка погибшей при разгроме крепости коровы ботаники определили, что корова перед своей гибелью ела арбуз: в ее желудке сохранились непереваренные арбузные семечки.
А кроме того, у одного из очагов, возле которого уцелели даже приготовленные дрова со следами ударов топора, лежал пучок травы, появляющейся на свет ко времени созревания арбузов в Араратской долине. Все это творило совершенно определенно: скифы разгромили Тейшебаини не зимой, не весной, не летом, а только осенью.
Вот как помогают археологам ботаники.
А криминалисты — исследователи преступлений — восстанавливают, скажем, стершиеся надписи на найденных документах. Как видишь, криминалистика способна содействовать раскрытию не только преступлений, но и других тайн. Причем криминалисты чаще всего тоже не одни восстанавливают подобные документы, а сообща с химиками, снабжающими их нужными составами, чтобы вернуть утраченную прочность рассыпающемуся под руками пергаменту или папирусу; сообща с кожевниками, которые по способу обработки пергамента определят, где и давно ли он был изготовлен; сообща с рентгенологами, которые просветят находку и доложат, нет ли, помимо букв и иероглифов, которые видимы простым глазом, еще каких-нибудь других на документе. Ведь в древности, дорожа на вес золота таким ценным писчим материалом, как пергамент, часто одну, устаревшую, надпись вытравляли, а поверх наносили новую. Однако бывает, что вытравленная нам порою важнее, чем поздняя. Без рентгенологов же ее ни за что не обнаружить.
Трудно назвать такую специальность, к содействию которой не приходилось бы прибегать археологам. Какое, на первый взгляд, может иметь отношение к археологии хирургия? А ведь в скольких случаях археолог без содействия хирурга не смог бы сделать верных выводов! Вот, допустим, такое открытие. В ряде древних захоронений инков в Южной Америке (ты, по-моему, слыхал об этом замечательном индейском народе, который с чудовищной жестокостью стали уничтожать завоеватели-конквистадоры после открытия Америки), — так вот, во многих древних могилах инков были обнаружены странные черепа: со швами. Дали черепа для ознакомления хирургам, спросили: что за швы? Хирурги в один голос ответили: швы — следы сложнейшей операции, которая называется трепанацией черепа и заключается в просверливании костей головы, чтобы проникнуть внутрь головы хирургическим инструментом, — для устранения, предположим, опухоли, для операции среднего уха и т. д. Оказывается, инки, которых европейские завоеватели травили как дикарей, владели уже мастерством трепанации черепа — вот каков был уровень их культуры!
Керамисты — специалисты по керамике — те уж самые близкие друзья и соратники археологов. Ведь керамических остатков обычно больше всего остается от исчезнувших человеческих поселений. Обломок горшка — кому он нужен? Вот он и покрывается себе спокойненько тысячи лет землею, пока археолог не вытащит его из-под земли снова и не залюбуется лощеной поверхностью или мастерством обжига, а то, может, задумается, каким таким неведомым путем попала греческая амфора на другой конец света… Немало загадок отгадывают археологам керамисты, но все новые и новые задают им археологи.
Не дают археологи покоя и металлургам — допрашивают что ни день: а каким способом добыт металл, изделия из которого мы отыскали?
Приходится металлургам вести исследования структуры металла, пока не ответят без запинки: предъявленный нам металл был добыт так-то и и так-то. Это очень важный ответ: ведь то, на какой ступени находилось умение добывать металл, то есть материал для самых надежных орудий труда, с наибольшей точностью свидетельствует, в какой мере человек уже научился покорять природу, а значит, свидетельствует и об общественном строе человеческого общества, достигшего такого-то уровня. На сотнях примеров в этом можно убедиться. Ну, скажем, игла. Игла — вроде бы всегда игла, но ведь есть же разница, из рыбьей кости она или металлическая. И одно дело — железная, а другое — стальная. Не все равно также — выкованная вручную или отштампованная. Между всеми такими иглами — десятки и сотни лет расстояния, сплошь и рядом смена одних народов другими, цепь революций в изготовлении разных средств труда и революций в области общественных отношений…
Металлисты отвечают археологам: найденная вами игла — железная, она откована вручную, и от начала до конца одним человеком… Археологи делают вывод: значит, труд был разделен слабо, стали человек еще не знал, но он, однако, уже научился обрабатывать не только то, что природа дает готовым, например рыбью кость для иглы.
А ихтиологи (я продолжу знакомить тебя с разными специальностями) определят по костям, сохранившимся на дне давно засыпанных песком оросительных каналов и водоемов, какие рыбы водились в стародавние времена здесь, в пустыне. Лесоводы скажут, заросли каких деревьев тут шумели…
Тебе не надоело перечисление?
Все, все должно быть исследовано, если хочешь, чтобы находка рассказала о себе и своем времени как можно больше! Ведь возьмем, скажем, такое. Мы часто пользуемся словом «пурпур», «пурпурная краска». А каков был цвет пурпура на самом деле? Неизвестно. Секрет утерян. Пурпурные краски на древних предметах потускнели, восстановить их пока не удалось… Или — мед. В былинах, в старинных сказаниях нашего народа мед поминается постоянно: его пили богатыри, он прибавлял им силы, его пили — и похваливали! — наши предки. Но какой он был, тот мед? Как его варили? Неизвестно. А секрет изготовления булатной стали, клинки из которой перерубали самый тонкий волос на лету? Не найден пока и этот секрет. А ты понимаешь, как нам, всему государству, нужна сверхпрочная сталь! Однако, возможно, записан в каком-нибудь старинном манускрипте секрет изготовления булатной стали, и когда-нибудь его стершиеся буквы еще восстановят археологи, криминалисты, рентгенологи, языковеды наконец, если этот секрет окажется изложенным на неизвестном языке.
Вот, дорогой Сережа, какие дела…
Какими красками пользовались древние мастера, создавая изразцы таких дивных расцветок, каких даже мы не способны иногда воспроизвести, несмотря на все достижения химии? А ведь они всё кустарно делали…
Требуя ответа от керамистов, археологи не только себе помогают, — они и керамику вперед двигают.
Требуя ответа от архитекторов: а ну, дорогие, почему здания, построенные ацтеками и инками, не разрушались от землетрясений, хотя ацтеки и инки не знали не только железобетона, но и просто железа? — археологи толкают вперед современную архитектурную мысль. Далеко не всегда то, что забыто человечеством, действительно ему больше не нужно…
Я не буду перечислять тебе далее, чем помогают археологам представители всех остальных специальностей. О многих ты, наверно, уже сам догадался — например, о фотографах, художниках, историках техники, оружейниках, — не правда ли? О других, если пораскинешь умом, тоже догадаешься. Я же расскажу тебе только об одной еще специальности, которую непростительно позабыл назвать. Это — летчики. Да, дорогой сынок: даже авиация помогает землеройке-археологии!
Впервые самолет помог нанести на карту, а частично и обследовать неизвестные до того ученым археологические объекты в первую мировую войну в Сирии. В СССР впервые применили самолет для нужд археологии, пожалуй, на раскопках древнегреческого города Херсонеса в Крыму. Здесь археологи вспомнили, как авиация применялась для разведки вражеских подводных лодок. Дело в том, что подводная лодка лучше всего просматривается с высоты, особенно, когда она залегает на грунте или плывет под водой на небольшой глубине. Тут ее засекают с самолета и начинают бомбить.
Но как это пригодилось при раскопках Херсонеса?
А вот как. Море, постоянно наступающее на сушу, за тысячелетия «отъело» от Херсонеса изрядный кусок, и теперь значительная часть древнего города находится под водой. С самолета отлично просматривается планировка затопленных кварталов и даже отдельных зданий: фотография, сделанная с высоты, вполне заменяет карту.
Решил воспользоваться преимуществами авиаразведки и аэрофотосъемки и Толстов. Для его исследований авиация могла пригодиться даже больше, чем для аэрофотосъемки Херсонеса. В конце концов, Херсонес — городок небольшой, да и вообще только один городок. А Хорезмское государство — это тысячи и тысячи квадратных километров, это сотни и сотни засыпанных песком крепостей, городов, это многие сотни километров пересохших арыков, причем, когда стоишь на земле, их следов чаще всего не видишь, — только с высоты дают разглядеть себя чуть заметные углубления давно омертвевших русел и чуть заметные возвышения ограждавших эти арыки валов. Но сегодняшние валы — одно название валы… Они настолько слились с песком, что даже с самолета о них иногда догадываешься лишь по тени, которую они отбрасывают в самых длинных — предзакатных — лучах солнца. Это только намек на возвышение, а не возвышение, и нужен изощренный глаз, чтобы догадаться, что это такое…
Никогда до Толстова начальник археологической экспедиции не брался за обязанности командира авиаотряда. Но чего не совершишь для науки!
Попросив через Академию наук у правительства прикомандировать к нему авиагруппу, Сергей Павлович решительно взял на себя ответственность за то, что самолеты и летчики будут использованы с максимальным результатом и, конечно, в должной мере грамотно, хотя никто покамест не знал, как строить работу отряда археологической разведки в пустыне.
Впрочем, ответ подсказала сама жизнь. Самолеты дали замечательные: «По-2». Кстати, хотя я не сомневаюсь, что ты знаешь эти машины, как и каждый человек в нашей стране, но известно ли тебе, почему они «По»? По начальным буквам фамилии изобретшего их инженера Поликарпова. Между прочим, он изобрел этот самолет не как универсальный, а как учебный. Из-за этого «По-2» сначала назывался иначе: «У-2». И лишь потом обнаружилось, что он незаменим в десятках случаев жизни. Он и почту доставит в горный аул, не спеша перебравшись с облака на облако, он и врача привезет к опасно заболевшей дочке смотрителя маяка на заброшенном в море острове, и лесной пожар потушит, и сбросит ночью серию бомб на гитлеровцев — верный, скромный труженик, друг и товарищ советских людей. Больше тридцати лет летает он над просторами родины — домовито, уютно урчит над полями и перелесками, садится в таких местах, где, кажется, и воробью не опуститься, — он и на поднос приземлится, если не сыщется крупнее площадки!
Оказался он преданным помощником и археологам в пустыне. Ведь всем хорош: летит не быстро и тем самым дает возможность разборчиво разглядеть все интересующее на земле. (Недаром фашисты во время войны писали в испуганных письмах родным, что русские изобрели какую-то страшную фанерную машину, которая по желанию повисает в воздухе!) Он так же юрок, или, говоря профессиональным языком, маневрен: если нужно, он и снизится, как удобнее наблюдателю, и ляжет на крыло, чтобы сподручнее было фотографировать. И неприхотлив в обслуживании — не барин, не аристократ. Один-единственный недостаток у работяги: невелик радиус действия. Но надо, значит, помочь другу: вдоль намечаемого маршрута полета заранее устроить передвижные базы аэродромного обслуживания — с горючим, водой, смазочными материалами, продовольствием.
Так Толстов и сделал. Нагрузил на машины все необходимое и отправил их в пустыню — на трассу будущего маршрута.
Первым районом, который обследовали, оборудовав аэродром на близлежащем такыре, был район, непосредственно примыкающий к Топрак-кале, — земли древнего орошения. Незабываемая картина раскрылась перед глазами археологов-авиаразведчиков.
«Летим на Топрак-кала, и сразу перед нами возникают в новом виде многократно исхоженные нами окрестности крепости. С земли — это монотонное пространство черновато-серых, мертвых, пухлых солончаков, местами покрытое заросшими буграми. Сейчас перед нами за пределами стен города открывается картина сложных планировок. С севера от города вырисовываются очертания обширного прямоугольного пригорода, по размеру превосходящего самый город. Ясно видны светлые полосы внешних стен пригорода… и черная решетка внутренних планировок, выделяющаяся на серой поверхности солончака. На юг от ворот города, прямо продолжая линию его главной улицы, тянется прямая светлая полоса, упирающаяся в нескольких километрах в берег… канала, — видимо, след ведшей в город большой древней дороги.
Берем направление на юг, на развалины мертвого оазиса Кават-кала. Идем вдоль хорошо видного на фоне солончака канала, тянущегося вдоль края сухого озера. Ландшафт меняется. Под нами серовато-белое пространство такыров, покрытое бесчисленными серповидными барханами. Между ними грандиозные развалины города Кават-кала с его системой двойных башен, а вокруг — десятки замков и крестьянских усадеб, расположенных на многочисленных ответвлениях канала, покрывающих такыры густой сетью. Весь своеобразный архитектурный ансамбль обширного «рустака» эпохи «великих хорезмшахов» (то есть земледельческой округи, примыкавшей к городу) как на ладони. Если бы не пески, это казалось бы архитектурным макетом.
Летим дальше на запад вдоль холмистой гряды. На одном из скалистых мысов этой гряды, на полдороге до Топрака, ясно видны очертания крепости неправильной формы с сильно размытыми стенами и башнеобразным зданием в середине. Мы не обнаружили ее во время наших наземных маршрутов! Наносим на карту новый памятник…
Я… испытываю странное ощущение: многодневные тяжелые переходы, борьба с песками, многолетние попытки расшифровать непонятные очертания древней ирригационной сети, прочитать за размытыми волнами и буграми контуры древних городов и селений, поиски, разочарования, открытия — все это связано с куском земли, сейчас охваченным двухчасовым перелетом, фантастически сжавшим масштабы прежних ассоциаций».
Самолет, неизмеримо расширив возможность археологов и невероятно облегчив их работу в пустыне, конечно, сразу же — и накрепко! — вошел в быт Хорезмской экспедиции. Это, Сережа, я привел тебе выдержку из дневника Сергея Павловича Толстова, который он вел во время первого разведывательного полета над Кызылкумами. С тех пор, с 1946 года, прошло уже много времени — больше двух лет, и археологическая карта Кызылкумов резко изменилась. Тогда она еще, как сыпью, была покрыта белыми пятнами мест, никогда не подвергавшихся научному обследованию. Теперь, благодаря самолету, белые пятна почти целиком сошли с нее. Впрочем, рассказывать тебе о ликвидации каждого из них я, конечно, не смогу, для этого понадобилось бы не письмо писать, а целую книжку. Но вот о том, как археологи открыли тайну караванной дороги из Ургенча на Нижнюю Эмбу, то есть из Хорезма на Урал, — об этом я тебе, пожалуй, расскажу не откладывая.
К 1946 году материал по истории Хорезма был уже накоплен изрядный. Уже было ясно, что Хорезм — мощнейшее государство в прошлом, ведшее на протяжении многих веков оживленные и регулярные сношения с внешним миром. А там, где связи с миром, прежде всего должны быть дороги. Толстов и решил проверить на месте с помощью авиаразведки: что за развалины сооружений помечены на картах вдоль заброшенных караванных путей в направлении от Аральского моря, то есть с севера Хорезма, в сторону Руси — к Уралу, к Волге?
Местные жители из числа бывавших в тех местах также подтверждали, когда он расспрашивал их, что там много интересных развалин, причем часть из них хорошо сохранилась, но, конечно, определить, к каким векам относятся эти памятники старины, они не могли — это должен был сделать археолог.
Закончив полеты в районе Топрак-калы, Толстов перенес аэродром к Аральскому морю. Во главе автокаравана, если так можно выразиться, стал неизменный автокомандующий экспедиции шофер Коля Горин. По дороге к новой аэродромной базе, у мыса Урги, на караван однажды налетела жестокая песчаная буря. Машины после этого пришлось выкапывать из-под заносов, моторы не заводились — так забил их песок, и водители, обычно насмехающиеся над столь устаревшим по-сегодняшнему дню транспортом пустыни, как верблюды, с завистью вспоминали, как легко отряхивается верблюд после песчаных бурь и вновь и вновь надменно шагает с бархана на бархан… Ему-то хорошо — без мотора!
Однако все же достигли Урги. А вслед за грузовиками прилетели туда и верные «По-2».
Первый же полет подтвердил справедливость карт. Развалины колодцев и караван-сараев на плоскогорье Устюрта, простирающемся от Аральского моря на запад, возникали всякий раз через одинаковое расстояние — 25 километров: как раз длина нормального дневного перехода верблюжьего каравана.
Колодцы пересохли давно. Но из-за того, что дорогой перестали пользоваться, довольно не плохо сохранились здания караван-сараев. Это были не совсем обычные караван-сараи, или, если перевести на русский язык, заезжие дворы. Ведь обычный караван-сарай — это, в общем, кроме колодца, всего-навсего немудреный саманный домишко да саманный же низенький забор. А караван-сарай Белеули, первым обследованный нагрянувшими на него археологами, оказался великолепным двухэтажным зданием из нарядного желтоватого туфа, с несколькими крупными залами внутри — наверно, для знати, останавливавшейся здесь во время путешествий, — и со множеством комнат на обоих этажах. Не один и не два каравана, по всей вероятности, сталкивались порой на этом оживленном пути, если придорожная гостиница, как мы бы назвали ее сегодня, была такой вместительной.
По углам здание украшали круглые башенки; отличался величественностью каменный портал со стрельчатой аркой. Над аркой, по обе стороны ее, грозно били хвостами львы, изваянные на каменных плитах. Кстати, плиты, из которых сложены в Белеули и портал, и здание гостиницы, и все остальные сооружения, были так тщательно обтесаны, что когда на них кладешь руку, то и теперь ощущаешь, насколько гладка их поверхность. А ведь ракушечник выветривается сравнительно легко, между тем стоит Белеули, открытое всем ветрам плоскогорья Устюрта, ни много ни мало около тысячи лет.
Так же замечательно оказались отделаны и колодцы: каждый — внутри специальной каменной ограды, каждый сам обложен камнем, и рядом с каждым — громадная водопойная колода, высеченная из цельного каменного монолита.
В общем, скромный труженик «По-2» в первые же часы своей работы на новом маршруте продемонстрировал, какие он способен совершить завидные открытия, причем с затратой минимального времени.
И расскажу тебе, Сережа, еще об одном открытии, которое удалось совершить исключительно потому, что у экспедиции появился самолет.
К Белеули, хотя с трудом, но все же можно было добраться не с воздуха, а вот решить загадку Шайтан-калы без самолета было просто-таки немыслимо. Я тебе переведу это название. «Шайтан-кала» значит «Чертова крепость», и стоит эта Чертова крепость на острове, который тоже так называется. Ты сейчас поймешь почему. Он расположен на горько-соленом озере рядом с Аральским морем. Называется озеро примерно так же уютно, как Шайтан-кала, — «Барса-кельмес»: «Пойдешь — не вернешься». Действительно, попробуй преодолеть — на чем хочешь! — трясину Барса-кельмес, предательски к тому же покрытую соляной коркой!
Правда, местные жители передавали Толстову, что несколько лет назад какой-то отчаянный казах, разыскивая своего пропавшего верблюда, перешел по его следам на остров через озеро и даже вернулся обратно… Но что-то ни этого казаха, ни этого верблюда никто больше не видел.
Между тем оставить необследованной Шайтан-калу, на которой чуть ли не каждую ночь черт жжет таинственные огни — это утверждало немало очевидцев! — было, естественно, невозможно. И не только по этой причине. Важнее было то, что окрестные колхозники не раз ясно видели с берега озера развалины крепости на острове. А в самой крепости, — это еще от дедов и прадедов было известно — какой-то древний царь закопал свои сокровища… Народные предания очень часто сохраняют сведения об истинных фактах…
Толстов решил, что обязательно побывает на «Пойдешь — не вернешься». И полетел. Он никак не мог подавить в себе волнения, которое охватывало всякий раз, когда предстояла новая встреча с каким-нибудь неизвестным археологическим памятником. Какая тайна ждала его в этой крепости? Озеро — древнее; значит, и раньше подобраться к Шайтан-кале было не просто. Зачем же там воздвигали крепость? И кто? И когда? Или, правда, сам черт ее выстроил?
Фотоаппарат был наготове. А сердце колотилось сильнее, сильнее. Наконец… «На горизонте, за бесконечной пестрой, бурой, коричневой, серо-зеленоватой щебнистой поверхностью плоскогорья, появляется снежно-белая полоса. Чем дальше, тем она становилась шире. И вот перед нами огромная, серебряная в лучах солнца, сверкающая, как снег, абсолютно гладкая поверхность древнего озера, опоясанная причудливыми разводами темно-серых прибрежных солончаков и резными узорами столовых холмов с выходами многоцветных пластов пород в уступчатых обрывах побережий. На снежном фоне — два темных пятна островов Шайтан-кала: Большого и Малого.
Подходим к островам… Это такие же останцевые столовые возвышенности, с причудливо изрезанными берегами, образованными выходами слагающих их сероватых, зеленоватых и розовато-бурых пластов горных пород… Мы трижды проходим над островами, снижаясь до высоты около пятидесяти метров. Ничего! Никаких следов искусственных сооружений. Шайта-кала, в соответствии с народной легендой, построена не людьми. Это игра природы. Причудливые очертания каменных останцев и зубчатая линия берега действительно производят впечатление развалин. Но это такие же «развалины», как, например, «Чертова крепость» Идинен в стране туарегов, в Сахаре, скалистая возвышенностъ причудливых очертаний, исследуя которую, едва не погиб известный путешественник Барт…»
В отличие от Барта, жизни Толстова при исследовании барсакельмесской Чертовой крепости ничто не угрожало: у него был самолет.
Но ты, дорогой Сережа, наверно, все-таки не удовлетворен тем, что я тебе рассказал об этом открытии. Какое, мол, это открытие? Оно же не состоялось…
Ты неправ. Разве то, что теперь стало достоверно известно: Шайтан-кала — не крепость, а обман зрения, — разве это не такое же нужное открытие, как если бы на барсакельмесских островах удалось найти развалины сооружений? И в том и в другом случае с карты стерто еще одно белое пятно!
Ну вот, исписал чуть ли не целую тетрадь на письмо тебе, а до того, что сам увидел на раскопках, в общем, так и не дошел. Ведь это я все рассказывал пока об авиаразведывательных полетах еще 1946 года, — в нынешнем году я, к сожалению, приехал, когда они кончились. Так давай, сынок, лучше уж не жди от меня больше писем: видишь, как я неэкономен в них. Потерпи, скоро вернусь домой, напишу о том, что увидел, целую книжку и подарю тебе. Но если ты обязательно требуешь писем — что ж! — наклею тогда на книжку почтовую марку и надпишу на обложке твой адрес…
Не сердись, дорогой, — это я в шутку. Будь здоров, Сергей-воробей, жму твою руку и целую тебя.
Что такое «везет»
— Некоторые говорят: везет Толстову, — вот в чем дело! — иронически ответил мне Толстов, когда я однажды спросил его, чем объяснить его постоянное «счастье» в раскопках. Но в тоне Сергея Павловича слышалось столько сарказма, что можно было поручиться: подобные реплики отравили ему не один год жизни.
Я решился задать свой вопрос не сразу после того, как приехал на раскопки. Думаю, что если бы спросил Толстова об этом в первый день знакомства, то, может быть, не дождался б ответа вовсе. Разговоры на подобные темы либо пресекают с самого начала, либо они становятся откровенными до конца. А Сергей Павлович Толстов, несмотря на то что к нему сразу же располагала его простота в обращении с людьми, все-таки не производил впечатления человека, столь уж охотно раскрывающегося перед любым собеседником. Восторженное утверждение шофера Коли, что Толстов только и ждет того, чтобы излить перед кем-нибудь душу, по-моему, было ошибочным. Наоборот, Толстов поначалу, как мне показалось, предпочитал сам присмотреться к новому человеку.
Итак, после паузы он продолжал.
(Впрочем, одна оговорка: даже стенограмма не в состоянии совершенно тождественно воссоздать речь человека, особенно если он говорит живо, если беседа непринужденная, если в ней не меньшую роль, чем слово произнесенное, играет порой слово недосказанное, а также усмешка, пауза, взгляд, жест, наконец, такая деталь, как долго раскуриваемая папироса. Поэтому я предпочту передать дальнейшие высказывания Толстова в этой беседе, которую я, по старой журналистской привычке, немедленно по ее окончании занес в блокнот, все-таки своими словами.)
Итак, развивая начатую им мысль, Толстов с немалой грустью сказал мне, что, пожалуй, самое обидное для него в объяснении его успехов одним «везеньем» заключалось в том, что такие реплики позволяли себе бросать в его адрес не только враги. Легко ли было переносить это! Легко ли было выслушивать бездумное: «Эко диво, что Толстов в пустыне, где никто из археологов не пробовал своих сил до него, нашел невесть что! Просто нетронутый угол и удача!» Однако почему же лишь Толстову удача? Почему никто еще до него не заинтересовался пустыней с достаточной настойчивостью? Может быть, главное все-таки не в «везенье», а в том, что Толстов —
Так не в этом ли главное: в возможностях, которые дает ученому советская власть, и в том направлении мыслей и интересов ученого, которым обогащает его марксизм? Ведь именно поэтому молодой археолог Толстов сразу же решил, что ему ценнее проследить, как пульсировала оросительная сеть, в которую народ вложил все свое мастерство, нежели охотиться за какой-нибудь, пусть и уникальной, безделушкой шаха.
Я спрашиваю Толстова:
— Сергей Павлович, ну, а почему вы заинтересовались именно древним Хорезмом?
Он отвечает мне, что еще в студенческие годы занимался этнографией народов Поволжья: татарами, марийцами, чувашами. Изучая их материальную культуру, обнаружил, что она тесно связана со Средней Азией: судя по всему, именно туда вели следы многих орнаментов — мотивы различных вышивок. При первой возможности он и отправился в Хорезм и Туркмению — места, наиболее близкие к Поволжью. И увидел, что движется по правильному пути: связи оказались еще более глубокими, чем предполагал. Но когда дело коснулось общих вопросов культуры Средней Азии, с чем он столкнулся, конечно, немедленно, то тут очутился перед сплошным белым пятном. Какую бы концепцию ни принимался строить, все они оказывались на песке: вопросы социально-экономической истории не были разработаны никак. Пришлось самому заняться этим. А затем уж совсем «заболел» Хорезмом… Если не считать перерыва во время войны, то он с тех пор каждый год тут.
О перерыве во время войны Толстова можно не спрашивать — об этом рассказывает орденская планка, которая прикреплена к его комбинезону. Вслед за синей ленточкой ордена Трудового Красного Знамени идут ленточки медалей «За оборону Москвы» и «За победу над Германией». Толстов ушел на фронт в народное ополчение 3 июля 1941 года. С военным делом он был знаком; отлично ориентироваться на местности и разбираться в топографии — долг каждого археолога и этнографа. В результате через две недели Толстова назначили командиром отделения разведки батареи 76-миллиметровых пушек, через месяц — командиром взвода разведки, а в октябрьских боях 1941 года он уже фактически командовал разведкой полка. Тогда же подал заявление в партию.
Но больше на фронте остаться не пришлось: ранило в ногу.
Четыре месяца пролежал на излечении в красноярском госпитале, а потом его демобилизовали. На заседаниях в Академии память Толстова в то время дважды отметили вставанием. Он не знал об этом: он был прикован к постели. Единственное, что оставалось, — читать. И он читал запоем: увлечется книгой — становится легче. (А нога болела сильно…) И еще усиленно занялся языками. В городской библиотеке ему достали Дюма на французском, Честертона на английском, скучнейшего Шумахера «Жизнь и любовь леди Гамильтон» — на немецком. Он глотал все подряд. Даже Шумахера…
А когда выписали из госпиталя и обратно в армию не пустили, решил: что же делать? Надо привести в полный порядок докторскую диссертацию, да и защитить ее. Она ведь еще до войны, в общем, была совершенно закончена…
Меня интересует, когда у Толстова возник интерес к науке вообще: рано ли, с детства? И тут я случайно узнаю, что его детство и детство трех его братьев ряд лет было связано с детским домом. Один из них стал затем художником, другой — математиком, кандидатом наук, третий погиб в Отечественную войну. Советская власть вскормила, вспоила, поставила на ноги, дала образование всем четверым. Приютские мальчики? Да, в любой капиталистической стране их назвали бы только так.
Сергей Павлович рассказывает, как он увлекся Майн Ридом, Купером, жизнью разных народов, про которых читал, как решил стать этнографом. Перед «приютским мальчиком» были открыты все дороги. Через пять лет пребывания в детдоме, шестнадцатилетним юношей, он закончил среднюю школу. Детдомовцев, окончивших среднюю школу, было столько, что, когда в 1923 году он поступал в Московский университет, отдел народного образования Москвы, в ведении которого находились также детдома, организовал для бывших детдомовцев, ставших студентами, целое общежитие!
Толстова не раз обвиняли, особенно в его молодые годы, в том, что он чересчур декларативен в своих работах. Но как могло быть иначе? Что он мог противопоставить какой-нибудь буржуазной исторической концепции в начале своего пути, когда фактов для ее опровержения еще не имел, а молчать тем не менее был не в состоянии?
Мне вспоминается одна из моих любимых книг: «Мое поколение» Горбатова. Это то поколение, к которому принадлежит и Толстов Есть в книге Горбатова такой паренек — Алеша. Слушает он урок древней истории в школе, но все ему что-то не так. А как должно быть «так», он еще не знает. И вот он решительно встает из-за парты и говорит учительнице: «Вы все про царей да про царей, — а революции-то у греков были или нет?..»
Я убежден, что многие товарищи и ровесники Толстова по науке тоже постоянно вспоминают что-нибудь в этом роде. Конечно, теперь у них только улыбку способно вызвать неумеренное стремление к голым декларациям. И разве можно сравнить работу хотя бы того же Толстова, но времен 20-х годов, с его работами сегодняшними, когда он получил возможность подкреплять свои положения доказательствами не только собственными, но еще десятков, а то и сотен советских археологов, разделяющих марксистские воззрения!
Вот один из многих примеров. Скажем, раскопки Александра Натановича Бернштама в Казахстане и Киргизии, раскопки, совершенно независимые от Толстова. А тем не менее доказательства идут в общий котел! Что подтверждают находки Бернштама? Да то же, что толстовские: что у народов, обитавших в местах его раскопок, также рабовладельческая формация предшествовала феодальной!
Когда Бернштам начинал свою научную деятельность? В те же годы, что Толстов, — это одно поколение советской науки.
А исключительное открытие, совершенное Окладниковым в пещере Тешик-таш, — открытие полного скелета мальчика-неандертальца, первая находка неандертальца в Средней Азии! А работы Яхьи Гулямова — первого археолога-узбека, получившего ученую степень и первым же нашедшего и исследовавшего памятники древней истории Хорезма!
Поделиться книгой: