Море Троллей

На следующее утро Джек связал в узелок все свои немудреные пожитки: запасную рубашку, обмотки, чашку и дощечку для еды. Туда же он сложил все свои сокровища: ракушки, перья, древесный корень, похожий на белку, и камешек с дыркой посредине. Все остальное было на нем, включая нож, подаренный отцом на Рождество.

Собирая вещи, Джек чувствовал себя не в своей тарелке. Теперь, когда ничто более не напомнит родным о его присутствии, семья, чего доброго, о нем и вовсе позабудет. И уподобится он тем бедолагам, что побывали в стране альвов. Прогостив там якобы с неделю, не больше, они возвращались — и обнаруживали, что минуло целых сто лет. Люси, горько плача, повисла на брате:

— Не уходи! Не уходи!

— Я вернусь в воскресенье, — заверил ее Джек.

— Ну полно, полно. Принцессы никогда не плачут, — пожурил девочку отец.

— Не хочу быть принцессой, если без Джека, — рыдала Люси.

— Как так? Неужели ты не хочешь жить во дворце? И кушать сласти с золотого блюда?

Люси вскинула зареванные глаза.

— Какие сласти? — уточнила она.

— Рябиновый пудинг и сливовый пирог, — сказал отец. — Запеченные в тесте яблоки и заварной крем.

— Заварной крем? — Люси разом выпустила братнин плащ.

— Самый-самый вкусный, с мускатным орехом и со сливками.

Джек знал: отец описывает яства, которыми его угощали на Святом острове. Ни Люси, ни Джек в жизни не пробовали заварного крема, но у Джека все равно слюнки потекли. Уж больно вкусно это звучало.

Люси подбежала к отцу, тот ласково подхватил девочку на руки.

— Лепешки с клубничным вареньем, запеканка с вишней и кисель, — перечислял он.

— И заварной крем, — напомнила Люси, напрочь позабыв о том, что Джек их покидает.

А Джек вздохнул украдкой. Это, конечно, очень приятно, когда о тебе так убиваются, но Люси никогда не думала об одном и том же подолгу. Ну да ведь она еще совсем маленькая…

Бард шагал впереди; Джек изо всех сил пытался не отставать. В придачу к его собственным пожиткам на него взвалили еще и мешки с едой. По дороге им повстречался сынишка кузнеца. По всей видимости, именно его отправили под начало Джайлза Хромонога первым. Стоило Барду повернуться к нему спиной, как сын кузнеца нацелился врезать Джеку кулаком — но тот преловко увернулся.

— Передавай привет овцам! — крикнул он, догоняя старика.

Трудился Джек не покладая рук, с рассвета до заката, — причем с удовольствием. Иногда, вечерами, когда старик отправлялся в гости, Джек носил его арфу. Эту обязанность и работой-то никто бы не назвал: одно сплошное удовольствие, да и только. Джека усаживали на почетное место у огня — прежде, когда он был просто-напросто мальцом Джайлза Хромонога, он о таком и мечтать не смел. Ему подавали чашу с горячим сидром, а делать ничего и не требовалось — греешься себе в тепле да слушаешь нескончаемые рассказы Барда.

Обычно Джек вставал до рассвета, разводил огонь, стряпал овсянку. Приносил воду, собирал плавник. Затем его отсылали из дому.

— Осмотрись вокруг, — говорил ему Бард. — Почувствуй ветер, понюхай воздух. Послушай птиц, понаблюдай за небом. Потом расскажешь, что творится в огромном мире…

И Джек, сам не зная толком, что именно ему полагается увидеть, взбирался на вершины протяженных холмов. Если непогодилось, прятался в старых овечьих закутах. Нежился в луговой траве, если день стоял погожий. Наблюдал, как по небу несутся пушистые белые облака да ястреб стрелой падает вниз, настигая злополучную мышь.

Джек быстро смекнул, что ответом простым и коротким ему не отделаться. Если он ленился, бывал ненаблюдателен или, что еще хуже, начинал выдумывать то, чего нет, Бард пребольно стучал ему по лбу сухими костяшками пальцев. Ложь он распознавал мгновенно.

— Да открой же глаза-то! — кричал старик. — Если это всё, на что ты способен, так я лучше вышвырну тебя обратно, как пескарика-недоростка!

Шли недели, и Джек обнаруживал, что видит всё больше и больше, как если бы огромный мир открывался для него все шире. Мальчик узнал, что ястреб летает по небу не просто так, куда глаза глядят, — а словно следует незримыми тропами. Он опускается отдохнуть на одни и те же скалы и соблюдает правила вежливости по отношению к другим ястребам. Оказалось, что звери и птицы ведут себя друг с другом совершенно так же, как жители его родной деревни. Есть среди них боязливые, есть и задиры; есть любители похвастаться, а есть кроткие, смиренные создания, которые всего-то и хотят, что заниматься своим делом, избегая по возможности неприятностей.

Возвращаясь из своих походов, Джек бежал прямиком к котлу с супом, что висел над огнем. Висел там денно и нощно, полный густого варева из гороха, ячменя, пастернака и лука. Время от времени Бард добавлял в котел горсть каких-нибудь трав, и вкус супа менялся, но никогда — к худшему.

Чувствуя, как тепло от огня распространяется по уставшему телу, Джек жевал ломоть хлеба. Хлеб тоже бывал разный — в зависимости от того, кто именно присылал снедь на неделю. Большинство селян пекли хлеб из смеси овсяной, пшеничной, ячменной или даже бобовой муки — словом, из чего придется. Беднота подсыпала в муку молотые желуди — и хлебы выходили такими жесткими, что их приходилось крошить и размачивать, иначе ни за что не проглотишь. А вот пекарь использовал только пшеничную муку, без примесей. Хлеб получался на диво мягким, а приносили его завернутым в одеяло, чтобы не остыл.

После обеда Джек работал в саду. Он собирал блошницу — выкуривать паразитов из одежды, и своей, и Бардовой. Очищал ситник от кожицы и окунал белую сердцевинку в пчелиный воск — получались свечи на долгие зимние вечера. Из песчаного тростника, собранного в дюнах, плел непромокаемые циновки. И наконец, за вечерней трапезой Джек подробно рассказывал, что видел за день.

— Неплохо, неплохо, — приговаривал старик. — Кое-что на предмет того, как устроен и отлажен мир, ты и впрямь разглядел. Ну, не все, конечно. Тут понадобится не одна жизнь и даже не две. Но надо отдать тебе должное, ты не полный невежда, нет. — И Бард обучал мальчика новой песне: тот повторял ее, а старик внимательно слушал. — У тебя неплохой музыкальный слух. Да что там, просто-таки замечательный, — бормотал он себе под нос, и Джека переполняло счастье — до самых пальцев ног…

Наконец Джек накрывал огонь валежником и расстилал постели: овчины поверх кучи сухого вереска. Бард спал в дальнем конце дома на низенькой кровати из крученой соломы: ни дать ни взять огромная корзинка! Сам Джек устраивался в уголке рядом с дверью.

Последнее, что он видел, засыпая, — это отблеск пламени на стенах. Древние римляне встарь расписали дом изображениями небывалых деревьев: Джек в жизни таких не видывал. На ветвях их зрели золотые плоды, а в кронах гнездились чудесные птицы. Эти картины внушали Джеку неясную тревогу. Временами, стоило дрогнуть отсвету догорающих углей — и птицы словно оживали. Или не птицы, а ветви — что тоже не подарок…

Глава 3

ТЕНЬ ИЗ-ЗА МОРЯ

— Нет… нет…

Джек рывком сел на постели. Снаружи завывал ветер. В доме царил промозглый холод, что всегда просачивается в щели перед рассветом.

— Нет… ни за что не стану… это зло!

Джек сбросил одеяла и, спотыкаясь в темноте, кинулся в противоположный конец дома. Кровать Барда ходила ходуном. Старик простер перед собою руку, словно обороняясь от незримой опасности.

— Господин! Господин! Проснись! Все в порядке!

Мальчуган поймал Бардову руку.

— Тебе не удастся подчинить меня своей воле! Я бросаю тебе вызов, гнусная тролльша!

Нечто — некая незримая, но оттого не менее страшная сила отбросила мальчика назад. Он ударился головой о камень, в ушах загудело — словно кузнец изо всех сил вдарил молотом по наковальне. На губах ощутился соленый привкус крови.

— Ох, звезды мои, дитя! Я не понял, что это ты…

Джек попытался заговорить, захлебнулся кровью, закашлялся.

— Благодарение Фрейе, ты жив! Лежи, не двигайся. Я раздую огонь и заварю тебе целебное снадобье.

Звон в ушах постепенно стих, зато накатила мучительная тошнота. Джек слышал, как Бард расхаживает по комнате; наконец в очаге запылало пламя. Очень скоро в руках у мальчика оказалась чаша с горячим питьем. Напиток обжег ему рот, и Джек отшатнулся.

— Ты прокусил себе губу, дитя. На самом деле ничего страшного — хотя и выглядит не ахти. Пей, тебе сразу же полегчает.

Джек заставил себя сделать глоток, и действительно — тошнота моментально отхлынула. Мальчик вдруг осознал, что дрожит всем телом. Может, он так и трясся не переставая все это время. Этого Джек не помнил.

— Ты так… вот так… уничтожаешь своих врагов? — пробормотал он.

Бард прислонился к стене.

— В том числе и так, — подтвердил он.

— Значит, это была… магия.

— Можно сказать, что да, — кивнул Бард.

— А меня ты научишь?

— Клянусь кустистой бородой Тора! Я ж из тебя чуть дух не вышиб, а первое, чего ты требуешь, — так это узнать, как это делается.

— Н-н-ну, так я ж твой ученик, г-г-господин.

— Да еще какой настырный! Большинство мальчишек после такого побежали бы домой к мамочке. Однако ж любопытство — великая вещь. Думаю, мы с тобой и впрямь поладим…

На Джека накатила блаженная сонливость. Боль по-прежнему была с ним, никуда не делась, — да только что ему до боли?

— Что с тобой приключилось, господин?

— Это была Мара, паренек. Молись, чтобы тебе с ней никогда не встретиться.

— В смысле, дурной сон?

— В смысле, Мара. Это куда хуже.

Джеку хотелось расспросить Барда поподробнее, но уж слишком уютно ему было. Мальчик широко зевнул, вытянулся на полу и крепко заснул.

Проснувшись, Джек обнаружил, что лежит на постели из вереска — но снаружи, на свежем воздухе. Он попытался встать.

— Ты давай отдыхай себе, парень, — велел Бард.

Старик сидел на табурете у двери, его белая борода и плащ ярко сияли на фоне потемневших от непогоды стен.

— Солнышко, — проговорил он с довольным вздохом. — Солнышко исцеляет ужасы ночи…

— То есть прогоняет Мару? — переспросил Джек.

Губы у него болели; слова вылетали изо рта сущей невнятицей.

— Помимо всего прочего, — кивнул Бард.

Джек пощупал губу и, к вящему своему ужасу, обнаружил, что она распухла, точно гриб после дождя.

— Экий из тебя симпатичный тролль получился, — усмехнулся старик.

И тут Джек вспомнил, что именно Бард кричал во сне.

— А ты правда своими глазами видел тролля, господин?

— О да. И не одного, а десятки и дюжины. По большей части они очень даже милы — ежели к ним попривыкнуть. На самом деле остерегаться надо полутроллей. Просто словами не передать, насколько они злобны. И коварны. А еще они оборотни и когда принимают человеческое обличье, то делаются так ослепительно прекрасны, что рядом с ними ты просто дуреешь.

— Это кто-то из полутроллей подослал к тебе Мару? — догадался Джек.

— Кое-кто из полутроллей ехал верхом на Маре. Послушай, мальчик мой, я пытался оградить тебя от некоторых вещей, пока ты не подрастешь. Но, боюсь, уже не успею. Последнее время я чувствую, как над морем сгущается тьма. Она меня ищет, понимаешь? Днем мне нетрудно от нее спрятаться. А ночью я теряю бдительность — и она об этом знает.

— Ты мог бы перебраться жить к вождю, господин. Уж он-то сумеет тебя защитить, — предложил Джек.

Мальчик не на шутку встревожился. Это вам не сага и не потешная песенка. Это — настоящее.

Старик покачал головой.

— Ваш вождь — храбрый воин, но с троллями ему не справиться. Мара охотится за мной и ежели и впрямь обнаружила, где я, то ее слуги уже в пути. Я был слишком беспечен. Мне следовало помнить, что ни в одном из девяти миров я не буду в безопасности, пока она рыщет по свету. Возможно, мне в конце концов придется позволить ей меня сцапать. Все лучше, чем допустить, чтобы она сровняла с землей вашу деревню.

— Но разве ты не можешь спастись бегством?

— Ётуны идут по следу, как гончие. Ее слуги первым делом нагрянут сюда. Если они не найдут меня, то перебьют всех остальных.

— Ётуны? — выдохнул Джек.

— Так тролли сами себя называют. Они умеют проникать в твои мысли и узнавать, о чем ты думаешь. Они знают, когда и где ты нанесешь удар, — еще раньше, чем ты сам это поймешь. Не всякий воин способен победить тролля — но лишь тот, кто наделен особым даром.

— Однако не можем же мы сидеть сложа руки!

— Джек почувствовал, что голос его предательски срывается на писк, — а что делать?

— Не можем и не станем, — решительно заявил Бард. — Теперь я начеку. Застать меня врасплох ей больше не удастся. Мне следовало обучать тебя в течение всех этих недель, но мирная безмятежность здешнего края усыпила меня…

Бард умолк; Джек видел — старик смотрит на море. Поглядел в ту же сторону и Джек, но глазам его открывалось лишь безоблачное небо да серо-зеленые, медленно катящиеся к берегу волны. Если там и сгущалась тьма, то мальчик ее не заметил.

— На следующие три дня можешь вернуться домой, — сказал Бард. — Я ухожу в лес. Да, еще одно: на твоем месте я не стал бы упоминать о случившемся в разговоре с родными. — Бард потянулся за черным посохом. — Не стоит их пугать прежде времени. Ётуны чуют страх не хуже, чем лисы — курятник.

— Половину времени я убиваю на то, что гоняюсь за наглыми мальчишками, — пожаловался отец, жадно хлебая сваренный матерью густой суп из моллюсков. Ракушек Джек загодя набрал на утесах близ Бардова дома. — Ежели надо за работу браться, так они просто сквозь пальцы ускользают, что твои угри.

— Это точно. Лентяи никчемные, — согласилась мать, помогая Люси управиться с чашкой.

На взгляд Джека, хозяйство ничуть не пострадало. Ограды крепкие; в полях поднялись овес и ячмень. В огороде пышно разрослись горчица, лаванда и кориандр, а на яблонях полным-полно зеленой завязи.

От такой красоты у Джека аж в горле стеснилось. Только сейчас он по достоинству оценил маленький сельский двор. И увидел отца в новом свете. Мальчик вдруг осознал, что все жалобы Джайлза Хромонога значат не больше, чем вороний гомон в ветвях. Уж такая у них, у ворон, привычка — если что идет не по-ихнему, так тотчас же раскаркаются. Вот так и отец: ворчит, чтобы смягчить горечь жизненных неурядиц. Но важно другое — то, как отец, невзирая на свое злополучие, год за годом создавал эту красоту: как любовно строил дом, как заботливо копил добро, чтобы мать, Люси и он, Джек, ни в чем не знали нужды.

И все это может исчезнуть в мгновение ока. Никто ведь и не догадывается об опасности, надвигающейся из-за моря.

— Джек плачет, — сообщила Люси.