Вторая осада Трои

На что Гламуров ему находчиво и не менее изысканно ответил:

— Сама такая, тварь подзаборная!

Затем последовали другие слова, не столь изысканные и совсем непечатные, а закончилось все банальным мордобоем — правда, с поправкой на ориентацию. Из коего оба вышли расцарапанными, угвазданными фуршетной едой и напитками, в порванной одежде, с поредевшими шевелюрами и лягучими синяками на ногах.

Заокеанская кинозвезда была немало этим зрелищем фраппирована. И намекала, по слухам, чтобы ей за моральный урон доплатили. Хотя могла бы и посовеститься — все же от них пошло. До их веяний таких изысков здесь не наблюдалось. По крайней мере прилюдно.

Больше с той поры бывшая сладкая парочка нигде и никогда не встречалась. Даже при разделе имущества — этим занимались их поверенные. Что же касается разных элитарных городских мероприятий, то заказчики отныне должны были заранее решать — кто им ценнее: Нарциссов или Гламуров? И кого после мероприятия будет легче пережить в роли своего заклятого врага.

К ним-то в конце концов и направились группы захвата. Точнее, направились сначала к одному, Нарциссову, — он жил ближе к трассе, следующей мимо Трои, и был чуть более популярен в качестве специалиста по высокому.

Первой до него добралась группа генерала Жотова. Действовала она, как и положено по требованиям военного времени. Не обременяя себя звонками и разговорами, тихо вскрыла указанную информаторами дверь, сличила двух голубков, посапывающих на широкой, как плац, кровати, с имеющейся фотографией; одного, молодого, имеющего неосторожность вдруг открыть глаза, слегка приголубила по голове прикладом, а другому, постарше, заткнула кляпом рот, завернула его в одеяло и потащила из квартиры вон.

Когда извивающийся тюк выносили из подъезда, подоспела другая группа. Сразу все сообразив, выскочила из машины и попыталась отбить добычу. Началась молчаливая суровая рубка, прерываемая лишь хеканьем, смачными звуками ударов и негромкими криками «кия». На стороне опоздавших была неожиданность, приехавшим раньше мешал тюк — стеснял движения. Тюк пришлось бросить в ближайший сугроб, чтобы не мешал биться, однако произошло это поздно — приехавшие вторыми успели реализовать свои преимущества и проредить отряд противника. Дальнейшее было предсказуемо — меньшие силы отступили от своей добычи под ударами больших, тюк был закинут в другую машину и ею увезен.

Да, военное счастье переменчиво.

Группе генерала Жотова в итоге, теряя драгоценное время, пришлось мчаться по другому адресу — к Гламурову. Там все повторилось, как под копирку, единственное отличие — фото для сличения на этот раз отсутствовало, но бойцы выбрали голубка постарше — и не ошиблись. Зато у подъезда их никто не ждал и доставке объекта в расположение отряда не препятствовал.

Что чувствовали изнеженные специалисты по высокому, путешествуя в одинаковой упаковке неизвестно куда и зачем, сказать трудно — никакой фантазии не хватит. Они даже повизжать со страха не имели возможности — кляп мешал. Могли только глухо икать и сикаться. Поэтому, когда их, оттертых снизу для гигиены снежком и одетых как положено, в обмундирование (брали-то их — в чем были, а были они, почитай, что ни в чем — так, в паре браслетиков), поставили перед строгими генеральскими очами, вид они имели жалкий и стоять вертикально могли с трудом — ноги подгибались. Да и военная форма висела на них даже не мешком и не пузырем бесформенным, а как-то совсем уж гнусно.

Генералы посмотрели на все это человекоподобие с большим отвращением. А потом вообще отвернулись — надо же, с чем приходится дело иметь!

Так, в отвернутом положении, они и определили специалистам их боевую задачу.

— Нужно, чтоб эта, — указали кулаками на поместье, — которая там… вдова… ко мне того. И чтоб как следует, по уши! Ясно?

Специалистам ясно стало не сразу — генералам пришлось повторить. Причем трижды — исключительный случай в их практике. Во время первого повтора они уже были накалены до предела, а по ходу второго испытывали одно горячее желание — немедленно пидорка застрелить. Длинноногие — и те себе такой тупости не позволяли. Будучи полными дурами, указания ловили на лету и понимали с первого раза. Зная по опыту, что второго может и не быть. Вместо него — в лоб!

В общем, привезенные уцелели практически чудом. Однако не осознали этого, не оценили, и вместо благодарности за подаренные им жизни испытали совсем иные чувства: сначала облегчение — что все же не мобилизация, не стремление армейского ведомства слупить старый должок (оба они в свое время откосили, и хотя призывной возраст вместе с молодостью давно помахал им издали ручкой, кто ж этих упертых вояк знает, чего им там может под фуражку прийти!), не происки гомофобов, не криминальные разборки в сфере высокой моды и не чья-то (уж известно — чья!) отсроченная месть; а затем на смену облегчению явились обида, возмущение и гнев. Так варварски, хамски их похитить, не дав даже после сна, как это у них тут называется, оправиться, из-за чего им пришлось, как малым детям, подпускать под себя, так унизительно обращаться с ними по пути и здесь — и все ради чего? Ради того, чтобы помочь какому-то старому солдафону охмурить молодую богатую вдову?!

— Ни за что! — в разных местах и в разное время (Нарциссов раньше, так как его пораньше доставили) одинаково гордо произнесли они.

Зряшное это было заявление, опрометчивое — вновь их жизни повисли на волоске. И запросто могли прерваться, если бы что-нибудь обнадеживающее пришло от диверсионных групп. Но те все еще продолжали заходить в тыл противнику: каждая — своему.

Стиснув зубы и поиграв желваками, полководцы кивком подозвали офицеров, что-то им скомандовали. До специалистов донеслось лишь «не понимают» и «убедить». После чего их вывели из машин и поставили неподалеку под конвоем солдат.

Оба мужественно приготовились к пытке холодом, про себя решая: на какой скорой минуте придется сдаться, чтобы не доводить дело до простуды. Или чего худшего — после оттирания снегом и так першило в горле. И там, где оттирали, до сих пор ощущался сильный дискомфорт. С подозрением на онемение.

Плохо же они знали генералов. Военачальники умели бороться с непослушанием быстро и радикально, не дожидаясь естественного дозревания бунтовщика до осознания своей вины. Для этого у них было два проверенных способа: припугнуть и наказать. Которые успешно объединялись в один: наказать, чтобы припугнуть.

К нему-то они и прибегли. Жотов — традиционным образом, а вот Мотнёв, как более искушенный в таких вопросах, решил сделать поправку на ориентацию взбунтовавшегося поганца.

Получилось в итоге у обоих. Хотя и не без неожиданностей.

Для устрашения Гламурова после недолгого совещания был выбран прапорщик Скулов. Полтора года назад он прославился тем, что голыми руками нокаутировал двух настоящих медведей. Косолапые хотели забраться в его «ниссан», припаркованный в укромном месте у части, а прапорщик, заховавший перед тем в багажнике излишки солдатской еды и решивший туда еще кой-чего добавить, их застукал. В переносном, а потом и в прямом смысле. И успел сфотографироваться на фоне их туш, прежде чем те ожили и с обиженным ревом сбежали.

Посланный из штаба офицер объяснил Скулову задачу и издали указал на цель. Цель выглядела несерьезно. Тем не менее прапорщик зачем-то взял с собой саперную лопатку — может, как намек на то, что способен не только как следует любого отделать, но и тут же оставшееся порубить и закопать.

Когда Гламуров увидел приближающееся враскорячку квадратное нечто, рассмотрел в подробностях лапы, подбрасывающие лопатку и оглаживающие любовно ее черенок, разглядел странный блеск в глазах, — то почему-то совсем не испугался. Напротив, весь засмущался, заиграл телом, заворошил отставленной ножкой снег — и томно сказал: «Я согласен».

Для устрашения Нарциссова была призвана прапорщик Куделина. Тоже на вид весьма могучая. Богатая телом так избыточно, что хватало его и на родное подразделение, включая рядовой состав, и на соседнее. Из-за этого ее трижды пытались демобилизовать — и всякий раз приходилось останавливаться: мятеж был никому не нужен.

По всей видимости, опытному взгляду даже издалека нетрудно было все это разглядеть, потому что Нарциссов, едва увидев ее фигуру, аж выплескивающуюся из обмундирования и маскхалата, и заподозрив, что фигура эта валко движется по опушке не просто так, на предмет погулять и собрать для генеральского самовара шишки, а имея целью его драгоценное тело, уже начал стремительно бледнеть и вырываться. А когда Куделина подошла, быстро обстреляла глазами конвой и, облизнувшись, плотоядно вперилась в него одного, поглаживая свои обширные бедра, — вдруг всхлипнул, закатил глаза и обмяк в обмороке.

Приводили его в чувство долго. Сначала хлопали по белым щекам и терли их снегом, на что щеки реагировали — стали розоветь, — а вот сознание ни в какую. Затем Куделина затеяла делать ему искусственное дыхание по системе «рот в рот», хотя с этим у Нарциссова было все в порядке — дышал сам. Тем не менее кое-какая реакция пошла — правда, не до конца: вроде бы он и начинал приходить в себя, но, едва осознав, что и кто с ним делает, тут же проваливался в спасительное беспамятство обратно.

Наконец кто-то догадался отстранить прапорщицу, заменив ее пузырьком с нашатырем. Нарциссов зашевелился, приоткрыл один глаз, с ужасом глянул на Куделину — и согласился. Однако времени на все эти процедуры ушло так много, что весь выигрыш, добытый группой захвата, был потерян.

В итоге оба исправившихся специалиста во второй раз предстали перед генеральскими очами практически одновременно. И решали поставленную боевую задачу почти синхронно. Соответственно, и решили одинаково.

Совпадение во времени было здесь, разумеется, ни при чем — они столько лет дружили, а потом и жили вместе, что и после расставания продолжали мыслить в одном направлении. В городе знали, что если обратиться, к примеру, к Нарциссову, и его креатив тебя не устроит, то идти к Гламурову бесполезно — тот предложит ровно то же самое. И наоборот — если обратиться сначала к Гламурову. Поэтому неудивительно, что и здесь они выдали полководцам один рецепт. Простой, как все гениальное.

— Соловей! — после недолгих, но напряженных размышлений воскликнули они. — Да, должен петь соловей!

И снисходительно пояснили лупающему глазами офицерству, какое выдающееся значение имеет эта скромная, невзрачная на вид птаха в деле любви. Рассказали, как она доносит своим пением до женских сердец зов мужской страсти и пробуждает в них ответное томление, как настраивает женщин на самый романтический лад. Поведали, что признание в любви под соловьиные трели — это стопроцентная гарантия успеха. Сходу придумали — и сами поверили в это, — что пению соловья с трепетом внимает любая женщина, в том числе отроду глухая и будучи при смерти. Что оно буквально гипнотизирует слабый пол, делая его совсем слабым и на все согласным. Готовым пасть, как перезревший плод, к любым мужским ногам, даже…

Тут они вовремя осеклись, не стали эту мысль продолжать. Хотя скептические взгляды, брошенные ими на полководцев, сделали ее и так предельно ясной. Для всех, кроме самих полководцев. «А с другой стороны, — дружно подумали спецы, — Сёма тоже был еще тот красавец, а ничего же, как-то у них сладилось. Может, она как раз на пожилых и ведется? Единственное — бурбоном таким он точно не был…» И процитировали вдруг всплывшее из глубин памяти начало стихотворения «Шепот, робкое дыханье…» — приписав его, правда, Пушкину. А в завершение напели кусок песни «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» — как наиболее близкой аудитории. Одним словом, пропиарили свой проект по полной.

Генералам понравилось. Просто, ясно и доступно. Без всякой заумной мерехлюндии. Сугубо конкретно — соловей. Певчая такая птица. Закамуфлированная под воробья. При этом в нужный момент способная внести смятение в стан противника, деморализовать его и сделать легкой добычей для победителя. Особенно их убедила знакомая песня, под которую — в исполнении дважды краснознаменного академического ансамбля песни и пляски Российской армии имени А.В. Александрова — они любили, выпив, мужественно пригорюниться. Как бы вспоминая о тяжелых сражениях, испытаниях и потерях.

— Да, — дружно сказал они, — согласен, я тоже об этом думал.

А на робкое замечание парочки капитанов — по одному в каждом штабе (в семье же, даже самой надежной, армейской, не без урода!) — о том, что для соловьев сейчас вроде бы не совсем сезон, они ведь на зиму, кажется, улетают и сейчас должны зимовать где-то в теплых краях, типа даже в Африке, — генералы раздраженно ответили:

— Будем умничать или выполнять? Все, может, и улетели, как трусы, а один, самый стойкий, остался! Настоящий русский соловей — не павлин заморский! Чё здесь непонятно?

От дальнейшего разноса и неминуемого остракизма капитанов спасли сигналы тревоги. Это диверсионные группы наконец-то зашли в тыл противникам, где и наткнулись на выставленные боевые посты.

Завязались рукопашные бои — обе стороны имели приказ без команды огонь не открывать, чтобы не демаскировать себя раньше времени перед обитателями поместья. Поэтому сражались больше прикладами. Хотя кое у кого мелькали и штык-ножи.

Диверсионные группы рассчитывали на эффект неожиданности, и поначалу их расчет оправдался — боевые посты были смяты и разбиты, группы уже приближались к своим целям, оставалось совсем немного и…

И тут противник ввел в бой резервы. Они ударили в лоб, стали заходить с тыла и зажимать с флангов, реализуя свой численный перевес и методично вырубая напавших одного за другим.

Наступления захлебнулись. Оба отряда завязли во вражеской обороне, не в силах ее прорвать и атаковать дальше, затем попятились, попытались перегруппироваться для отхода… да было поздно — кольцо вокруг них замкнулось.

Бились они до последнего. Окруженные бойцы один за другим валились под ударами во взрыхленный, истоптанный снег, который казался им, обессиленным и избитым, не таким уж и холодным, почти теплым…

В ходе боя на северо-западе случился и настоящий подвиг. Один из напавших, сержант Николаев, после того как его несколько раз огрели прикладом и лишили нескольких зубов, с невнятным криком: «За Родину! За Путина!» все же не выдержал и метнул в сторону вражеского бэтээра противотанковую ручную гранату РКГ-3 — и она, пусть и кривовато, косовато, не совсем туда, куда он метил, а до салютной установки, но долетела. Все, кто это видел, попадали в снег и стали лихорадочно отползать в стороны, а ефрейтор Кузнецов, наоборот, подбежал и бросился на гранату всем своим небогатым телом, чтобы прикрыть товарищей!

К счастью, Николаев забыл выдернуть перед броском чеку. Да и граната оказалась учебной. Чего сержант и ефрейтор не знали.

Подвиг этот так и не вошел ни в какие реляции и командованием отмечен не был. Не только потому, что граната не взорвалась и Кузнецов уцелел, а значит, и подвиг получился по военным меркам невсамделишным, но и из-за всей ситуации в целом. Которая была довольно скользкой — сражались-то столь ожесточенно два подразделения одной войсковой части. Хорошо знакомые друг с другом — если не на солдатском уровне, то уж на офицерском точно.

Когда командиру части прошлым вечером стали попеременно названивать генералы, требуя живой силы и техники, отказать своим бывшим высоким начальникам он не смог. Зная про характеры их мстительные, про связи оставшиеся, про то, что в политике теперь подвизаются, понимал: откажет — сгнобят за милу душу! А уж фонды их — вообще убойное средство в умелых руках. Ведь даже младенцу известно, что никакой принципиальной борьбы с коррупцией у нас нет и быть не может, может быть лишь борьба одной коррупции с другой, другой — с третьей и так далее. И задача всякого разумного патриота — быть на стороне той коррупции, которая сейчас сильнее. Потому что она самая правильная, самая на сегодняшний момент принципиальная и нужная стране. Но попасть на нужную сторону не так-то и просто — необходимы рекомендации. Именно этим по большей части фонды и занимаются: рекомендуют одних, составляют проскрипционные списки других. И не приведи Господь в список этот попасть… Так рассудил командир и решил с генералами не ссориться — ублажить обоих.

Оба отставника, кстати, об этом сразу догадались. По той простой причине, что больше неоткуда здесь было взяться армейским подразделениям, кроме как из одного источника — других частей поблизости дислоцировано не было. И каждый сделал для себя зарубку: если вдруг проиграю — этому двурушнику не поздоровится! При таком раскладе командира части в любом случае ожидали репрессии…

Спустя десять минут после начала атак все было кончено.

Обе диверсионные группы были обезврежены и позже помещены в концлагеря — на небольшие пятачки земли, вокруг которых победители натянули срезанную с ограды колючку. Вдоль нее мрачно кружил вооруженный конвой, видом своим показывая вражеским однополчанам: любая попытка к бегству будет пресечена быстро и жестоко. Правда, большая часть пленных не то что бежать, а и стоять-то могла с трудом — лежала и стонала, — но мало ли…

Из окружений в конце боя смогли вырваться три человека: один — на северо-западе, два — на юго-востоке. Прежде чем и их настигли преследователи, они успели выйти на связь и передать командованию, что операция по уничтожению стратегической боевой техники противника провалилась — белый бронетранспортер не пострадал. Установки огневой и звуковой поддержки — тоже.

Связь с разведчиками к этому времени была потеряна. Забыв про приказ, думая об одном — как бы согреться, они покинули наблюдательные лежбища и присоединились к атаке своих товарищей из диверсионных групп.

Досталось им сильно — скрюченные, как паралитики, задубевшие от долгого лежания на морозе, двигались и отмахивались они с таким трудом, что мишенью были легкой. В итоге обе противоборствующие стороны лишились своих «глаз и ушей» и теперь должны были действовать вслепую. Осталось у них лишь по одному наблюдателю напротив въездных ворот — посланных на случай, если красавице приспичит куда-то отъехать. Они-то и сообщили, что в поместье проследовал представительский «мерседес» с местными блатными номерами.

Генералы на эту информацию внимания не обратили. Уверенные, что уж до такого-то противник точно не додумается, обманутые презрительным мнением специалистов друг о друге, они вовсю руководили разработкой плана «Соловей».

План и там, и там рождался в муках.

Вариант с трансляцией записи соловьиного пения через звуковую установку отпал почти сразу. Офицеры были за него, однако специалисты уперлись. Сказали, что фанера убивает настоящее искусство. Несовместима с ним. Это же не демонстрация и не парад. А дело интимное, деликатное, касающееся двух сердец. Нет, пение обязательно должно быть живым, иначе не подействует.

Генералам пришлось к этому мнению прислушаться.

От варианта с поиском в зоомагазинах, транспортировкой и заброской на территорию поместья натуральной птицы тоже пришлось отказаться. Не факт, что она тут же от зверского мороза не околеет, если выживет — захочет ли петь в таких условиях вообще, а если вдруг что-то из себя, поднатужившись, и выдавит, то не станут ли эти звуки напоминать сиплые вопли, скрежет, хохот гиены, надсадный чахоточный кашель — все, что угодно, но не пение. Гарантий не было никаких, а драгоценное время терялось…

Оставался единственный вариант — живая имитация. На нем в конце концов и сошлись.

Офицеры рысью побежали объявлять среди личного состава конкурс на лучшего свистуна. В качестве награды разрешено было обещать: внеочередной отпуск, питание в офицерской столовой и непыльное дослуживание при штабе.

Желающих обнаружилось много — практически все. Даже те, кто свистеть не умел в принципе, хотели попробовать.

Длинные вереницы бойцов потянулись к штабным машинам на кастинг.

Прослушиванием занимались генералы лично и спецы по прекрасному. И те, и другие о пении соловья имели представление смутное, больше теоретическое, — что должно как-то особо красиво звучать — на это и ориентировались. Правда, спецам то и дело приходилось деликатно напоминать полководцам, что красиво — это не только громко.

В результате в каждой машине удалось отобрать по три мастера художественного свиста — по одному основному и по два запасных.

Оставалось решить проблему их доставки на осажденную территорию.

Просто перелезть через стену, забросив наверх крюк с канатом, было нельзя: во-первых, камеры были установлены таким образом, что обозревали как прилегающую к ней зону отчуждения, так и ее самою; во-вторых, имелись сведения, что верх ее хорошо защищен датчиками, ловушками и убийственным для всего живого током. Туда даже птицы избегали садиться, а если какая-нибудь нездешняя это и делала, то тут же обугленной тушкой падала вниз.

Необходимо было придумать нечто нестандартное.

Первая генеральская мысль — десантировать на парашютах — была ими же с сожалением отвергнута: пока будут спускаться, из поместья десять раз могут купола заметить. А жаль — эффектно бы получилось, по-военному!

Вторая их мысль — прорыть под стеной подкоп — тоже обсуждалась недолго: на долбежку промерзшей земли времени бы ушло слишком много. А враг-то не дремлет, тоже чего-нибудь затевает. Да и неизвестно, насколько стена простирается вниз — судя по ее основательности — может, и не на один десяток метров.

Третья мысль в генеральские головы упорно не приходила. А уж в головы спецов — и подавно: не их же епархия.

Тут-то и отличились оба обмишулившихся на соловье капитана, реабилитировали себя.

— Можно катапультировать! — с отчаянием людей, которым терять уже нечего, воскликнули они.

— О! — одобрили генералы. — Молодец! Прям мысль мою прочитал. Ведь можешь же, можешь, а то… Выполняй!

— Служу России! Есть! — Обрадованные капитаны пулей выскочили из штаба.

И лишь за порогом, сменив бег на шаг, задали себе наконец вопрос: а как?

Ответа у них не было. Оставалось надеяться на солдатскую смекалку.

Спустя пару минут они ставили задачу перед своими подразделениями, а через пятнадцать вновь вернулись в машины, чтобы доложить полководцам план заброски.

Те нахмурились, пожевали губами — так им легче думалось, добавили к плану кое-какие штришки и дали «добро». Затем приказали соединить их с командиром части…

Командир, услышав сначала одно требование, потом другое, с облегчением перевел дух — требования были одинаковы.

Вскоре с одного секретного аэродрома взлетел самолет. На борту он нес груз особых бомб. Поднявшись над облаками, самолет взял курс на поместье.

Тем временем жизнь на двух опушках по разные стороны Трои кипела. Одни солдаты доставали канаты и тросы, другие внимательно осматривали ближайшие к ограде поместья деревья, третьи вооружались топорами, а на самое высокое в окрестности дерево и там, и там цепко карабкался с портативной рацией и биноклем наблюдатель. Он же — корректировщик.

Глядя на эти приготовления, мастера свиста не раз пожалели о своем участии в кастинге и о том, что не дали там петуха. Зато все остальные, не прошедшие по конкурсу в «соловьи», теперь своей неудаче тихо радовались.

Добравшись почти до верхушек, наблюдатели устроились на ветках покрепче, на всякий случай обвязали тонким канатом ствол и себя — ветер наверху гулял нешуточный, отрапортовали о готовности и принялись осматривать территорию поместья, что разлеглась перед ними во всей своей ухоженной красе.

Жаль, что было не лето, вид открылся бы им куда лучше. Но и этот впечатлял. Белоснежные поля расчерчивались аллеями и дорожками, окаймленными деревьями и цепочками фонарей либо фонарями и полосками подстриженных кустов, темной щетиной едва пробивающихся из сугробов. Разбросанные там и сям небольшие рощицы, просматриваемые сейчас насквозь, непременно таили в себе павильоны или беседки — и двух одинаковых среди них было не сыскать. Многочисленные подсобные здания, вытянувшиеся вдоль северо-восточной стены, включая электростанцию и котельную, поражали своей разнообразной архитектурой, в каких только странах не подсмотренной. Главный дом, стоящий в самом центре и явленный наблюдателям широкими и мощными торцами, обилием башен, башенок, налепленных там и сям балкончиков и террасок напоминал средневековый замок, хотя невидимыми им с деревьев фасадами (их было два — смотрящий на подъездную аллею и, наоборот, — на раскинувшееся позади дома озеро) больше походил на огромный помпезный дворец. Точнее даже — на несколько дворцов, причудливым образом слепленных друг с другом в нечто среднее. Вокруг каждого крыла большим полукружьем шла открытая галерея, где вполне могли разъехаться два автомобиля — ширина позволяла. В одном месте она выбрасывала длинный отросток, который заканчивался застекленным павильоном у вертолетной площадки, в другом к ней симметрично примыкала оранжерея. За озером стоял и второй дом — не столь вычурный и поменьше. Не зная, трудно было догадаться, что это всего лишь баня и в комплекте с ней бассейн. Само озеро блестело очищенным от снега льдом, в центре находился небольшой островок с большой мужской статуей, гордо стоявшей в позе церетелиевского Петра. Естественно, изображен был не Петр, а хозяин поместья. Хотя кое-какое сходство, кроме позы, имелось и с Петром — на Сёму непохожим категорически. Однако неведомому скульптору — хозяин любил намекнуть, что это сам Церетели и был, но ведь мог и соврать — все же это как-то удалось совместить. На берегу напротив, вся в любовном порыве, устремленном к мраморному Сёме на острове, стояла вторая статуя — женская. Поставленная позже, изображала она прекрасную хозяйку в короткой облегающей тунике. Изображала так хорошо и подробно, что оба наблюдателя, забыв обо всем, приклеились к биноклям и то и дело сглатывали слюну. Из-под ног Елены несколько двусмысленно бил круглый год и утекал в озеро источник.

Из-за этого источника, кстати, в свое время Сёме немало потрепали нервы. Жители близлежащей деревни отчего-то считали его святым. Не то кто-то в озере от несчастной любви утопился, и на следующее утро источник вдруг забил, не то какой-то неизлечимо больной взял за правило каждый день его водой омываться и чудесным образом исцелился. А скорее всего — и то, и другое: сначала кто-то непорочный утоп, потом начались исцеления. И когда Сёма источник, огородив вместе с озером, узурпировал, деревенские возмутились. В основном — тихо, между собой и внутри себя, но нашелся и один буйный активист — бывший сельский учитель Головатый. Начал писать письма, жаловаться, мутить народ, устраивать здесь и в городе митинги и пикеты. Привлекать внимание прессы — тогда относительно независимой, откликавшейся не только на начальственное бурканье, — как местной, так и, случалось, центральной. Неоднократно прорывался на стройку — кирпичной стены еще не было, был обычный дощатый забор, — чтобы лечь с такими же престарелыми соратницами под технику. Был дважды поколочен, однако образумиться так и не пожелал и продолжал всячески препятствовать благоустройству.

Сёма долго на него внимания не обращал, потом стал раздражаться. Занял он всю эту землю не совсем чистым образом, придраться было к чему, поэтому от чрезмерного внимания разных официальных структур приходилось откупаться. Благодаря Головатому — все чаще и чаще. Да и суммы росли, следуя за ростом аппетитов, — жизнь-то постепенно налаживалась, страна скоро должна была начать подниматься с колен, и многие государевы люди всем своим многоопытным нутром это уже чувствовали.

Так вот и получилось, что однажды ночью деревенька вдруг сгорела, подожженная случайной молнией сразу с четырех концов. Головатого в головешках его халупы так и не нашли — пропал, будто его и не было, зато остальные деревенские, успевшие выскочить и спастись, отселенные впоследствии решением местной власти от поместья подальше, с тех пор величать стали Сёму не ругательно, а по имени-отчеству и ломать шапку загодя, едва лишь появлялся намек, что хозяин может случайно мимо по какой-то надобности проехать.

Все же дедушка-комиссар порой вылезал из Сёмы очень отчетливо. Тот тоже прожил бурную жизнь — правда, в отличие от внука, короткую. Прошелся карающим мечом революции по многим малороссийским селениям, прививая их обитателям любовь к новой власти и желание делиться с ней всем по первому требованию, а то и без оного. Затем самозабвенно занимался тем же самым в органах — в более индивидуальном порядке. И к великому своему изумлению был вдруг отправлен в топку социалистической законности собственными коллегами. Которые потом и сами туда за ним поочередно последовали.

А вот другой дедушка в Сёме почему-то совсем не просматривался. Жизнь тот прожил относительно долгую и не бурную. Успел обшить немалую часть Винницкой области, перебрался с семьей в колыбель революции, чудом пережил ее блокаду, потеряв жену и младшего ребенка, не согласился как-то по поводу шлицев и лацканов с заказчиком — достойным учеником первого дедушки, — сделал все по-своему и очутился за вредительство в лагере, откуда не вышел. Хотя жена покойная сколько раз ему говорила: «Мойша, ты с этими дураками не спорь, они же бешеные».

И родители тоже отчего-то в Сёме никак не проглядывались. Ни внешне, ни характерами. Когда началась борьба с неправильными фамилиями, они решили на всякий случай покинуть Ленинград и с маленьким Сёмочкой перебрались сюда — были вакансии. Хотели вроде бы переждать, а в итоге как-то осели, прижились. И возвращаться после одинокой кончины всеобщего отца не стали. Тем более что опыт и гены подсказывали: всегда возможен рецидив. Глава семьи учил будущих учителей русскому языку и литературе, а жена его, как врач-гинеколог, помогала появляться на свет их грядущим ученикам. Так и жили они тихими советскими интеллигентами, обучая и помогая, ни во что не ввязываясь, отказываясь даже от традиционных в их кругах подарков и подношений — брать было как-то неудобно, разве что книги хорошие — вот от них отказаться никак не могли, — жили, пока сын не вырос. А как вырос и замаячила ему первая отсидка — отец этого перенести не смог. Плохо ему стало в зале суда — так плохо, что приехавшая «скорая» до больницы живым не довезла. Мать сумела справиться и с этим, правда, сильно сдала. Дождалась возвращения сына и ушла вслед за мужем во время второй Сёминой отсидки, когда однажды вечером к ней вдруг вломились три его бывших компаньона с требованием немедленно вернуть его же должок. Сумма при этом называлась такая, какой она за всю свою жизнь честным трудом не заработала. Один из вломившихся — самый наглый и молодой — кстати, без ее помощи никогда бы и не родился — очень сложный был случай, обычно не вынашиваемый. Хорошо, что она об этом совпадении так и не узнала. Невозможно себе представить, какие чувства могла она напоследок испытать, вдруг опознав в этом куражливом, матерящемся, сладострастно бьющем ее по лицу существе когда-то предотвращенного ею же выкидыша…

Вообще жизнь богата на совпадения — порой чересчур. Тот же Головатов, к примеру, поступив после действительной и рабфака в местный пединститут, учился у Сёминого отца. И много чего от него воспринял. Кроме одного — смирения перед нашествием очередной российской чумы. А сноха Головатого однажды пробилась со своими женскими проблемами на прием к Сёминой матери, после чего у сельского учителя наконец-то появился долгожданный внук Иван. Выросший, забритый в положенный срок в солдаты и отправленный после «учебки» в Чечню. Провоевавший там несколько месяцев и исчезнувший при зачистке одной местности — над ней собиралась пролететь на вертушке высокая комиссия из Москвы. Состоявшая, помимо прочих, из Мотнёва и его зама Жотова. Которым, по правде сказать, делать там было нечего — они туда за боевыми летали — отметиться и быстро свалить. Когда же Сёмин подельник, на тот момент еще не опальный, затеял с чеченцами торговлю людьми, то предложили ему как-то и полуживого Ивана, однако коммерческая ценность предложения была столь ничтожна, что даже рассмешила сановного олигарха…

И это ведь часть совпадений, были и другие. С тем же городом на Неве связанные, откуда Сёмины родители произошли и вся нынешняя вертикаль… Но завести они могут так далеко, что, пожалуй, не стоит. Меньше знаешь — крепче спишь. Да и наблюдателям вон по третьему разу рации что-то хрипато гавкают, а они в ответ ни гу-гу — таращатся в бинокли на одно и то же с разных сторон, того и гляди сами в статуи превратятся — только не мраморные.

Эй, служивые, ау!

Ага, оторвались наконец — откликнулись. Принялись обозревать снежные поля за стеной — на предмет пышности и отсутствия торчащих объектов. Выбрали вектор, сообщили вниз.

Где-то вверху, над облаками, отгудел свое самолет — покружился и избавился от груза специальных метеорологических бомб.

На каждой опушке зафырчал и медленно попятился по указанному вектору прочь от стены бэтээр. К крюку на его броне был прицеплен канат. От него к макушкам двух деревьев, стоявших рядом друг с другом и очищенных от веток, расходились стальными усами тросы. Вот они напряглись, завибрировали, и стволы, потрескивая от натуги, стали все ближе и ближе наклоняться к земле, сгибаясь в две большие дуги. Из санитарных «буханок» волокли носилки, чтобы накрепко привязать их между макушек…

Вскоре катапульта была готова.