«Если левая ручка — добро…»
Добра и зла, добра и зла — Смысл, раскаленный добела. Г. Иванов
Как правая и левая рука, Твоя душа моей душе близка. Но вихрь прошел, и бездна пролегла От правого до левого крыла. М. Цветаева
Если левая ручка — добро И белее, чем серебро; Холодна и нежней пера И готова — подать с утра; Если левая да ладонь Говорит: не ласкай, не тронь. Я — суженая, я — судьба. Я перстами касаюсь лба, — И прозрачнейший перстенек, Как болотный, горит огонек — Не согреет и так далек, — Подойдешь, а он — наутек… То на правой моей руке, Как на классной да на доске, Нарисованный символ зла Подымает конец крыла; Правой ручкой бы только бить, Подзывать, получать, теребить; Сверху ручка моя — смугла, Горяча и кольцо сняла. Но пожатье таких десниц! Но объятье бескрылых птиц! Но присяга таких перстов! И у флага: а ты готов? И когда им сойтись, Адам? Ты познаешь, а я отдам. И, как боги, Авель и Каин — Семя наших извечных таин. 11.8.1942 «Платить по счетам! Два года ни строчки…»
Платить по счетам! Два года ни строчки Новых стихов. Стыдись же, пиши! Что делала ты? Я вязала носочки, Пеклась о сыночке, мечтала в тиши. Ты лжешь, ты спускала петли со спицы Ты хмурилась сыну, мечтала черно, Ты стала беспомощней запертой птицы, Что смотрит задернутым глазом в окно! Что делала ты? Я письма писала, Немножко гуляла, хотела любить, Я вспоминала, я рисовала, Хотела смириться, хотела забыть. Что делала я? О, порою, случайно, Встречала судьбу, под аркой, тайком. Судьба проходила, как чуждая тайна, Косилась ресницами, узким зрачком. Порою, не чаще, чем раза четыре, За целый за год заходила к нам. Мы говорили о войнах, о мире И чокались рюмками по краям. Судьба анекдоты плела мне вяло, Я хмуро рассматривала судьбу. Такой бы ее я навек изваяла, Такою ее я увижу в гробу. Высокая. Холод, покой и скука В тяжелых глазах. Длиннопалой рукой Она в мою душу стучалась без стука И мне обещала любовь и покой. Любовь ли? Не знаю. Только объятье, Вернее, она захотела мне дать. И так порешила она, и заклятье Я скромно несу, как несут благодать. Два года прошло, я ее искушаю, Но, впрочем, в душе я, без боя, сдалась. Что делаю я? Я покой не вкушаю, Я только платить по счетам принялась. 5.8.1942 «Ни искать, ни звать тебя не надо…»
Ни искать, ни звать тебя не надо, Будет так, как звезды захотят. Бузина парламентского сада Расцвела созвездьями подряд. Нет счастливей в небе сочетаний — Колдовские расцвели цветы. Сломанная ветка не завянет — На подушке снежные кресты. Тяжко спать, вдыхая этот запах. В небе синем — млечная тропа, И Медведица в холодных лапах Держит синий ободок серпа. Жнет цветы. И вниз слетают звезды. Милый друг, я жду тебя одна. Сон далек. Высокий синий воздух И дорога за окном — видна. 26.6.1942 «Слезы твои смахну…»
Слезы твои смахну, Если ты случайно заплачешь. Твою заслоню вину, Если ты своим сердцем заплатишь. Мы не пойдем на войну, Только зальем войну: Кровью, слезами, дождями. Мы искупим вину. Нас не клонит ко сну, Но мы не будем вождями. Ангелов Божья рать Стелет павшим кровать. Спите в перинах, солдаты. Мы — не должны умирать; Нужно камни собрать, Нужно поставить заплаты. 28.6.1942 «Не забывай, не обижай, не отводи…»
Не забывай, не обижай, не отводи. Ведь сердце женское в моей груди. Ведь в сердце женский, темный, вечный страх, Ведь я иду на ощупь и впотьмах. Не запирай высокое крыльцо, Не отвращай далекое лицо, Ведь я забыла для тебя других, Ведь мир сегодня для меня затих. Ведь я иду в последней тишине И только смутно помню о войне. Любимый, поддержи, не покидай, К плечу склониться на мгновенье дай. О, дай мне только раз передохнуть, И мы опять продолжим прежний путь. Прости меня за слабость и грехи, За розы, за свиданья, за стихи. И что в течение двух этих лет Молчала я всегда тебе в ответ. 28.6.1942 «Верною и чернобровой…»
Верною и чернобровой Я к тебе в ночи лечу, «И в реке Каяль бобровый Я рукав свой омочу». Только рана все — зияет, Кровь горячую точит, А стрела, как луч, сияет, В сердце до пера торчит. Кто тебя убил, коханый, Кто скакал гонцом в Путивль, Кто смывал с груди и раны Желтую степную пыль? Я не плакала зигзицей, — Я молилась и ждала, Я святой мочу водицей Край разбитого крыла. От живой воды с зарею Воскресают мертвецы. Я стрелу в степи зарою, Как хоронятся концы. И баян перстами тронет Горла белых лебедей. Кто надежду похоронит Двух счастливейших людей? 29.6.1942 «О, не царица, только Суламифь…»
О, не царица, только Суламифь Войдет к Тебе, когда настанут сроки. Да будет так: ночной реки извив, И виноград, и первые уроки. Холодным и жестоким был с другой. Со мною будешь — только терпеливым. Высокое чело и бровь — дугой. Но почему-то стал неприхотливым… И Песня Песней миру говорит О том, что радость выбрана не слепо. В библейский год Тебя боготворит Любимая и на пороге склепа. Но храм сияет нам невдалеке, Сожженным будет, мы его отстроим. Моя рука теперь в Твоей руке, Июль дохнул иерусалимским зноем. 2.7.1942 «Мне страшно мое вдохновенье без края…»
Мне страшно мое вдохновенье без края — Живу, догорая и не сгорая. За встречу с тобою — платить до могилы. Прощаю тебя за нездешние силы. За всех говорю, за тебя говорю, — Ночами и вечерами горю. Утрами и днями пою и пишу. Почти умираю, почти не дышу. Но сон опускается краткий, глубокий. И снова даются мне новые сроки. И я отдыхаю, и я затихаю, И я на часы, на минуты стихаю. Любовь моя. Жизнь моя. Смерть моя. Вечность. Прощаю тебе и твою бессердечность. Мне сердце дано на двоих и на многих, Для бдений, для будней суровых и строгих. 2.7.1942 «Как трудно с тобою списаться…»
Как трудно с тобою списаться, Как сложно с тобой созвониться, Как дивно тебя не дождаться, Как страшно тебя не добиться. Вот видишь: все — лишние речи, Но я не играю словами, — Мне хвастаться больше и нечем (Шелками и кружевами?). Как трудно с тобой сговориться, Как странно с тобой соглашаться, Как сладко и страшно открыться, Как трудно и стыдно вмешаться. Ты слышишь бессвязные речи, И ты их легко забываешь. Смеешься далече, далече И, может быть, даже зеваешь. Но рано с тобой расставаться И расставаться недружно. И ты не просил оставаться, Но мне показалось, что нужно. 2.7.1942 «В темном городе люди спали…»
В темном городе люди спали, Ты проснулась и умерла, В остывающем одеяле Руки слабые развела. И куда тебе было деться, Узнавая мгновенный страх, В этой жизни, совсем не детской, В одиночестве и впотьмах? Ты не видела за витриной Смерти с розовой косой, Этот крест на аршин от глины С перекладиною косой, И на блеклой парче покрова, На шелку, что связал венки, Эту надпись, где буквы снова, Словно в азбуке велики. «По радио холодный русский голос…»
По радио холодный русский голос Не признает, что Севастополь пал. Душа моя, должно быть, раскололась, Пока ты в Белой армии не спал. Как бились страшно наши под Каховкой, Мучительно отстаивали Крым. Серебряною маленькой подковкой Луна всходила через белый дым. На кладбище о Блоке ты заспорил, Пока к утру не начался погром. История рассудит. Рок ускорил Возмездие. И вот — последний гром. Тень Врангеля взметнулась над Востоком: — Эвакуируйте в порядке Крым. — Идут татарья. Но на льду широком Ливонских рыцарей мы победим. 5.7.1942 «Первая всегда враждебна встреча…»
Первая всегда враждебна встреча, Первое объятье — ни к чему. Вот такая яростная сеча — Только должное отдать уму. Не люблю, но только уважаю, С детства фехтоваться мы должны. Шпагою играя, угрожаю, Признаю, а Вы удивлены. Голубой павлин, а рядом — белый. Белый, Вы прекраснее в сто раз. Я гляжу на Вас уже несмело Сотнею своих павлиньих глаз. Говорят, что хриплые павлины, Умирая, лебедем поют. Говорят, что голос лебединый И любовь вешает, и уют. Шпаги скрещены на древних стенах, Над столом дубовым, за спиной. О любви, о страсти, об изменах Вечером беседуешь со мной. 5.7.1942 «Все шире русло. Дельтою стихи…»
Все шире русло. Дельтою стихи Расходятся и орошают землю. Я говорю, как пахарь от сохи, И только Богу за работой внемлю. Приходят чужеземцы. Что ж? Привет! Земля и впрямь для нас одних обильна. И вы сбирайтесь за труды, чуть свет, Работайте и правьте непосильно. Не так легко рабами володеть, Не так легко тебе княжить над нами. О Рюрике поют стихи, как медь. Над ним одним — нетлеющее знамя. И Киев вырастает на Днепре, Святой Владимир идолов сбивает. По деревням девчонки на заре Веснянки и березки завивают. Язычники, а вот полком идут Святым на лед. Молился Дмитрий ночью. Мы Русь не выдадим, враги падут, И я увижу Рюрика воочью. Сквозь Ледяной поход, побоище на льду, Он прискакал со знаменем к столице. Мы благодарны. Я к тебе иду, Жена усталому воздаст сторицей. 5.7.1942 2-й вариант
Сегодня виденье возможного дня, Как смерть, как рожденье, коснулось меня. В привычных словах, в начертании чисел Настойчивый зов, узнаваемый смысл. Созвездья, соцветья, союзы, семья Круги замыкают возле меня. И будущим ширится пустота, Сквозит и — срывается темнота. И радость, почти что, приникла ко мне: Сияющий иней на мутном окне… Не спорь, не дрожи, не гори, покорись. Здесь ад, словно парус, в закате повис, Здесь рай отступает. Осенняя высь, Как призрак вещает: не обернись. Придет этот час — равновесие сфер. И мир за оградою — больше не сер. И я — не черна. И ты — больше не бел. Пишу черновик. Заполняю пробел. «Лилит, Сафо, Офелия и Ева…»
Лилит, Сафо, Офелия и Ева, Придите мне сегодня помогать. В день радости, усталости и гнева Я не хочу, я не умею лгать. Нарцисса, Кайна, Ангела и Яго Мы встретим хором жалоб и стихов. Постель свежа, а на столе бумага, И голос женский из-под ворохов Таких стихов, как ни одна не может Тебе или иному написать Ведь нас тоска, нас червь могильный гложет, Нас не хвалить бы надо, но — спасать. И сжалиться над нами на минуту. Потом мы снова встанем и простим. Сирена в Одиссееву каюту Как рыба смотрит холодком пустым. Но змеями волос метет Медуза Песок у ног убийцы, и — слепа… Моя надежда, падаю от груза, Широк твой путь, узка моя тропа… 7.7.1942 «Мой друг, примиренность прежде…»
Мой друг, примиренность прежде, Чем даже начало пути. Я в серой и пыльной одежде Хочу за тобою идти. Я мудрости не научилась, Но верить в нее начала, И кровь моя не просочилась, Но в сердце сгорела дотла. Смотри — непотухшие взоры, Но их привлекла тишина. На платье моем — не узоры, Но вечные письмена. И ночью за лунным сияньем, А с солнцем — на Купину, Иду за твоим обещаньем, Не данным еще никому. 9.7.1942 «О, если ты придешь ко мне в июле…»
О, если ты придешь ко мне в июле, Я буду жить еще, и петь, и знать, Что яблони меня не обманули, — Стоявшая рядами чванно знать. Цвели, как фрейлины в своем уборе Национальном, шитом серебром. Теперь сложили ручки на заборе И ждут, пока мы их не оберем. О, мы ведь знаем — бледные, худые, Они вальяжно станут румянеть. Несут корзин — кареты золотые. Всё к сроку: золото, рубин и медь. 29.6.1942 «Как всегда, утверждение Ваше…»
Как всегда, утверждение Ваше Очень спорно, Марина, но Вы Над горчайшей и полною чашей Не склоняли своей головы. Пили так, как на ассамблее Пил гордец Большого Орла: Хоть и пьян, но не плачет. Бледнеет, Но сидит и глядит из угла. Все до дна. И во здравье Петрово. Недоволен. Не обессудь. У раба — свободное слово. Сердце живо. (Изрублена грудь.) Завтра выспимся. Опохмелимся. А сегодня — Пьянейший Совет. Мы ужасно как веселимся И танцуем в Москве менуэт. Так, Марина, и Маяковский, И Есенин — Ваши друзья, Поплясали в хмелю по-московски, Потому что иначе — нельзя. Разрезали наутро вены И кудрями лезли в петлю. Эх, кремлевские крепкие стены, Эх, толпа, что кричит: улю-лю… Где не горечь любви неудачной, — Там родимый народ освистит, Замолчит до каморки чердачной, Позатравит, задавит, сместит. Ваша дочка вторая, Ирина, Похоронена где-то в Москве. Бог Вам дал любимого сына — Передышечку на траве. Ваша первая — ангел Аля, Встретит Вас над Кремлевской звездой: — Я осталась ребенком. Я ли Поддержать не смогу родной? И пойдете Вы — цепкой, крепкой, Твердокаменной, как по земле, За любовью своей — за цепкой, Как звезда на старом Кремле. Вам, Марина, мы тут не судьи, Мы поклонники Ваши тут, Мы свои подгоняем судьбы Под такой же, как Ваш, уют. Накануне отъезда, в Париже, Землянику мне принесли. «Я в Нормандию еду». И вижу Вместе с Вами Москву вдали. «Счастья я, Марина, желаю, Даже и в Нормандии, Вам». До свиданья, такая злая, Я Вас помню и не предам. Что ж, Россия, еще грехами Ты не слишком с зарей пьяна? Ассамблея твоя со стихами, Ты до смерти влила вина. Что ж, Россия, ты лихо рубишь Под коленочки лучший дуб, Что-то мало поэтов любишь, Только кубок держишь у губ. Нам не только бы пить с тобою, Нам бы нужно и пописать. Призадуматься над судьбою, Карандашик свой покусать. Чтоб стрельбы было меньше, шуму, Чтобы комната — чуть светлей, Чтобы время — подумать думу, Чтобы на сердце — потеплей. Мы ль не любим тебя от века. Мы ль тебя не ведем вперед? Вот — стихи. И душа — калека. Вот петля — роковой исход. Ах, набатом военным выла Над тобою, Марина, Москва. Самолеты бросали с пыла Над траншеями не слова. Но над фронтом восточным грозно Цвет медовый волос сиял, Резко, требовательно, не слезно Ты кричала: еще не взял! 12.7.1942 «О, как Вы страстно этого хотели…»
Я подыму на воздух руку, И затрепещет в ней цветок. О, как Вы страстно этого хотели, Всю жизнь была протянута ладонь. И не в душе — во всем усталом теле Дышала жизнь, и жег ее огонь. Как я надеюсь, что теперь в ладони У Вас цветок — огромная звезда. Ее никто не отберет, не тронет. Она не увядает никогда. Вы сами были стоголосым чудом, И мы его не смели удержать, А что еще хранили Вы под спудом, А что еще хотели б рассказать? Ваш предок боковой, Адам Мицкевич, Любил Россию (Пушкина), а Вы — Вы — «пушкинист и критик Ходасевич», Любили все, изгнанник из Москвы. Как мало чтут поэты и поэта, — Учились очень плохо по стихам. О, сколько раз я Вас прошу за это Не осуждать по делу, по грехам. Ведь я исправлюсь. В дымном, душном зное, За бриджем вечным и в кафе Я Вам теперь порасскажу иное. Кончается с зарей моя игра. Сыгрались пары, впрямь, теперь на диво И разойдутся в розовом свету. Я больше не играю и радива, Я воплощаю лучшую мечту. И, если Вы хотели прежде ставить На полудетские мои слова, Теперь и я сумею их исправить, Теперь и я, совсем как Вы — жива. У… стоят, журчат фонтаны, С конечной остановки автобус Сворачивает в радостные страны, Где я Вас снова отыскать берусь. 15.7.1942 «Птица вещая — Гамаюн…»
Птица вещая — Гамаюн Не касается нынче струн. Птица горести — Алконост Улетела до самых звезд. Только Сирин поет в дому, А о чем — и я не пойму. — Нет радости — нет тебя. Сирин, он не придет, любя. Сирин, Сирин, он не придет. Он — холодный, как первый лед. Сирин, он говорит: не хочу. Мне, себе и даже лучу… Отвечает Сирин, кружась: Он — жених. Он — Сокол. Он — князь. 7.7.1942 «Через все, что с тобою будет…»
Через все, что с тобою будет, Через все, что случалось со мной, Сквозь чужие жилища и груди, Сквозь туманы, метели и зной, Через все. Даже через разлуку, Через годы любви и труда, Сквозь почти позабытую муку, Сквозь волокна оконного льда, Через то, что последнее в мире — Через чересполосицу рифм, Сквозь струну на закинутой лире, Сквозь коралловый, облачный риф Я к тебе доберусь. О, навеки Так сковать лишь умеет судьба. Я целую усталые веки И спокойствие ясного лба. 16. 7. 1942 «Как страшно горлу звук не довести…»
Как страшно горлу звук не довести До высоты, услышанной, желанной, Как страшно скрипке что-то не спасти И кружевнице не сплести воланы. Как страшно сына мне не довести До жизни, что сама ему дарила, Как трудно что-то новое нести И в темноте не ощущать перила. Как радостно надеяться и ждать, Что все свершится, как в моей ладони Написано. И верная печать, Которую, быть может, смерть не тронет. 18. 7. 1942 «Январем, тринадцатым числом…»
Памяти Н. Плевицкой
Январем, тринадцатым числом Замело меня нетающим снежком. Вот была я тут и не была: Шито-крыто. Тут метелица мела, Закружила степь не с раннего ль утра? Вот была тут препотешная игра. Ни следочка, ни платочка, ни косы, — Колеи — полозьев — синей полосы… А за кем ты ехала в метель? Разве дома не тепла была постель? Изразцовая топилась жарко печь, Даже было и кому тебя беречь. Так пеняй же на себя. В сугробе спи В белой, белой успокоенной степи. Нет тебе могилочки-холма. Совесть, как зола, твоя — бела. 20. 7. 1942 «Ивана Купала, а лес городской…»
Ивана Купала, а лес городской. Я сына купала, смотрела с тоской. Как будто бы хилый, а милый до слез. Люблю до могилы, хочу, чтоб подрос. Сегодня же в полночь — проклятый расцвет. Сказала, и полно: ни да и ни нет. Из дома в окошко, ползком со двора: Волчица и кошка — такая пора. Не выть, не мяукать, наверх — цветником. Хочу поаукать своим голоском. Да милый мой занят, вот — голова! Что счастье, что память, ему — все слова. Такой бесполезный, что хоть придави. И нежный, болезный без женской любви. Ау, ненаглядный, глаза подыми И радости жадной цветочек прими. Горячий цветочек (ручку — платком) Как уголечек раздут ветерком. И мне — недосуг, мимо крестов, Забывши напуг, от дорог до мостов, Бегу, выбираю я чащу черней И тут замираю и с нею и — в ней. Ах, листья чернильны изрезаны все, Как венчик умильный в могильной красе. Как кружево — тонко, что челночком. Плетется сторонкой, тишком и молчком. Я круг очертила, я жду и не жду, Как будто взрастила я эту звезду. Как будто сама я должна расцвести (В цвету-то я с мая, случайно, прости.) Я знаю, что нынче по календарю Мой сын отмечал, что я рано — горю. — Сегодня еще не канун, не Иван. И шерсть как колтун, и в ресницах — туман. Но вот загорелась (как в пепле седом), И искра расселась, пошла ходуном. Расправила звонкие лепестки, Сторонкой, сторонкой — движенье руки. Паленым запахло, мне шкуру — не жаль. Чтоб сердце не чахло в студеный февраль. Чтоб ты возвратился. Чтоб ты полюбил. Чтоб сладко взмолился. Чтоб сына не бил. Чтоб деньги водились в нашем дому. Чтоб дети родились в моем терему. Чтоб я молодела на зависть другим. Чтоб дело имела (и слава — не дым). 25.7.1942 «Два года жили в Берне и без встречи…»
Два года жили в Берне и без встречи. Два года жили, словно бы вчерне. Заранее я видела тот вечер, Когда ты первый подойдешь ко мне. Но гнулись плечи, но слабели плечи, И счастье не являлось нам во сне. На белом камне каждый путь отмечен. Иван-царевич, где твоя судьба? Ты выбрал смерть. Святой водой излечен Идешь ко мне, и я иду к тебе. Наш правый путь прекрасен и извечен, Как ты могуч. Я больше не слаба. Ты был в бою, ты был в бою иссечен, Но камень звал тебя к твоей судьбе. 29.7.1942 «Ты не любишь севера? Не надо…»
Ты не любишь севера? Не надо. (Я его любила с малых лет.) Я согласна и на муки ада, На его кровавый, душный свет. Всё равно когда-нибудь да нужно Привыкать к смоле, сковороде. Лучше б рай: серебряный и вьюжный, Колокольчик, слышимый везде. И дуга, и этот, санный, сонный Снежный путь за счастьем и мечтой… Пальмы, невысокие лимоны И высокий гребень золотой. Лучше бы — лиловые фиорды, Саги и далекие дымки Ледоколов. И холодный, гордый Зов страны, где стаями — волки… Я умру, с тобой живя на юге, Но умру счастливейшей из всех. И на плечи ледяной подруге Ты положишь жаркий белый мех. 29.7.1942 «Меня сегодня мучит только то…»
Благослови же небеса, Ты в первый раз одна с любимым. А. Ахматова
Меня сегодня мучит только то, Что Вы, быть может, не хотите снова Открыть тетрадь как карточку лото И цифры все запомнить с полуслова. Судьба в мешке тасует номера: Вам — первый, мне — четвертый. Льются строфы. И вот, когда окончится игра, Мы встретимся без всякой катастрофы. Вы выиграли четвертую строку, Я — первый ряд покрыла, и в начале. Холодным дулом гладя по виску, Рог изобилия сегодня на причале. О, сколько раз и денег, и стихов, Счастливых чисел (а год-то високосный Не за горами!). Из своих мехов Я слышу голос скрипки той несносной: «Благослови же небеса, Ты в первый раз одна с любимым». Пойдем гулять, ну хоть на полчаса, — В игорном зале слишком много дыма. 5.8.1942 «В октябре, во время войны…»
В октябре, во время войны, В нашем городе, на заре, Были радуги две видны На прохладном на серебре. Над вокзалом они взошли — Отраженье одна другой. Доходя вдали до земли Семицветной своей дугой. И исчезла моя печаль На обычном моем пути. Только дети бежали вдаль И хотели сквозь них пройти. 5.8.1942 ВИКТОРИЯ-РЕГИЯ
И стихов моих белая стая А. Ахматова
В ботаническом садике, что под мостом, В страшный дождь, этим летом, в Берне, Расцвели ослепительно вверх, над листом… Всех — одиннадцать. И суеверней Не была никогда под зонтами толпа. Вечер был, и чиркали спички. «Я — прекрасна, редка, равнодушна, слепа. Бросьте ваши смешные привычки. Я цвету, я — судьба, я — чудесный цветок, Я завяну, сломаюсь, сникну. Подходи, ты сегодня совсем не жесток!» — Я перилам уверенно крикну. И тогда на мосту остановится он И, глаза опуская, заметит: Малый дом из стекла и серебряный сон, Что ему из-за стекол засветит. — Для петлицы велик этот белый цветок, А для чаши — он слишком распахнут. Засушить бы в страницах такой лепесток, Пусть стихи ее инеем пахнут. Но победа сверкнула, как злая змея, На стебле, на хвосте вырастая. — Я с тобой говорю, я — влюбленная, я, Я — цветов твоих белая стая. Брось стихи, брось мечты, брось другие цветы. Я совсем — не вечна, я — не чудо. Я забыла уже и где я, и где ты, Я цвету из-под век, из-под спуда Долгих лет. Для тебя я сейчас расцвела. Не зевай, пресыщенный прохожий. Я такая сегодня, сегодня была, Завтра стану совсем непохожей. И увидишь ты только у берега лист, На воде успокоенный снова. Что ж, стихи напиши про змеиный про свист. Муза только зевнет и — готова. 5.8.1942 «Киевским крестиком, киевским швом…»
Киевским крестиком, киевским швом… Красный петух на дому неживом. Черною ниткой пожарище шью. Желтой — подсолнухи в синем раю. Крестики, крестики… Сколько крестов! Шире рубахи — венчик листов. Черное море — ширь рукава, Пояс. А талия, что голова. Мы ведь такие… Язык доведет Нас и до Киева, и до ворот. Скажем: здорово, и нынче, сынку. Я породила такую тоску. Что ж для полячки ты мне изменил? Я породила, ты же убил. Серьги продену для смеха в ушко, Больно хорош, залетел высоко. Жовто-блакитный за Киевом луг. Вышитый ворот и в просе сам-друг. Это крапива. Это полынь. Вот — колокольчик. Бубенчик — динь, динь. Здравствуй — кургану. Здравствуй — тебе. Здравствуй — дурману. Любви и Судьбе. Здравствуй, ответишь, моя белена. Здравствуй, мой чоберец, здравствуй, трава. Здравствуй, дорога на Богуслав. Кто оказался все-таки прав? 17.8.1942 «Никому, никогда не годилась…»
Она никуда не годилась.
Заглавие рассказа Андерсена
Никому, никогда не годилась. Прачка сына любила, молилась. Угодила спьяна под лед. Дьявол душу ее заберет. Сын владельца этих хором Не услышал февральский гром. (Помнишь в Берне: зимой — гроза? В сорок втором? Ты отвел глаза.) Много было всяких примет, Вех, тропинок, дорожек, мет. Не годилась такая я. Разделилась еще семья. Слышишь, прачка стучит вальком. Кровь звенит голубым виском. На руке часы — комары, Капли крана — до той поры. Половицы скрипят и шкаф: Ты не прав, ты не прав, не прав. Этот ужас и этот зной Называются тишиной. Над собором птицы кружат, Под забором щенки визжат. Одиночество. Тишина. Прачка молится у окна. Может быть, и я пригожусь, Отвлеку твою, барин, грусть. Фрекен, милая, о, вернись, Потихоньку ко мне подымись. Сани ждут у самых ворот. И не треснет в канале лед. Лебедь выгнулся на санях, Как сирена на кораблях. Королева Зима везет, Роза даже во льду цветет. И я словно слежу во сне, На снегу, на белой стене. 17.8.1942 ПОЭТ, ИЗДАТЕЛЬ, ЗВЕЗДОЧЕТ И МУЗА
Издатель: Бумага нынче очень дорога Не подступись. Опять же и цензура. И кто теперь стихи читать захочет, Притом же русские? Вы посудите сами, Но издавать, конечно, что-то нужно. Мы ведь живем в великую эпоху. Не надо, чтоб потомки говорили Про нас, что отразить мы не сумели, Что не освоили такой момент. Не оценили этой катаклизмы. Ну, как, поэт, что пишется у вас? Вы, кажется, немного приуныли. ПОЭТ: Не пишется, не спится. Надоело. Я так устал, что даже и похвал Не ждет мое ответственное дело… Я не писал. Я только вспоминал… Я знаю все, но память изменяет. И русский изменяет мне язык. Французский — легче, мысли заменяет, И изъясняться я на нем привык. ИЗДАТЕЛЬ: Стыдитесь! Что потомки ваши скажут? Что эмиграция пожрала вас? Саводника купите, Даля. Подпишитесь В библиотеку Цюриха скорей. ПОЭТ: Любительство. Искусственный язык. Я послужу, быть может, лучше Музе. Переводить я с русского привык, И с Музой я почти всегда в союзе. Она надменна и, порой, — глупа. Но что же делать? Музу обуздаю. Я потружусь для скрипок, ритмов, па. Как говорится, будет дар Валдаю. К тому же переводчики стихов — Соперники порой поэтам. Ахматова жалела, что мехов Касаюсь я и грею даже летом… ИЗДАТЕЛЬ: Что — лирика опять? Хе-хе… Как встарь? Ну, в добрый час. Но я предупреждаю, Что много Вам платить я не смогу. К тому же Вы работаете где-то И, как всегда, благополучны Вы. МУЗА: «Mon ombre у resta Pour у languir toujours» Женева. И с моста Я вижу vos amours. 18.8.1942 БАЛЛАДА
Во время оно в Берне жил Красавец юный — Богумил. Он был с балкон, он был высок. Смотрел с тоскою на восток. Но у собора как-то раз Он встретил взгляд таких же глаз, Как те, что там оставил он, Для чуждых гор, что как заслон. — А я Людмила. Добры дан. Ты мне сегодня Богом дан. — Вот вся баллада, весь рассказ. Две пары рук. Две пары глаз. 18.8.1942 АКРОСТИХ
Но сероглазый сон стоит в алькове. И мне мерещится, что Аладдин Кровавой лампой освещает внове Огромные сокровища один. Ликуют лаллы, и горят гранаты, Ах, кто оденет этот изумруд? И кто с тобой в подземные палаты Идет, таясь, среди червонных груд? Аркадами подземными подходит, Ласкает драгоценности и ждет? Люби меня, подарок мне подходит, А то кольцо тебе не подойдет? 18.8.1942 СЕНТЯБРЬ
Это шорох моих стихов, И дыханье моих духов, Вороха листвы у оконницы. Ты не спишь, но уже задремал, Ты меня проморгал, прозевал И уже не боишься бессонницы. Я пою тебе в сером дожде, И в фонтане, и в кране, везде — Нет на свете такой поклонницы. Спи, мой милый, ты так устал, Даже книжку перелистал, На страницах ища приписочки, Дочитал, досмекнул до конца, И слетели на пол два гонца — Светло-серые эти записочки. Кто сидел за моим столом? Кто моим оттолкнулся крылом? Кто касался узорной мисочки? Это я у тебя была? Посидела опять у стола, Эту сказку тебе навеяла. И вошла моя сказка в сон, И качнулся сон в унисон. Я ушла, свои звезды посеяла… 25.8.1942 «Это вам не Минин и Пожарский…»
Это вам не Минин и Пожарский — Это есть Аскольдом могила. Не мясничий двор и не боярский — Здесь легла подкиевская сила. Город Канев. Эх, Тарас Шевченко, Слышишь ли меня? И молвит: слышу, Казаченьку, где ты, казаченько? Я не вижу, выхожу на крышу. Что клубится по дороге дальней? Колобок, ушел он от медведя, Василек повылинял печальный. Привереда, едя — недоедя. Ухо приложил к земле: не слышу Трепет наших флагов по-над Доном. На Памира северную крышу Вышла я и жду тебя поклоном. Марево в ночах, струится, льется, Заслонилась слабою ладонью. Едет, едет, бубенец смеется. Ты не спи на солнце, доню, доню. 26.8.1942 «В том месте, где чреда царей…»
В том месте, где чреда царей Оборвалась на Николае Втором, Возобновим, как можно поскорей, Заклеим, как смолой, своим позором. Скуем. И выйдет Первый Николай Из рода Рюриковичей-Святополков. Какой он Мирский? Польша, не пылай, Не возбуждай в Европе лишних толков. Хоробрый насмутьанил Болеслав И так у нас достаточно в столице. Был предок — горд, бесстрашен и не прав, Потомок нам воздаст за то сторицей. Был первый царь Романов — Михаил (Последний звался тоже Михаилом). А сын его, Тишайший, все молил За отрока Алешу. Был он милым. Скончался только в малом городке. Не в Бозе умер, не в Абастумане, Не в оренбургском пуховом платке, Не в южном перламутровом тумане. Так триста лет и три еще годка Перекликалась матушка Россия С дремучей Русью. Даже не века Прошли с тех пор — лишь четверть… а лихие Года достались нам, тебе и мне. Что крови иностранной в наших жилах! Я пальцем написала на стене: О смерти помни и живи в могилах. Равноапостольный тебя благословил, И сын твой идолов из душ изгонит. Не хватит сил? Нет, хватит даже сил, А мудрость даже старость не затронет. И храм святой в Царьграде отопрем — Не быть ему мечетью и музеем. Всех подопрем и лбом своим упрем, Мы ожерелье янтарем заклеим. 26.8.1942 «Это осень, сокрушаясь, шарит…»
Это осень, сокрушаясь, шарит, В дачных чемоданах розу ищет, Городскую розу снова дарит, Замшевую розу тучей прыщет. Темно-красная, духами роза Нежно и беспомощно запахнет. Без шипов она и ждет мороза, Пусть мороз над нею только ахнет. Хороша, так звездами засыплем, Что роса! Снежинки — в сердцевинку Мы аперитив с тобою выльем, Смешанный с другим на половинку. — Вы прекрасны, а душа — славянка. Вы печальны, а душа — вампира… Нет, меня трепала лихоманка, Я не создаю себе кумира. Я устала от труда в конторе, Я хотела б позже подыматься, С милым другом я сегодня в ссоре, В чем не смею даже сомневаться. И война мне сердце беспокоит, Отступают наши на Кавказе. Кто купоны на пальто устроит И ошибки выправит в рассказе? И в семье не все благополучно, И худею я, болит головка. Мне сегодня просто очень скучно, И не веселит меня обновка. Я себе купила одеяло Серо-голубое, трафаретом Лжевосточным. Заплатила мало, Буду спать под ним зимой и летом. Кто под ним приснится — будет первым, Если даже поневоле. Уходите, это просто нервы, Я боюсь лишь холода и моли. 26.8.1942 «Мы трогаем камень нагретый…»
Мы трогаем камень нагретый За солнечный день. А к утру Волшебное горло поэта Что ночью под стать серебру, Чуть дышит… А как же стонало И плакало в полночь оно! И где его нежное жало, И мед, и любовь, и вино? Оно холодеет, как мрамор Каррарский, но сердце чуть-чуть Еще отдается упрямо, Заняв облегченную грудь. И в твердых ладонях, где жилки, Как те, что проводит апрель, Как будто бы шорох копилки, Мой вклад принимающей в щель. 28.8.1942 «Не титло, только тавро…»
Не титло, только тавро (Лишь бы узнали в стаде). Белая масть — серебро. Кто такого погладит? Титло — минус — вершок. Притолока над головкой. Вниз ушел корешок — Ей подрастать неловко. Стать, а какая масть? Бог его знает — рысистый. Как бы не перестать Этой породе чистой. Древнеславянская вязь, А заголовки — алы. Буковка, не безобразь, Стань на дорожки-шпалы. Стань на свою колею И не бойся традиций. Я для тебя отолью Гранку на полстраницы. Буки и аз, ба. Челка пойдет на кисти. Словно течет резьба — Конь-то ведь был рысистый. Кто его забраковал, Кто его в ночь заездил? Кто не стреножил, а звал Звездочку из созвездий? 28.8.1942 «Все сложено из двух половин…»
Все сложено из двух половин. Только я — одна, только ты — один. И проклятье королевиных уст: — Вы не правы, Saint juste! Кто объедет со мной межи, Все границы и рубежи? Кто родную землю со мной Обведет нерушимой каймой? Днем то будет или в ночи? — Все города — на ключи! Все ключи — в ларцы, Все ларцы, как концы, — В воду! Храни, Кащей, Среди прочих костей и вещей — Будет рядом со мной — вороной Конь иль белый, как снег с зарей? Или просто — мы на волке Будем мчать совсем налегке? Ты не прав, ты не прав, Святополк… Вот зарыскал нестрашный волк. Вот он Красную Шапочку взял, Вот он горе ее принял. Вот он ей помог, как смог. Вот и бабушкин там порог. А охотник прошел стороной. И олень у него — за спиной, Я потери тебе возвращу, Я былое тебе возмещу. А себя я тебе не дам. Я — находка. Значит — не Вам. У локтя повяжу платок, Чтоб служить мне, как прежде, мог. Чтобы с розой моей у лат Не ступил бы первый на плат. Рыцарь, рыцарь, дракон — вблизи. Ты мне крылышко привези… И проходит много веков. Трубы трубят. Не на волков. Мы опустим подъемный мост. — Вот крыло и в придачу хвост! О, прекрасная дама моя, Всюду ширится слава твоя. Я в Крестовых походах был, Кораблями к Царьграду плыл. Я неверных толок, как мог. Будь женой моей. С нами Бог! — Рыцарь, рыцарь, благодарю. Я тебя награжу, одарю. Я поместья и замки дам, Я тебя никогда не предам. Только — это не то крыло. Это — правое: значит — зло. И к чему мне хвост-помело? Мне и с веером — не тепло. — Ах, разбойник, ах, князь, ах, граф. Вы не правы, и ты — не прав. 1.9.1942
