Троцкий. Книга 2

Дмитрий Волкогонов

Троцкий

Книга 2

Дмитрий Антонович ВОЛКОГОНОВ (1928–1995) родился в Забайкалье, в станице Мангут. Доктор философских и доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент российской Академии наук, генерал-полковник. Отец расстрелян как «враг народа», мать умерла в ссылке. Д.А.Волкогонов окончил танковое училище, Военно-политическую академию. Проходил службу в различных должностях, завершив ее заместителем начальника Главного политуправления, откуда был уволен за демократические взгляды. Был начальником Института военной истории, снят с должности за «очернение советской истории». Возглавлял Комиссию при президенте по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести.

Автор более 30 книг по философии, истории, политике.

В 1996 г. трилогии Д.А.Волкогонова «Вожди» в шести томах («Сталин», «Троцкий», «Ленин») присуждена государственная премия Российской Федерации в области литературы и искусства. «Троцкий» — вторая часть трилогии.

В книге использованы фотографии из Центрального музея Революции, Центрального государственного архива кинофотодокументов, архивов Издательства "Новости" и РИАН.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Глава 1. Отверженный революционер

Падение возможно лишь с высоты, и само падение человека есть знак его величия.

Николай Бердяев

Жизнь парадоксальна. Успехи чередуются с неудачами. Грандиозные планы и титанические усилия целого народа приводят порой к историческому поражению. Триумфаторы могут превращаться в изгоев. В этом отношении судьба Троцкого особенно характерна. Взлетев на волне Октябрьской революции на самую вершину ее гребня, с окончанием гражданской войны он стремительно заскользил вниз… Нет, он не стал менее популярен или менее одержим своей идеей. Ему не изменили талант памфлетиста и оригинальность мыслителя. Его речи не стали менее волнующими. Троцкий по-прежнему верил, что затихшие раскаты революции — дело временное. Он еще пристальнее вглядывался в далекие сполохи революционного пожара в Китае, полагая, что теперь в Европу революция может прийти оттуда. Нет, он не изменил ни себе, ни идее. Но время изменило ему. То, чем он жил, — революция — стало отодвигаться куда-то вдаль…

Переход к миру в истерзанной стране оказался трудным. После окончания гражданской войны настало время платить по векселям-обещаниям, данным народу революцией. Дискуссии на тему, как выполнять обещанное, выявили существенные различия во взглядах руководителей большевистской партии. Все упиралось в бюрократическую тяжеловесность системы, зарождавшейся под руководством уже безнадежно больного вождя русской революции. Свои идеи по поводу управления страной Троцкий изложил в январе 1923 года в записке, направленной в Политбюро, в которой говорилось:

"В центре ряда моих письменных предложений, внесенных в ЦК, стоял вопрос о необходимости обеспечить правильное плановое руководство изо дня в день государственным хозяйством — под углом зрения, в первую голову, восстановления и развития государственной промышленности. Я утверждал, что органа, непосредственно ответственного за плановое руководство государственным хозяйством и способного по своим правам, обязанностям и составу осуществлять такое руководство, у нас нет. Я утверждал, что именно отсюда вырастает стремление нагромождать все новые и новые руководящие и объединяющие органы, которые в конце концов только мешают друг другу. Помимо Совнаркома и Президиума ВЦИКа, мы сейчас имеем: коллегию замов (Тройка), СТО (Совет Труда и Обороны. — Д.В.), Финкомитет, Малый Совнарком, Госплан. При этом вопросы сплошь да рядом переходят в ЦК (Секретариат, Оргбюро, Политбюро). Я считал, что эта множественность руководящих учреждений с неопределенными взаимоотношениями, с распыленной ответственностью насаждает хаос сверху"[1]. Если бы Троцкий знал, как эта "множественность руководящих учреждений" стократно увеличится в будущем! То было только начало.

Троцкий на Политбюро, особенно в отсутствие Ленина, все чаще поднимал вопрос о бюрократическом окостенении создающейся системы, бесконтрольности аппарата и неэффективности государственного управления. Его независимые, резкие суждения были расценены многими партийными руководителями как однозначные претензии на роль нового лидера после приближавшегося ухода с политической сцены признанного вождя, с последней волей которого соратники дружно не посчитались…

Сталинский "обруч"

Однажды на Политбюро, — рассказывал мне А.П.Балашов, старый большевик, работник секретариата Сталина, — вспыхнула перепалка между Зиновьевым и Троцким. Все поддержали точку зрения Зиновьева, который бросил Троцкому: "Разве вы не видите, что вы в "обруче"? Ваши фокусы не пройдут, вы в меньшинстве, в единственном числе". Троцкий был взбешен, но Бухарин постарался все сгладить. Часто бывало, — продолжал Балашов, — когда до заседания Политбюро или до какого-либо совещания у Сталина предварительно встречались Каменев и Зиновьев, видимо, согласовывая свою позицию. Мы в секретариате эти встречи "троицы" (Сталин, Зиновьев, Каменев) и других членов Политбюро, если их приглашали, так и называли между собой, с легкой руки Зиновьева, — "обруч".

Троцкий вскоре догадался о существовании заговора высшего партийного эшелона, направленного против него. Поначалу он отмалчивался, но позднее в своих выступлениях неоднократно разоблачал закулисную сталинскую "механику". Так, выступая в июне 1927 года на Президиуме ЦКК, Троцкий заявил: "Вы, конечно, все достаточно хорошо знаете, что с 1924 года существовала фракционная "семерка", состоявшая из всех членов Политбюро, кроме меня. Мое место занимал ваш бывший председатель Куйбышев, который должен был, по должности, быть главным блюстителем партийного устава и партийных нравов, а на деле был первым их нарушителем и развратителем. Эта "семерка" была нелегальным и антипартийным учреждением, распоряжавшимся судьбами партии за ее спиной… На этих собраниях вырабатывались меры борьбы со мной. В частности, там было выработано обязательство членов Политбюро не полемизировать друг с другом, а полемизировать всем против Троцкого. Об этом не знала партия, об этом не знал и я. Это длилось долгий период времени…"[2]

Сказанное Троцким полностью соответствовало действительности. Под предлогом борьбы за интересы народа, партии и социализма на вершине пирамиды власти развернулась самая что ни на есть банальная и беспринципная борьба за лидерство. Правящая партийная верхушка сплотилась против одного ее члена, имевшего, по ее мнению, немалые шансы возглавить партию, но лично не устраивавшего никого.

Опасения Ленина относительно возможного раскола ЦК, изложенные им в знаменитом "Завещании" (которое принято называть "Письмом к съезду"), начали сбываться. В отсутствие первого вождя революции разгоралась подспудная и жестокая борьба за власть, за влияние в партии. Тройка лидеров, составивших основу сталинского "обруча", поставила своей целью изолировать и дискредитировать Троцкого, оттеснить его от главного пульта управления партией и страной. События форсировались, потому что нельзя было исключать вероятность того, что в случае своего выздоровления Ленин еще больше сблизится с Троцким, а это означало бы крах честолюбивых намерений как Сталина, так и Зиновьева с Каменевым. Не вызывает сомнений, что предложение Ленина, датированное 4 января 1923 года, о "перемещении Сталина" с поста генсека[3] в случае его (Ленина) выздоровления, было бы быстро реализовано.

Для нас, видимо, навсегда останется загадкой истинная причина того, почему Троцкий уклонился от предложенного Лениным союза для борьбы со Сталиным по "грузинскому делу". Но Сталина, Зиновьева и Каменева не могла не пугать реальная возможность объединения Ленина и Троцкого по таким важным вопросам, как национальный, монополия внешней торговли, борьба с бюрократизмом и другие. Они не могли допустить столь серьезного усиления позиций Троцкого.

Известно, что в ленинском "Завещании", продиктованном в несколько приемов — 23, 24, 25, 26 и 29 декабря 1922 года и 4 января 1923 года, особое внимание уделено взаимоотношениям Сталина и Троцкого. Но не остались без внимания и другие видные лидеры большевиков. Поэтому есть основания считать, что после того как о "Завещании" узнали в Политбюро, соперничество среди высшего руководства партии усилилось. Ленинский "секретный" документ подлил масла в огонь. Если бы Ленин вернулся к активной работе, Сталину было бы трудно рассчитывать на сохранение своего положения человека с "необъятной властью". Он был крайне заинтересован в свержении Троцкого, в котором большинство членов партии видели в то время "второго человека". Более того, о Троцком Ленин отозвался в "Завещании" несравненно выше и похвальнее, чем о других. Напомнив о "небольшевизме" Троцкого, который "мало может быть ставим" ему в вину лично, Ленин подчеркивал, что это, "пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК", обладающий "выдающимися способностями"[4].

Троцкий был заинтересован в оглашении ленинского письма, остальные — нет. Это, впрочем, подтверждает документ (с грифом "строго секретно"), показывающий отношение членов Политбюро ЦК и Президиума ЦКК к преданию гласности ленинского "Завещания". Позиции были таковы:

"1. Я думаю, что эту статью нужно опубликовать, если нет каких-либо формальных причин, препятствующих этому.

(Если) есть какая-либо разница в передаче (в условиях передачи) этой статьи и других (о кооперации, о Суханове).

Троцкий.

2. Печатать нельзя: это не сказанная речь на П/Бюро. Не больше. Личная характеристика — основа и содержание статьи.

Каменев.

3. Н.К. (Надежда Константиновна Крупская. — Д.В.) тоже держалась того мнения, что следует передать только в ЦК. О публикации я не спрашивал, ибо думал (и думаю), что это исключено. Можно этот вопрос задать. В условиях передачи разницы не было. Только эта запись (о Госплане) передана мне позже — несколько дней тому назад.

Зиновьев.

4. Полагаю, что нет необходимости печатать, тем более что санкции на печатание от Ильича не имеется.

Сталин.

5. За предложение тов. Зиновьева — только ознакомить членов ЦК. Не публиковать, ибо из широкой публики никто тут ничего не поймет.

Томский.

6. Эта заметка В.И. имела в виду не широкую публику, а ЦЕКА и потому так много места уделено характеристике лиц. Ничего подобного нет в статье о кооперации. Печатать не следует.

Сольц.

7. Тт. Бухарин, Рудзутак, Молотов и Куйбышев — за предложение тов. Зиновьева.

Словатинская"[5].

Сталинский "триумвират" предпочел пока скрыть ленинское "Завещание", ибо его обнародование заметно подняло бы шансы Троцкого и ослабило бы "тройку". И Сталин, и Зиновьев, и Каменев преследовали личные честолюбивые цели, особенно первые двое. Вместе с тем, они находили серьезную поддержку и у остальных членов Политбюро. Но открыто выступить против триумфатора революции и гражданской войны "обруч" не решался: имя Троцкого все еще называлось рядом с именем Ленина. Радек писал 14 октября 1922 года в "Правде", что "если т. Ленина можно назвать разумом революции, господствующим через трансмиссию воли, то т. Троцкого можно охарактеризовать как стальную волю, обузданную разумом. Как голос колокола, призывающего к работе, звучала речь Троцкого…" "Тройка" понимала, что для развенчания Предреввоенсовета его нужно сначала "отделить" от Ленина, а затем скомпрометировать в глазах партии, сильно преувеличив слабости и недостатки характера этого человека.

Позже, находясь уже в изгнании на Принцевых островах, Троцкий напишет об этом: "Главная трудность для заговорщиков состояла в открытом выступлении против меня перед лицом массы. Зиновьева и Каменева рабочие знали и охотно слушали. Но поведение их в 1917 году было слишком свежо в памяти у всех. Морального авторитета в партии они не имели. Сталина за пределами узкого круга старых большевиков почти совершенно не знали. Некоторые из моих друзей говорили: "Они никогда не посмеют выступить против вас открыто. В сознании народа ваше имя слишком неразрывно связано с именем Ленина. Ни Октябрьской революции, ни красной армии, ни гражданской войны вычеркнуть нельзя". Я с этим не был согласен. Личные авторитеты в политике, особенно революционной, играют большую роль, даже гигантскую, но все же не решающую. Более глубокие, т. е. массовые процессы определяют в последнем счете судьбу личных авторитетов. Клевета против вождей большевизма на подъеме революции только укрепила большевиков. Клевета против тех же лиц на спуске революции могла стать победоносным орудием термидорианской реакции"[6].

Троцкий, как мы уже знаем, не был невинным агнцем. Он в полной мере несет историческую ответственность за многие идеи и действия, которые сделали горькими плоды Октября, когда древо революции еще только поднималось. Но нельзя и не признать, что, оставаясь во многих случаях на глубоко ошибочных или сомнительных большевистских позициях до конца жизни, он был, пожалуй, одним из первых, кто почувствовал смертельную опасность для революции, для диктатуры пролетариата со стороны создававшегося бюрократического режима, партократии, "секретарского" всевластия. Однако Троцкий, по мнению Ленина, был человек, "чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела"[7].

Его "оппоненты", особенно "тройка", считали допустимым все, что могло ослабить авторитет Троцкого и устранить его с их пути. Здесь проявилось то, что бывает почти всегда у подножия холма власти, когда политик, находящийся на вершине, должен уйти. Если демократическая система слаба и не может осуществить процесс передачи власти "цивилизованным" путем, начинаются интриги, заговоры, беспринципная борьба, в ходе которой используется богатейший арсенал низменных средств. Политика всегда несла на себе печать цинизма, она и не может быть "целомудренной". Просто сегодня люди, занимающиеся политикой, научились более тщательно камуфлировать свои намерения и цели; при этом одновременно усилился общественный контроль за их действиями.

Троцкий чувствовал, что за его спиной идут тайные закулисные игры, видел, что на заседаниях Политбюро он оказывался, как правило, в одиночестве. Его "обложили" со всех сторон. Но пока еще пламя фракционной борьбы не вырывалось за стены ЦК и Политбюро. Осенью 1923 года, когда Ленин уже не мог вмешиваться в дела большевистского руководства, в верхах партии готовилась важная партийная дискуссия, своим острием направленная против Троцкого. Эта дискуссия получила тогда название "литературной". К несчастью для себя, в это время, в одно из октябрьских воскресений, Троцкий со своим другом Мураловым охотился в Заболотье Тверской губернии. Переходя через болото, Троцкий провалился, сильно промок и простудился. Как писал он позже, "простуда осилила… Врачи запретили вставать с постели. Так я пролежал весь остаток осени и зиму. Это значит, что я прохворал дискуссию 1923 года против "троцкизма". Можно предвидеть революцию и войну, но нельзя предвидеть последствия осенней охоты на утку"[8].

Отсутствие Ленина и Троцкого развязало руки Сталину и его временным союзникам. Планомерно осуществлялись шаги, которые ограничивали влияние и авторитет Троцкого. Пока это были незначительные действия, которые затем перерастут в крупномасштабные. В почетный президиум партийных собраний обычно выбирали двоих — Ленина и Троцкого. Теперь внедрялось новое: почетный президиум в составе Политбюро. В отчетах о заседаниях, конференциях, съездах вслед за упоминанием фамилии Ленина обычно всегда шел Троцкий. Теперь на газетных страницах всех (кроме Ленина) выстраивали по алфавиту. В "Правде", "Известиях", "Красной звезде" постепенно исчезало выражение: "Троцкий — вождь Красной Армии". Аппарат ЦК (секретариат Сталина) незаметно заменял сторонников Троцкого другими, более лояльными и надежными для "обруча". В партийной прессе все чаще стало появляться имя Генерального секретаря партии. Исподволь начали пересматриваться политические биографии вождей и их вклад в победу революции. Шел малозаметный, но целенаправленный процесс принижения одного из главных героев революции и гражданской войны. Сталин оказался непревзойденным мастером закулисной интриги.

Троцкий позже вспоминал, что через несколько лет после опалы Зиновьева и Каменева они сами раскрыли ему всю эту "механику". В своей биографии Троцкий писал: "…это был подлинный заговор. Создано было тайное политбюро ("семерка"), в которое входили все члены официального политбюро, кроме меня, плюс Куйбышев, нынешний председатель ВСНХ. Все вопросы предрешались в этом тайном центре, участники которого были связаны круговой порукой. Они обязались не полемизировать друг с другом и в то же время искать поводов для выступлений против меня. В местных организациях были такого же рода центры, связанные с московской "семеркой" строгой дисциплиной. Для сношений существовали особые шифры"[9].

Но самое главное, как позже узнал Лев Давидович, "ответственные работники партии и государства систематически подбирались под одним критерием: против Троцкого… Лишь смерть Ленина полностью развязала руки этой конспирации, позволив ей выйти наружу"[10].

Но вес и авторитет Троцкого были пока еще настолько велики, что членам "обруча" приходилось с этим считаться. Когда Троцкий болел и не мог приезжать на заседания Политбюро, несколько заседаний, по предложению Каменева и с согласия Троцкого, были проведены прямо у него на квартире. Шли жаркие споры о внутрипартийном режиме, о назначениях, о монополии на водочную торговлю, о коминтерновских делах… "Каждый раз после таких заседаний, — вспоминала его жена Наталья Ивановна, — у Л.Д. подскакивала температура, он выходил из кабинета мокрый до костей, раздевался и ложился в постель. Белье и платье приходилось сушить, будто он промок под дождем"[11].

Накал этим заседаниям Политбюро в квартире Троцкого придало письмо, подписанное им 8 октября 1923 года. Оно было адресовано членам ЦК и ЦКК РКП(б). Готовил его Троцкий целую неделю, рассчитывая предостеречь партию от надвигающихся сумерек революции — засилья бюрократизма. Большое, пятнадцатистраничное письмо содержало 18 тезисов по многим вопросам государственной и партийной жизни. "Обруч" сразу же использовал его, чтобы вновь обвинить Троцкого во фракционности и нападках на Центральный Комитет и Политбюро.

Что же написал Троцкий в своем письме, которое до недавнего времени хранилось в закрытом фонде бывшего партийного архива и было недоступно для историков? Что вызвало резкую реакцию Сталина и его временных попутчиков? Что "фракционного" содержалось в документе? Не здесь ли проходила трещина, превратившаяся вскоре в пропасть?

Вплоть до наших дней письмо Троцкого и последующее послание в ЦК, подписанное 46-ю его сторонниками, расцениваются как "новое нападение на партию и ее руководство", предпринятое в связи с болезнью Ленина.

В действительности это выступление было реакцией на экономический кризис в стране летом и осенью 1923 года ("ножницы цен", кризис сбыта). Причинами кризиса, по мнению Троцкого и его единомышленников, послужили также серьезные ошибки хозяйственного и политического руководства, процесс бюрократизации партии.

Троцкий констатирует "крайнее ухудшение внутрипартийной обстановки", видя причины этого в нездоровом внутрипартийном режиме и недовольстве рабочих и крестьян тяжелым экономическим положением вследствие ошибочной политики[12].

Пространное письмо, продиктованное Троцким, сумбурно. Написано оно необычным для него тяжелым языком, содержит многочисленные повторы. Больной Троцкий диктовал письмо, находясь в состоянии возбуждения, растущего раздражения и тревоги. Однако при внимательном чтении документа обнаруживаешь целый ряд принципиальных вопросов, провидчески поднятых вчерашним триумфатором. Чем же было вызвано беспокойство Троцкого?

Член высшего политического руководства партии и страны крайне недоволен работой главного политического органа: "В большей мере, чем до XII съезда, важнейшие хозяйственные вопросы решаются в Политбюро наспех, без действительной подготовки, вне их плановой связи". Этим заявлением Троцкий как бы подчеркивает, что пока Ленин был у дел (на XII съезде, состоявшемся в апреле 1923 г., он уже не присутствовал), стиль работы был другим — более основательным и демократичным. Далее автор записки пишет: "…руководители хозяйственной деятельности характеризуют политику Политбюро в хозяйственных вопросах как политику случайных, бессистемных решений…" И как приговор: "…руководства хозяйством нет, хаос идет сверху"[13]. Троцкий справедливо обвиняет Политбюро в некомпетентности, командирских замашках, спонтанности. Но на этом он не останавливается и делает серьезные упреки в адрес Политбюро в области кадровой политики: "Назначение секретарей губкомов стало теперь правилом. Это создает для секретаря независимое, по существу, положение от местной организации… Секретарь является, в свою очередь, источником дальнейших назначений и смещений — в пределах губернии. Создаваемый сверху вниз секретарский аппарат, все более и более самодовлеющий, стягивает к себе все нити. Участие партийной массы в действительном формировании партийной организации становится все более и более призрачным"[14]. Троцкий с поразительной проницательностью, словно заглядывая на десятилетия вперед, говорит: "Создалась за последние год-полтора специфическая секретарская психология, главной чертой которой является убеждение, что секретарь способен решать все и всякие вопросы, без знакомства с существом дела. Мы наблюдаем сплошь да рядом, как товарищи, которые не проявили никаких организаторских, административных или иных качеств пока стояли во главе советских учреждений, начинают властно решать хозяйственные, военные и иные вопросы, как только попадают на пост секретарей. Такая практика тем вреднее, что она рассеивает и убивает чувство ответственности"[15].

Троцкий с горечью пишет, что "бюрократизация партийного аппарата достигла неслыханного развития применением метода секретарского отбора", что "секретарская иерархия" исключает "откровенный обмен мнениями", а в организациях создается картина "автоматической однородности"[16].

Троцкий исключительно точно предсказал грядущую опасность, истоки которой он определил еще в 1923 году: "бюрократизация партийного аппарата", "секретарская иерархия", "автоматическая однородность", "методы секретарского отбора"… Никто тогда не знал, что слова, которые он продиктовал в октябре 1923 года, окажутся пророческими. "Секретарская бюрократия" скоро превратит партию в орден, государственный спрут, который на долгие годы опутает общество своими цепкими щупальцами. Именно здесь начало сталинского ада, подлинной ночи русской революции.

В своем письме Троцкий, хотя и глухо, выразил протест против непрекращающегося на него давления со стороны "обруча". Он вновь решительно выступил против создания (по решению сентябрьского 1923 г. Пленума ЦК) при Председателе РВС некоего исполнительного органа. Председатель РВС увидел в этом решении стремление ограничить его власть, особенно когда он узнал, что Пленум предложил ввести в РВС И.В.Сталина, К.Е.Ворошилова и некоторых других лиц, к которым он относился, по крайней мере, настороженно[17]. На Пленуме Троцкий бурно протестовал против этого решения. Однако его доводы не возымели действия. Он демонстративно покинул заседание. Его поступок был расценен как "вызов партийному ареопагу". В письме в Политбюро Троцкий расценил решение Пленума как "объявление нового Реввоенсовета", означающее "переход к новой, т. е. агрессивной политике"[18]. Ссылаясь на Куйбышева, Троцкий пишет в письме, что ему известно о ведущейся против него борьбе в высшем руководстве партии.

В заключительной части этого письма содержится однозначный вывод: внутрипартийный "режим не может держаться долго. Он должен быть изменен". Центральный Комитет, по мнению Троцкого, проводит "ложную политику". Троцкий прямо намекает, что его "полуторагодовые усилия" (с момента назначения Сталина Генеральным секретарем в апреле 1922 г.) по изменению положения в партии "не дали никакого результата"[19].

По сути, Троцкий своим резким, но аргументированным письмом бросил первый вызов бюрократическому Центральному Комитету. Оставшись в Политбюро в полном одиночестве, не рассчитывая на поддержку больного Ленина, Троцкий имел мужество предупредить ЦК и Политбюро о грозной опасности, надвигающейся на партию со стороны "секретарского бюрократизма". Но его никто не захотел там по-настоящему услышать, хотя сторонники Троцкого в ЦК были.

Готовя письмо, Троцкий обменивался мнениями по данным вопросам с Иоффе, Сапроновым, Мураловым и другими единомышленниками, которые часто навещали его дома, особенно во время болезни. Отправив письмо в Политбюро, через неделю, 15 октября, Троцкий подготовил аналогичный документ, который теперь уже поддерживали 46 коммунистов.

"Заявление 46-ти" подписали в основном сторонники Троцкого. Среди них отметим прежде всего Е.Преображенского, Л.Серебрякова, А.Розенгольца, В.Антонова-Овсеенко, И.Смирнова, Г.Пятакова, В.Осинского, Н.Муралова, Т.Сапронова, А.Бубнова, А.Воронского, В.Смирнова, А.Минкина, М.Богуславского, С.Васильченко, И.Полюдова. "Троцкистский манифест", как его потом многие именовали на XIII партконференции РКП(б), шел еще дальше письма Троцкого. Его сторонники, развивая идеи своего вдохновителя, категорически заявляли: "…секретарская иерархия, иерархия партии все в большей степени подбирает состав конференций и съездов, которые все в большей степени становятся распорядительными совещаниями этой иерархии… Фракционный режим должен быть устранен — и это должны сделать в первую очередь его насадители, он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии"[20].

В этих документах Троцкий как бы говорил: можно притворяться перед другими, но нельзя притворяться перед собой.

Это было уже слишком. По предложению "тройки" в тот же день, 16 октября, когда в Политбюро поступило "Заявление 46-ти", состоялось экстренное заседание Президиума ЦКК РКП(б). Руководство Контрольной комиссии констатировало, что "разногласия, перечисленные тов. Троцким, в значительной степени искусственны и надуманны", что "выступления, подобные выступлению т. Троцкого", могут стать "гибельными". Президиум фактически отмахнулся от предостережений Троцкого, позаботившись лишь о том, чтобы его письмо не распространялось в партийных организациях[21].

Однако "тройка" посчитала такую реакцию слишком мягкой. По настоянию Сталина и его временных союзников 23–25 октября 1923 года состоялся объединенный Пленум ЦК и ЦКК, на который пригласили специально отобранных рабочих из десяти крупнейших парторганизаций. И в дальнейшем так будет не раз: Советская власть любила говорить от имени рабочего класса. Большинство участников Пленума расценило письмо Троцкого в Политбюро и "Заявление 46-ти" как грубую политическую ошибку, как нападки на ЦК и Политбюро. По предложению Оргбюро и Секретариата ЦК, которые находились уже под решающим влиянием Генерального секретаря, Пленум квалифицировал заявление Троцкого и его сторонников как откровенно "фракционное". Там же было решено не разглашать письмо Троцкого, "Заявление 46-ти" и резолюцию Пленума, принятую по этим документам. Политбюро, видя неизбежность дискуссии, не хотело, чтобы в основу ее легли названные материалы. Поэтому в "Правде" появилась критическая статья Зиновьева, которая и стала сигналом к дискуссии.

Едва заметный в начале 1923 года раскол в Политбюро, которого так боялся Ленин, становился явным, открытым. Вновь были пущены в ход старые обвинения Троцкого в "меньшевизме". Бюро Московского комитета партии нажимало на то, что "разброд в рядах РКП нанесет величайший удар ГКП и немецкому пролетариату, готовящемуся к захвату власти"[22]. Руководство партии не захотело услышать трезвые голоса, предупреждавшие об опасности. Используя антидемократический седьмой пункт резолюции X съезда "О единстве партии", ее фактические руководители в середине января 1924 года, за несколько дней до смерти Ленина, на XIII партконференции квалифицировали позицию Троцкого и его сторонников как "меньшевистскую ревизию большевизма".

Возможность хотя бы относительного излечения партии на раннем этапе болезни была отброшена. На объединенном Пленуме ЦК и ЦКК РКП(б), состоявшемся через две недели после рассмотренного выше письма Троцкого в Политбюро, опять всплыл этот вопрос. Троцкий вновь подготовил к Пленуму пространное письмо, в котором на нескольких страницах отстаивал свои взгляды, изложенные в начале октября[23]. В этом послании Троцкий показывает, как его пытаются противопоставить Ленину, обвинить в недооценке крестьянства, при этом особо отмечает "личные моменты" в нападках на него. "Совершенно непостижимый характер имеет обвинение меня в том, — пишет Троцкий, — что я в последние годы уделял армии недостаточно внимания". Троцкий с обидой говорит, что "намекают" на его чрезмерное занятие вопросами литературы… "Обвиняемый" отвергает обвинения и, как и прежде, настаивает на необходимости "снять внутри партии искусственные перегородки"[24].

В заключительный день работы Пленума Троцкий и Сталин, пожалуй, впервые публично обменялись взаимными обвинениями (хотя и достаточно сдержанными). Но Сталин действовал более наступательно и потребовал "осудить Троцкого". К сожалению, до кончины Ленина выступления на заседаниях пленумов не стенографировались и потому беглые записи, сделанные помощником Сталина Б.Бажановым, не содержат всей аргументации соперников[25]. Пленум "предложил тов. Троцкому принять в дальнейшем более близкое и непосредственное участие в практической работе"[26], то есть, по существу, ему было заявлено, что если бы Предреввоенсовета "занимался делом", ему некогда было бы вставать в оппозицию…

Атмосфера Пленума для Троцкого была крайне неблагоприятной. "Тройка" и ее сторонники инициировали неприязнь к Льву Давидовичу, давая тенденциозные и во многом несправедливые оценки его позиции. Хотя стенограмма Пленума, как я уже отмечал, не велась, сохранилось письмо Крупской к Зиновьеву, ставшее известным лишь недавно. Надежда Константиновна страстно протестовала против попыток "тройки" свалить на Троцкого организацию раскола в партии, против того, чтобы изображать его виновником болезни Ленина. "Я бы крикнула, — писала Крупская, — это ложь, больше всего Владимира Ильича заботил не Троцкий, а национальный вопрос и нравы, воцарившиеся в наших верхах". Ее волновало и возмущало, что в борьбе с Троцким Сталин и его сторонники стали грубо попирать принципы и нормы партийной жизни[27].

Троцкий понял, что его голос не был услышан. "Обруч" сжал его в своих большевистских объятиях, и хотя Лев Давидович находился после XIII партконференции на Черноморском побережье Грузии, эту аппаратную схватку он чувствовал почти осязаемо. Один из зодчих большевистской Системы не понимал, что попытки ее "улучшения" бесплодны, ибо исходные постулаты ленинизма, опирающиеся на монополию одной партии, делают это реформирование невозможным.

К стылым дням января, когда Ленина не стало, многое уже было предрешено. Троцкий оказался в глубокой изоляции. Расхаживая в одиночестве по берегу Черного моря, он мучительно размышлял: что делать? Дальнейшая его жизнь даст ясный ответ на этот извечный вопрос русской интеллигенции — бороться. Бороться. Этот человек не мог, не изменив себе, поступить иначе. Троцкий никогда не пользовался политическим гримом. Он знал, что время его безжалостно стирает.

"Новый курс"

Находясь в изгнании, Троцкий вспоминал, что 1923–1924 годы оказались переломными в его судьбе. Еще при Ленине, писал позже Троцкий, в верхнем слое партии стали проявляться черты кастовости, складывались неписаные нормы, правила поведения в "своем кругу". Пока шла гражданская война, размышлял Троцкий, все жили "по камертону партии". Когда же напряжение смертельной борьбы спало "и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни, в них пробудились, ожили и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников". В правящем слое, отмечал Троцкий, входили в моду "хождение друг к другу в гости, прилежное посещение балета, коллективные выпивки, связанные с перемыванием косточек отсутствующих…"[28]. Троцкий не принимал участия в этой бытовой полумещанской жизни, что лишь ускоряло и без того быстрый процесс полного отторжения революционера от касты "вождей".

Большевистская система была на переломе. Страна стояла перед необходимостью крупных решений. Нэп экономический требовал и нэпа политического. Демократизация экономической жизни должна была повлечь за собой и демократизацию политики, изменение курса партии. Но установившаяся однопартийность уже диктовала свои законы идеологии, культуре, государству, системе в целом. Троцкий вместе с Лениным (или вслед за ним) понял, сколь велика опасность бюрократизации режима, но он никогда не связывал это с монопольным положением партии. В своей статье "Группировки и фракционные образования" он писал: "Мы являемся единственной партией в стране, и в эпоху диктатуры иначе быть не может"[29]. Тонкий, проницательный ум находился во власти самых ошибочных Марксовых догм об определяющей роли партии рабочего класса. Более того, он считал, что оппозиционные взгляды различных групп коммунистов опасны. Он был за единомыслие, но единомыслие, как он думал, как думали в СССР семь десятилетий, "правильное". В своем первом письме к членам ЦК в начале октября 1923 года Троцкий шел дальше и подчеркивал, что "извещение партийной организации о том, что ее рамками пользуются враждебные партии элементы (речь фактически шла о доносах. — Д.В.), является элементарной обязанностью каждого члена партии…"[30]. Эта "элементарность" станет вскоре нормой тоталитарной системы. Троцкий был убежден, что подлинное народовластие может развиваться в условиях монополии на власть одной политической силы. Так думали и другие большевистские лидеры, так думала партия и все мы, подчеркну еще раз, на протяжении долгих десятилетий..

Уже после того, как в октябре 1923 года Троцкого публично окрестили "фракционером", пытавшимся осуществить ревизию большевизма с меньшевистских позиций, он хотел изменить "тягостный внутрипартийный режим"[31]. Каким же образом? Теперь ясно: с помощью борьбы идейной и политической. Выступления на Политбюро, на различных конференциях и собраниях, опора на немногочисленных сторонников могли помочь ему, как полагал Троцкий, повлиять на радикальную коррекцию курса в период нэповских перемен. Но главные свои надежды он связывал с выступлениями в печати. 11 декабря 1923 года "Правда" опубликовала его "Письмо к партийным совещаниям", которое он озаглавил: "Новый курс". В конце декабря того же года он публикует статьи: "Группировки и фракционные образования", "Вопрос о партийных поколениях", "Общественный состав партии" и "Традиция и революционная политика". В самый канун Нового года, 29 декабря, "Правда" опубликовала еще две статьи Троцкого. Затем все эти материалы автор собрал в сборник "Новый курс"[32], который вышел из печати в дни работы XIII партконференции, проходившей 16–18 января 1924 года.

Публикации не были задуманы как выдвижение и обоснование некоего "особого", нового, отличного от ленинского, курса Троцкого, как нам внушали и мы этому верили долгие годы. Дело в том, что 5 декабря 1923 года Политбюро и Президиум ЦКК на своем совместном заседании приняли постановление "О партстроительстве" (в котором признавалось наличие бюрократизма), где низовым организациям предлагалось осуществить ряд мер по демократизации внутрипартийной жизни. Троцкий где-то в глубине души надеялся, что это его победа. Ведь именно после его письма членам ЦК и ЦКК РКП(б) наметились некоторые изменения в структуре партии. Многие партийцы искренне поверили, что возможен поворот к демократии, свободе выражения мнений, гласности в кадровых вопросах, устранению "секретарского" бюрократизма. Троцкий, как человек, увлеченный идеей, не раздумывая, решил помочь этому процессу своими публикациями, подтолкнуть его.

В несколько приемов он продиктовал упомянутые выше статьи. Правя отпечатанный текст, бросил Сермуксу характерную фразу:

— Еще не все потеряно. Партию можно вылечить. Может быть, мое литературное лекарство пойдет на пользу делу…

Какие же мотивы преобладали в "Новом курсе"? Что радикального предложил Троцкий? Появились ли у него новые идеи по сравнению с его октябрьским письмом в ЦК?

Троцкий, вдохновленный резолюцией "О партстроительстве", был убежден, что "новый курс" в том и состоит, что "центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, ныне должен быть передвинут в сторону активности, критической самостоятельности, самоуправления партии как организованного авангарда пролетариата… Партия должна подчинить себе свой аппарат, ни на минуту не переставая быть централизованной организацией"[33]. Как мы видим, Троцкий борется против чрезмерного усиления позиций аппарата в управлении партией, не подвергая сомнению незыблемость демократического централизма как главного принципа партийного строительства. Всевластие аппарата, образно замечает Троцкий, породило в партии ощущение "недомогания". "Убивая самодеятельность, бюрократизм препятствует повышению общего уровня партии", — пишет он.

К тому времени в партии уже сформировались методы управления с помощью команды, распоряжения, директивы. Троцкий, сам приложивший руку к формированию всепроникающего, властного, цепкого аппарата, борется теперь за то, чтобы не он, этот аппарат, контролировал партию, а наоборот. При чтении статей Троцкого из "Нового курса" создается впечатление, что он борется, но не знает, как ликвидировать диктатуру партии. Главную опасность он видит со стороны Сталина и его группы, но четко не представляет себе, как освободить партию от "методов секретарского отбора, особенно генеральным секретариатом"[34]. Троцкий пытается обратиться ко всей партии, но, увы, его не слышат и не понимают. Политическое сознание большинства партийцев на весьма низком уровне. Многие его просто не читали.

Если бы коммунисты читали и тем более поняли смысл "Нового курса" Троцкого, то, вероятно, пришли бы к выводу, что автор пытается ослабить значение и роль секретного седьмого пункта резолюции "О единстве партии", принятой X съездом. Троцкий, как соратник Ленина, не мог выступить открыто против этой резолюции. Он неоднократно подчеркивает, что фракции в партии представляют "величайшее зло", что их нельзя допускать. Но вместе с тем, смысл его рассуждений сводится к фактическому дезавуированию ленинской резолюции о единстве. "Одно лишь запрещение, — пишет Троцкий, — не заключало в себе не только абсолютной, но и вообще сколько-нибудь серьезной гарантии предохранения партии от новых идейных и организационных группировок. Основной гарантией является правильность руководства, своевременное внимание ко всем запросам развития, преломляющимся через партию, гибкость партийного аппарата, не парализующего, а организующего партийную инициативу, не пугающегося голосов критики и не застращивающего признаком фракционности…" Троцкий как бы подкрадывается к главному выводу, который он и делает в своем "Новом курсе". Но этот вывод звучит явно еретически: "Постановление X съезда, запрещающее фракционность, может иметь только вспомогательный характер (курсив мой. — Д.В.), но само по себе оно еще не дает ключа ко всем и всяким внутренним затруднениям"[35].

Сколько раз затем припомнят Троцкому это его высказывание! Не все тогда заметят, что наличие фракционности Троцкий тесно связывает с невозможностью из-за консервативности бюрократического аппарата открыто излагать свои взгляды. Может быть, только сейчас становится ясной историческая правота Троцкого в этом вопросе: общественная организация (а не партийный орден!) не может добиваться демократического единства путем табу. Для единства нужна общая идея и общие интересы, а не карательные меры и политический ошейник. То, что может подходить для закрытых, тоталитарных группировок и организаций, совершенно непригодно для партии, пытающейся осуществить народовластие.

В "Новом курсе" Троцкий постарался развить еще одну идею, с помощью которой он намеревался не только влить свежие силы в большевистское руководство, но и заполучить новых сторонников, которых у него было явно мало. Он обратился к теме соотношения партийных поколений. Сегодня, пишет Троцкий, "суть переживаемых трений и затруднений не в том, что секретари кое-где переборщили и что их нужно слегка осадить, а в том, что партия в целом собирается перейти в более высокий класс"[36]. Этот переход Троцкий связывает с активным включением молодежи — "вернейшего барометра партии", остро реагирующего на бюрократизм, — в революционный процесс.

Обращение лидеров к молодежи — дело не новое. В истории это бывало многократно. Но Троцкий подходит к вопросу диалектически: "Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим, в рамках партийной демократии, может сохранить старую гвардию как революционный фактор"[37]. Троцкий надеялся, что партийная молодежь поймет и поддержит его, особенно когда он говорил о засилье "стариков". Это привело к тому, писал Троцкий, что "партия живет на два этажа… в верхнем — решают, в нижнем — только узнают о решениях". Нельзя "старикам" решать за всю партию, не привлекая молодежь. Партия не может жить только капиталом прошлого. "Нужно, чтобы старшее поколение рассматривало новый курс не как маневр, не как дипломатический прием, не как временную уступку, а как новый этап в политическом развитии партии". Троцкий в "Новом курсе" до конца верен себе: о чем бы он ни говорил, в конечном счете все у него сводится к необходимости усиления борьбы с бюрократией, "секретарским единовластием". Собственно говоря, его сборник — это отчаянный призыв к партии увидеть быстро растущего бюрократического монстра в центре и на местах. Он как бы чувствовал, что в движение пришли жернова бюрократии… Но, увы! Сторонников ему эти выступления не прибавили.

Троцкий понимал, как много зависит от его попытки добиться поддержки партии в вопросе о "новом курсе". Он пишет еще одну статью — "Традиция и революционная политика". Замысел его ясен: опереться на Ленина, которого Троцкий называет гением, показывая его исключительную роль в русской революции.

Автор статьи, воздавая должное лидеру большевиков, дает ряд оценок совсем не тривиального характера. "Ленинизм, — пишет Троцкий, — состоит в мужественной свободе от консервативной оглядки назад, от связанности прецедентами, формальными справками и цитатами". Выступая против упрощенного толкования работ признанного вождя, Троцкий убежденно говорит: "Нельзя Ленина раскроить ножницами на цитаты (что мы и делали многие годы! — Д.В.), пригодные на все случаи жизни, ибо для Ленина формула никогда не стоит над действительностью, а всего лишь орудие для овладения действительностью…" Взяв Ленина в союзники для борьбы за "новый курс" партии, Троцкий выкладывает на стол аргументы: "Я шел к Ленину с боями, но я пришел к нему полностью и целиком. Кроме своих действий на службе партии, я никому никаких дополнительных гарантий дать не могу". Опираясь на свои умозаключения о роли Ленина в партийном новаторстве, Троцкий завершает статью глубокомысленным утверждением: "Пусть никто не смеет отождествлять бюрократизм с большевизмом…"[38] То было явным выпадом против Сталина.

Но, как мы узнаем позже, Сталин в борьбе за монополию на Ленина преуспел неизмеримо больше. Очень скоро он будет ходить в тоге основного "защитника" ленинизма и главного его толкователя. Троцкий не смог (или не успел) воспользоваться этим приемом, сделавшим Сталина практически неуязвимым. Попытка Троцкого опереться на Ленина в борьбе за утверждение курса на демократическое обновление партии не увенчалась успехом. Все, кто рьяно выступал против Троцкого, ссылались на ленинскую резолюцию о единстве, принятую X съездом партии. Это было началом его поражения. В новом партийном хоре, которым дирижировал теперь Сталин, голос Троцкого слышался все слабее.

Когда готовилась XIII партконференция, Троцкий еще надеялся, что его линия на реализацию декабрьского постановления Политбюро о демократическом обновлении партии будет иметь шансы. Он готовил проект резолюции о внутрипартийной демократии и изложил несколько впечатляющих идей. Текст с личной правкой Троцкого, написанный 14 января 1924 года, весьма красноречив: "…было бы в высшей степени опасно недооценивать консервативное сопротивление тех бюрократических тенденций, которые вызвали к жизни резолюцию Политбюро о необходимости нового курса… Все прошлое нашей партии свидетельствует о том, что внутрипартийная интрига, в том числе и критика политики ЦК, вполне совместимы с действительным единодушием и твердой дисциплиной… Партия должна предупредить опасность бюрократизма, обеспечивая режим самодеятельности партийных масс…"[39]

Но, увы! Заслушав доклад Сталина, партконференция в полном соответствии с его выступлением приняла резолюцию, "заклеймившую" позицию Троцкого и его сторонников как "явно выраженный мелкобуржуазный уклон" и "прямой отход от большевизма". Попытка Троцкого содействовать подлинно "новому курсу" партии, свободному от власти бюрократического аппарата, потерпела полный крах.

Нельзя не отметить, что на деле никакого "нового курса" на внутрипартийную демократию, борьбу с бюрократизмом осуществлено не было, хотя такой курс и отвечал настроениям масс. Троцкий воспринял резолюцию Политбюро и Президиума ЦКК от 5 декабря 1923 года как поворот к "новому курсу", а в действительности руководящая партийная верхушка и не собиралась проводить ее в жизнь. Изначально партия была создана Лениным именно такой: замкнутой, иерархической, жесткой, бюрократической. Разговоры о "курсе на демократизацию партии" можно оценить как тактический прием в борьбе с Троцким.

На время Троцкий сник. Днями он не выходил из дому, сказываясь больным. Ездил лечиться, несколько раз с Мураловым выезжал на охоту. Писал письма, приводил в порядок свой огромный архив. Он сейчас больше походил на профессора провинциального университета, готовящегося засесть за написание новой книги. Разбирал обильную почту. Вот, например, письмо ответственного редактора военно-политического журнала "Военный вестник" Д.Петровского. В письме сообщается о лекциях М.Тухачевского под названием "Поход за Вислу", в которых тот заявлял, что из-за нашего военного поражения было разорвано связующее звено между Октябрьской революцией и западноевропейской. Соглашаясь с выводом Тухачевского, Троцкий подчеркнул фразу: "Кампанию 1920 года проиграла не политика, а стратегия"[40]. Но это теперь уже в прошлом, как и неиспользованный революционный шанс Германии. Троцкий, отказавшийся поехать помочь Брандлеру в Гамбург, тем не менее считал, что при лучшей организации восстание могло бы победить… А в будущем только "победа над фашизмом проложит дорогу диктатуре пролетариата…"[41]. Троцкий перебирал бумаги. Вместе с Сермуксом и Познанским они отбирали в личном архиве Предреввоенсовета речи, статьи, тезисы выступлений: предстояло готовить очередные тома собрания сочинений Троцкого.

Вот целая пачка документов, которые Лев Давидович хотел использовать для брошюры об инвалидах и ветеранах гражданской войны. Троцкий не забыл, как он с женой пытался создать некую организацию для заботы, как тогда говорили, об "увечных воинах", но бедность страны и быстро цементирующая все бюрократия глушили дело. В конце 1922 года он подготовил записку в Оргбюро ЦК, где говорилось, что "с расформированием Собеса вопрос о военных инвалидах, т. е. в первую голову об инвалидах гражданской войны, окончательно повисает в воздухе… Нет лица, которое бы сосредоточило в своих руках всю соответственную работу. Вследствие перевода тов. Бурдукова на Украину, а Председатель Всерокомпома (Всероссийский комитет помощи. — Д.В.) Н.И.Троцкая в отпуску по болезни, Собес расформирован. Это грозит полным параличом всего дела"[42].

Он помнил, каким образом внимание руководства РКП было привлечено к этой проблеме. На параде в честь Красной Армии группа инвалидов разместилась недалеко от трибуны и занималась вымогательством. Троцкий, обескураженный и обозленный такой формой напоминания о себе, написал командующему МВО Н.И.Муралову, которого хотел в будущем назначить "помощником для особо важных поручений Председателя РВС Республики" (тот и был назначен в феврале 1925 г., но трудился уже под началом Фрунзе): "…следует объявить под личную расписку всем инвалидам, что если они будут обращаться не обычным путем, а нарушая необходимый порядок во время парадов, народных собраний и пр. и пр., то виновные в этом будут высылаться из Москвы в один из провинциальных городов…"[43].

В последующем Троцкий привлек Всерокомпом, Политуправление РККА и другие органы к делу организации заботы об инвалидах, предлагая решать этот вопрос в плоскости "материальной помощи и социальной педагогики", то есть привлекая "увечных воинов" к посильному труду[44].

Боже, чем ему в жизни не приходилось заниматься! Спад популярности и политической активности совпадает с периодом переосмысления былого, ушедшего, когда крепнет намерение отдавать больше времени литературному труду.

Казалось, Троцкий смирился с явным ослаблением своего влияния и не обострял отношений с партийной верхушкой. Довольно пассивно исполняя обязанности члена Политбюро и наркомвоенмора, Троцкий с головой ушел в подготовку собрания своих сочинений. Еще до окончания гражданской войны, с согласия Ленина, было принято решение ЦК о многотомном выпуске книг, статей, памфлетов Троцкого. С участием своих помощников Троцкий готовил к публикации тома написанного и сказанного им в разное время, в разных странах, по разному поводу. Для историка это многотомье представляет немалый интерес. Но, как это часто бывает, в сочинения Троцкого попало много второстепенного, слабого, случайного.

Один из очередных томов он посвятил Октябрьской революции. В 1924 году, находясь в Кисловодске "на водах", Троцкий много писал. Просматривая почту, с негодованием отмечал, что в партийной печати все чаще вспоминали его меньшевистское прошлое. Однажды, вернувшись с Натальей Ивановной с очередной прогулки, он засел за написание предисловия к тому об Октябрьской революции, которое еще раньше решил опубликовать и как самостоятельную статью. В ней он намеревался дать ответ своим многочисленным критикам и сказать, "как все было". Писал Троцкий очень быстро: за три дня брошюра почти в шестьдесят страниц была готова. По сути, Лев Давидович напоминал в ней о своей роли в Октябрьской революции. Хотя после нее прошло всего семь лет, в партии, сильно разбухшей за это время, осталось не так уж много действительных участников самого Октябрьского переворота.

Очерк Троцкого "Уроки Октября" приковал к себе внимание всей партии. Автор высоко отозвался о роли Ленина в революции, развенчал Зиновьева и Каменева, прямо сказал о незначительности Сталина. В "Уроках" цитируется письмо Каменева: "Не только я и тов. Зиновьев, но и ряд товарищей-практиков находят, что взять на себя инициативу вооруженного восстания в настоящий момент, при данном соотношении сил, независимо и за несколько дней до съезда Советов, было бы недопустимым, гибельным для пролетариата и революции шагом!"[45] Кто знает, может, это выступление против восстания было не только мужественным шагом, но и глубоко верным? Троцкий однозначно говорит, и говорит справедливо, что нужно изучать историю Октябрьской революции. "Было бы недопустимым, — отмечает он, — вычеркивать из истории партии величайшую главу только потому, что не все члены партии шли в ногу с революцией пролетариата. Партия может и должна знать все свое прошлое, чтобы правильно расценить его и всему отвести надлежащее место"[46]. Но и Троцкий не сказал главного. Власть нетрудно было взять, потому что тогда никто не хотел ее защищать. Это затем мы все стали говорить о "гениальном плане" и "стратегии" Ленина… Своим очерком Троцкий для многих осветил картину Октября. Этим он пытался не только восстановить историческую истину, но и защитить собственное имя, которое продолжали склонять, без конца напоминая дооктябрьские грехи. Скажу, однако, что поскольку он был едва ли не главным героем переворота, картина была написана в романтических тонах: мудрые вожди, проницательные планы, подъем революционного народа и т. д. На самом деле все было гораздо прозаичней. На другой день после восстания большинство жителей Петрограда вообще не знали, что власть сменилась и перешла в руки большевиков.

Ответный удар последовал незамедлительно. В бой пошла вся "тяжелая артиллерия". Каменев выступил с большой разносной статьей "Ленинизм или троцкизм?". Сталин к статье Каменева добавил "Факты об октябрьском восстании". Журнал "Большевик" в ответе редакции "По поводу статьи тов. Троцкого" припомнил ему все: и что было, и чего не было, не останавливаясь ни перед какими выдумками. Стиль редакционной статьи, как и множества других, характеризуется желанием побольнее уколоть бывшего триумфатора, не заботясь об объективности. "Тов. Троцкий, — говорится в этой статье, — скользит по поверхности, хотя и весьма виртуозно, красиво, даже великолепно, как искусный конькобежец по льду. Только беда в том, что все это одни узоры, далекие от практического существа"[47].

Пока Троцкий ожидал ответа, на Политбюро наметили целую программу дискредитации вождя, взявшегося за исторические изыски. По указанию Секретариата ЦК во всех парторганизациях началась критическая проработка "Уроков Октября". Почти все высшие руководители были обязаны публично осудить Троцкого. За короткое время в печати появились десятки статей. Вал критики нарастал. От спокойного анализа, который вначале еще встречался, дело постепенно доходило до сочинения инсинуаций, наклеивания на Троцкого многочисленных ярлыков, чуть ли не в бранной форме. Публичные устные и письменные "ответы" Троцкому, с которыми выступали Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Сокольников, Крупская, Молотов, Бубнов, Андреев, Квиринг, Куусинен, Коларов и некоторые другие, были помещены в специальном большом сборнике "За ленинизм". Было немало статей, авторы которых утверждали диаметрально противоположное тому, что они писали и говорили до 1924 года, когда Троцкий был в силе.

Вначале он нервно читал, сидя на веранде, ежедневные большие порции поношений, которыми была полна печать, но затем бросил это занятие: болело сердце, появились сильные головные боли, было скверно на душе. Троцкий не ожидал такого мощного, организованного натиска. Наталья Ивановна успокаивала, как могла, тянула на прогулки, читала письма сыновей, пыталась разговорами увести от мрачных мыслей. Позже она вспоминала: "Приступ болезни Л.Д. совпадает с чудовищной травлей против него, которая переживалась нами, как жесточайшая болезнь. Страницы "Правды" казались огромными, бесконечными, каждая строчка газеты, каждая буква ее лгала. Л.Д. молчал. Но чего стоило ему это молчание! Друзья навещали его в продолжение дня, а иногда и ночи… Он сильно похудел и побледнел. В семье нашей мы избегали разговоров на тему о травле, но ни о чем другом тоже не могли говорить"[48].

Пресса пыталась убедить читателей: если политик "замазан" меньшевизмом, то его не отмоешь. Все уже давно забыли, что меньшевики — это либеральное крыло русской социал-демократии, пытавшееся путем реформ изменить облик России, приобщить ее к достижениям мировой цивилизации, и прежде всего — демократии. Никто еще, конечно, не мог знать, что в вердикте истории меньшевики будут выглядеть гораздо достойнее, чем их жестокие оппоненты. Слово "меньшевик" тогда еще не означало "шпион", но "лазутчик" — это точно… Сермукс стал давать почту Троцкому выборочно, а сам делал вырезки из газет с "отповедями" отступнику, пополняя ими архив революционера. Вырезки сохранились в фонде документов Л.Д.Троцкого. Вот лишь несколько из них: