Сэр Майкл и сэр Джордж

Джон Бойнтон Пристли

Сэр Майкл и сэр Джордж

1

Сэр Джордж ненадолго задержал взгляд на высоких окнах, выходивших на Рассел-сквер. Там в сверканье дождя апрельский день. Надеясь, что его американский гость не заметит, с какой неохотой с ним разговаривают, — сэр Джордж верил в учтивость и до сих пор стойко сражался под ее изрешеченным в боях бархатным стягом, — он сказал:

— Простите, мистер Бэкон. Как вы сказали?

Мистер Фрэнклин Бэкон был послан в Европу как стипендиат Общества имени Линкольна Эпплбаума — писать исследование о государственном содействии развитию искусства. Это был высокий, ширококостный юноша, очень нескладный и с лицом, настолько ничего не выражавшим, что казалось, его только что выпустили с фабрики и едва успели распаковать. Голос у него походил на отдаленный вой пароходной сирены, и слушать его было очень трудно.

— Я говорил, сэр Джордж, что никак не пойму толком разницу между вашим Департаментом информации и искусства…

— Мы называем его Дискус, мистер Бэкон. Так короче.

— Ясно. Так вот, я все еще как следует не пойму разницу между вашим Дискусом и Комитетом содействия искусству.

— Так называемым Комси, мистер Бэкон.

— Да, сэр, мне уже говорили. Так вот, сэр, повторяю…

Но сэр Джордж ловко перебил вой сирены:

— Кстати, вы уже видели моего коллегу из Комси — сэра Майкла Стратеррика?

— Нет, сэр. Мне не удалось связаться с сэром Майклом.

Ответ расстроил сэра Джорджа по двум вполне веским причинам: во-первых, он понял, что к директору Комси обратились до него, то есть выказали Майклу предпочтение. Во-вторых, стало ясно, что хитрый Стратеррик знает, как увиливать от таких скучнейших посетителей. А может быть, его штат умел охранять свое начальство, чего сэр Джордж при всем желании про своих подчиненных сказать не мог — бросили же они его на съедение этому Бэкону. Надо будет им внушить со всей суровостью: генеральный секретарь надеется, что все примут к сведению…

— Позвольте объяснить вам разницу между Комси и Дискусом. Их деятельность не совсем совпадает. Мы в Дискусе несем ответственность за весьма серьезную информацию, чем в Комси не занимаются. С другой стороны, надо откровенно признать, что в некоторых частных случаях, касающихся распределения дотаций… м-ммм… хозяином является Комси, а не мы. Но в отношении руководства искусством — а я знаю, что вы изучаете именно этот аспект, — обе организации несут одинаковые функции.

— Это как же? — Брови мистера Бэкона взмыли почти до коротко подстриженных волос.

— Вы хотите сказать, что нам вовсе не надобны две отдельные организации? И вы совершенно правы, мистер Бэкон. Все, что Комси делает для развития искусства, гораздо лучше можем сделать мы в нашем Дискусе — не стану объяснять вам почему, но для этого есть основания. Да, положение явно нелепое, это верно. Но так уж случилось, впрочем, это длинная история, не буду вас затруднять. И все же…

Сэр Джордж остановился, слегка понизил голос и склонил голову. В подобных случаях он ничего не мог выразить мимикой — лицо у него было широкое, все еще внушительное, даже красивое, но оно уже обмякло, оплыло, будто лик одного из самых благородных римских императоров наспех вылепили из какой-то мягкой розоватой массы. На этом лице могло изобразиться удивление, непонимание, возмущение, добродушие и умеренный энтузиазм, но оно никоим образом не могло принять таинственное выражение. Эту функцию брал на себя голос, и сейчас этот голос почти что чревовещал:

— Строго между нами, мистер Бэкон, все началось в те времена, примерно года два-три назад, когда лорд-президент и министр просвещения друг с другом не разговаривали. И когда министр просвещения организовал Дискус, лорд-президент — не теперешний, а его предшественник — настоял на создании Комси, организации уже и тогда ненужной, а теперь до нелепости бесполезной. Разговоров об этом было немало — по нашему адресу до сих пор острят все кому не лень, — но раньше или позже одной из организаций придется поглотить другую. Говорят, что самому премьеру доставляет удовольствие противиться любой попытке решить вопрос в пользу одного из нас. Вот как обстоит дело, мистер Бэкон.

Последние слова сэр Джордж произнес внушительным ласковым голосом, словно желая проявить необычайную широту души.

— А как вы, сэр Джордж, определите вашу личную ответственность, ваши обязанности, сэр? — Мистер Бэкон вынул блокнот, так и сверкавший новизной и, наверно, полученный в подарок от Общества имени Линкольна Эпплбаума. — Я не о личных обязанностях, а о тех, которые касаются вашей работы.

Сэр Джордж энергично закивал головой, словно мистер Бэкон попал в мишень стрелкового тира и привел ее в движение.

— Рад, что вы об этом спрашиваете. Весьма рад. И вот что я сделаю, мистер Бэкон. Сейчас я передам вас в руки мисс Уолсингем — она ведает у нас информацией. Знает все досконально. Спрашивайте у нее что вам угодно.

Насупившись, он поднял трубку внутреннего телефона.

— Говорит генеральный секретарь. Попросите мисс Уолсингем ко мне в кабинет.

Мистер Бэкон торопливо перелистал страницы блокнота, как дирижер, которому не угнаться за оркестром.

— Я читал статью в нашем журнале «Тайм»: они пишут, будто Комси, с точки зрения чисто современного искусства, куда более передовая организация, чем ваш Дискус.

От слов сэра Джорджа повеяло высокогорным холодом.

— Не представляю, что именно ваш… ммм-ммм… «Тайм» подразумевает под «чисто современным» искусством. У нас тут свои критерии. Разумеется, мы ни в коем случае не поощряем всяких шарлатанов, фокусников. Но лучше поговорите с мисс Уолсингем. Она отлично разбирается во всяких штуках.

— Каких штуках? — Мистер Бэкон явно растерялся, и сэр Джордж в который раз подумал, как трудно найти настоящее взаимопонимание со многими американцами именно потому, что говорят они на том же языке, но вкладывают в слова совсем другой смысл. Бормоча какую-то ерунду насчет того, что именно сумеет объяснить мисс Уолсингем, он напряженно прислушивался, не идет ли она. — A-а, прекрасно! Вот и она! — сказал он наконец.

Далеко не всегда сэр Джордж приветствовал Джун Уолсингем с таким энтузиазмом. И не то чтобы он ее недолюбливал. Да и свою работу по связи и информации она выполняла превосходно. Но он никак не мог понять ее. Красивая, белокурая, она казалась ослепительной, крупнее натуральной величины, будто только что сошла с огромной афиши или с подмостков старинной оперетты. Вокруг нее, как атмосфера вокруг планеты, всегда носился какой-то особый дух, чуждый всем установкам и принципам Дискуса, — какой-то налет вызывающей женственности, отпечаток среды, где круглые сутки подают джин с лимонадом, едят черную икру и беспошлинную семгу, пьют и распутничают в роскошных отелях и вылетают на частных самолетах с горнолыжных станций, чтобы поспеть на премьеру фильма. Но если отбросить фантазии ради фактов, то на самом деле она была одной из самых добросовестных, преданных и честных служащих Дискуса и получала скромнейшее жалованье и мизерные суммы на представительство, которые проверялись строже, чем любой рецепт врача в аптеке. Разумеется, она никогда раньше не служила на государственной службе, не то что сэр Джордж, прослуживший уже тридцать лет: в Дискус она пришла из какого-то безвестного женского журнальчика, где в испещренных восклицательными знаками статейках писала о дешевых распродажах дамских сумочек и о туристских поездках в Испанию. Но сэр Джордж, объясняя гостю, зачем он ее вызвал, сам понял, что он, в сущности, ничего толком о ней не знает.

И вот она засверкала и заискрилась перед ним, озарила, как прожектором, мистера Бэкона, а он, тоже похожий на портрет больше чем в натуральную величину, хотя и не совсем доделанный, стоял, ухмыляясь, рядом с ней, и оба словно только и ждали знака, чтобы начать опереточный вальс-дуэт. Сразу завязался разговор, и они вышли вместе, очень довольные друг другом. Сэр Джордж с облегчением вздохнул. Он не любил американцев. Он не любил молодых людей, пишущих исследования. Он не любил вопросов. И он был чертовски счастлив, что избавился от этого самого Бэкона. Больше это повторяться не должно. И он позвонил своей секретарше Джоан Дрейтон.

— Не знаю, как этот Бэкон, этот американец, сюда ворвался… — начал он.

— Очень трудно было, сэр Джордж. Я отлично все понимаю.

— Хорошо, оставим… — Он подал ей подписанные письма. — Но пусть это будет в последний раз, Джоан. Не приму его — ни под каким видом. Кстати, наш друг, сэр Майкл, очень ловко от него увернулся. Похоже на него. Теперь этим господином занимается мисс Уолсингем.

— Видала, видала. — Глаза миссис Дрейтон, лучшее ее украшение — темно-карие в грусти и унынии, но с золотистыми искорками в веселье, — радостно заблестели.

— Знаете, я подумал, мисс Уолсингем так хорошо работает, ну и принимал ее как должное, но ведь, собственно говоря, я о ней ничего не знаю.

— Как, сэр Джордж, неужто вы не знаете, что она…

Но сэр Джордж отлично все знал. По ее голосу, по блеску глаз он догадался, что сейчас ему предстоит выслушать целую сагу о весьма интимных делах, и торопливо отмахнулся. Чуть ли не у всего штата Дискуса была чрезвычайно сложная и по большей части довольно унылая личная жизнь. Джоан Дрейтон и сама, овдовев, влюбилась по глупости в какого-то актера — Уолли, как его там дальше, — у него была жена, двое детей, и бросить он их не мог, а жить с ними постоянно не хотел. Весь Дискус знал, когда Уолли жил у Джоан и когда он возвращался в семью. Жил он у Джоан обычно, когда оставался без работы, и тогда, от раннего вставания, от хозяйственных забот, от поздних вечеров и полуночных бдений за бутылкой джина с приятелями Уолли (вход к нему домой им был заказан), от стряпни, стирки, штопки, от бессонного ожидания любовных ласк и вечной, хотя и знакомой угрозы, что в Уолли проснется совесть («Я вас обеих недостоин!»), от драматических сцен, где Уолли, как бездарный актер, всегда переигрывал, — от всего этого Джоан, темноглазая и темноволосая красавица, худела и дурнела. Но как только он от нее уходил («Нет, девочка, ничего не выйдет, мне платят всего тридцать шиллингов в неделю, и единственный выход — вернуться к Дороти, к ребятам») — у нее становился совсем несчастный вид, а глаза теряли блеск, пока Уолли снова не начинал звонить ей по телефону. Сэру Джорджу такая жизнь казалась ужасающей, и он не мог понять, как такая женщина, как Джоан Дрейтон, умная и толковая, настолько поддавалась своим женским чувствам, что жила в этом вечном метании. Да и Уолли, с которым она его как-то познакомила, никак не заслуживал такого отношения — до того он был невзрачный, потрепанный, а в обществе просто неприемлемый.

Но до чего эти женщины странный, испорченный и непонятный народ: когда сэр Джордж рассказал жене про эту бесконечную нелепую волынку, Элисон и не подумала возмутиться вместе с ним и только сказала, нахмурясь: «Что ж, может быть, ей именно это и нужно. Во всяком случае, тут хоть что-то есть».

Замечание явно нелепое.

Но, оборвав неначатую сагу о Джун Уолсингем и не желая обидеть и разочаровать Джоан Дрейтон — а она, должно быть, из-за Уолли, обижалась по любому пустяку, — сэр Джордж улыбнулся ей и сказал:

— Да, да, все это очень сложные, очень личные дела, и лучше мне о них не знать.

— Но, сэр Джордж, вы же сами сказали…

— Да, да, да, сказал, что почти ничего не знаю о мисс Уолсингем. Так вот я предпочитаю и впредь ничего не знать. Так будет лучше, куда лучше. Странное дело — не знаю, Джоан, думали ли вы об этом, — вот существует Комси, организация более чем сомнительная, и директором там человек далеко не респектабельный — работал в каких-то музеях, на каких-то несолидных должностях, — и все же у него в штате есть несколько глубоко порядочных, надежных людей, например, Джим Марлоу, Дадли Чепмен, Эдгар Хоукинс, все отличные здравомыслящие люди. И существуем мы, государственное учреждение, нас содержит казна, и мы не клянчим дотации и пособия у всяких обществ и частных лиц, и хотя работают тут неплохо и не мне жаловаться на мой штат, но факт остается фактом: именно у нас, а не в Комси нашли прибежище всякие неустойчивые люди, которых многие директора не знали, куда девать. Ума не приложу — случайность ли это, а если нет, то почему так вышло?

— Не знаю, сэр Джордж.

— Нет, нет вы и не можете знать. Вопрос чисто риторический.

— Да, кстати, вы мне напомнили. — Миссис Дрейтон внезапно просияла. — Я все собиралась вам сказать, но вы были заняты этим американцем. Тимми вернулся!

— Тимми вернулся? Я вас не понимаю, Джоан. — Расплывшаяся физиономия сэра Джорджа изобразила полное непонимание, и это ему неплохо удалось, хотя вообще мимика у него была небогатая.

— Я про Тима Кемпа, — внушительно, хотя и по-прежнему весело, с сияющей улыбкой повторила миссис Дрейтон. — Он вернулся к нам.

— Кемп? Боже правый! Неужели?

— Да, конечно. Он заходил ко мне, хотел видеть вас. Мы с ним поболтали. — Она улыбнулась при этом воспоминании. — Он такой милый, этот Тимми.

— Никак не пойму, что вы, женщины, подразумеваете под словом «милый». Да, пожалуй, вы и сами не понимаете. Надеюсь, что все остальные тут, у нас, отнюдь не считают его «милым».

— Как это не считают? Его тут обожают все.

Сэр Джордж был несколько ограничен в средствах выражения гнева и возмущения. Он только сжал губы так, что весь рот провалился, и с шумом начал вдыхать и выдыхать воздух через нос, словно застоявшийся паровоз.

— Зато я его не обожаю. Думал — больше никогда его не увижу. Нет, черт подери, это чудовищно. Поймите, что происходит. Там, в Министерстве просвещения, не знают, куда его девать, все-таки он там столько лет заведовал отделом, и если бы не запил, если б не свихнулся, давно был бы заместителем министра, и вот, понимаете, они не знали, что с ним делать, и перевели его ко мне. Несколько месяцев я пускал в ход все связи и наконец добился, чтобы его перевели в Комси. Потом Стратеррик добился, чтобы этого Кемпа снова взяли в министерство, не знаю уж, как ему удался этот фокус. Они пытались опять сунуть его ко мне, но тут я встал на дыбы. Слышал я, что ему дали отпуск по болезни.

— Да, он мне рассказывал. Он был в Ирландии.

— И вот он опять тут? Возмутительно! — Сэр Джордж вдруг принял официальный тон, как полагается главе учреждения: — Немедленно вызовите ко мне мистера Кемпа.

После ухода миссис Дрейтон сэр Джордж мрачно и с недоверием прочел длинное письмо с требованием к Дискусу субсидировать турне труппы с репертуаром религиозных пьес в стихах по шахтерским городкам Йоркшира и Дарема. Сэр Джордж сделал пометку — с пристрастием допросить Хьюго Хейвуда, заведующего драматической секцией, как это он счел возможным поддержать такую просьбу. Одно дело — верить, как верил Хьюго, что только поэзия может спасти театр, и совершенно другое — вообразить, что шахтеры Дарема и Йоркшира жаждут насладиться религиозными пьесами в стихах, в которых лицедействуют две полупомешанные актрисы лет под семьдесят и шесть юнцов-полулюбителей. Бывали моменты, когда сэр Джордж, несмотря на весь свой оптимизм, разумные, передовые взгляды и веру в постепенный, но прочный прогресс, начинал ощущать, что мир становится недоступным его пониманию. Такой момент наступил и сейчас. И появление Тима Кемпа никак не помогло восстановить ощущение порядка и здравого смысла.

Тим был невысокий плотный человек, лет за пятьдесят, с огромными, круглыми, совершенно детскими глазами цвета небесной синевы и с редковатыми, но пушистыми седыми волосами, какие почему-то бывают у многих чудаков. Костюм на нем был сравнительно чистый, но ужасающе потрепанный, и он походил скорее на разъезжего торговца какими-то сомнительными целебными травами, чем на государственного служащего в должности главы отдела. Ничего «милого и очаровательного» сэр Джордж в нем не находил. После отпуска, проведенного в Ирландии, он только стал еще меньше ростом, потрепаннее и чудаковатее — в нем даже появилось что-то от лесного гнома.

— Должен вам сказать, мистер Кемп, — не выдержал сэр Джордж, — что мне все это кажется весьма странным.

Кемп уже сел и раскурил короткую трубку — она очень булькала и воняла. Пропустив реплику сэра Джорджа мимо ушей и, как всегда, выговаривая слова очень медленно и с той отчетливостью, от которой его суждения казались еще более возмутительными, он начал:

— Знаю, надо было явиться к вам с самого утра. Но в доме по соседству со мной действительно оказался бордель, и нынче утром, как ни странно, полиция устроила там облаву. Началась суматоха, чуть ли не паника, и мы, как добрые соседи, разумеется, приняли участие. Не знаю, знакомы ли вам эти места около Холленд-парка.

— Нет, мистер Кемп, и давайте не будем обсуждать эти вопросы. Интересует меня одно — как вы оказались здесь?

— Разве из министерства вам не писали? Джордж Данн должен был вам сообщить. Нет? Очень жаль. Но он непременно вам напишет. Уверяю вас, все в порядке.

— А вы твердо уверены, что вас не назначили обратно в Комси? — Сэр Джордж посмотрел на него с надеждой.

— Конечно, уверен. Правда, о такой возможности говорилось, но я разъяснил, что предпочитаю вернуться в Дискус. Тут с вами всеми куда приятнее работать. Быть может, это вас удивит, но я недолюбливаю Стратеррика: шарлатан-шотландец, циник и пройдоха, как все кельты.

Это мнение так совпало с мнением самого сэра Джорджа, что его суровость смягчилась.

— Хорошо, я сам проверю, почему вас сюда перевели, поговорю с Данном. Не хочу сказать, что для вас, Кемп, тут места не найдется, но…

— Скажите, а кто еще перешел сюда из Комси?

— Насколько мне известно, никто.

Кемп вынул трубку изо рта и улыбнулся. Уголки его рта поползли вверх и в стороны.

— Я могу оказаться очень полезным.

Сэр Джордж сразу понял, о чем он, но чувствовал, что вступать в мелкий заговор с Кемпом ниже его достоинства.

— Но… мм-мм… послушайте, Кемп, мне надо знать, вы пьете… мм-мм… по-прежнему?

— Пью. Но только джин. Редко другое. Пью, но не напиваюсь, так что не беспокойтесь, дорогой мой генеральный секретарь. Правда, меня можно было бы обвинить — и то, на мой взгляд, несправедливо — в некоторой безответственности, ну, скажем, вдруг начинаю смеяться на собраниях.

Сэр Джордж нахмурился.

— Но это из-за джина?

— Конечно, тут и джин действует. Но разве, даже с точки зрения Дискуса, нельзя найти в этом хорошую сторону? Разве не ценно, и для такого учреждения в особенности, когда человек непредвзято выражает свое мнение, особенно если этот человек неглуп, чуток, но нуждается в порции джина для подкрепления? Разве плохо иногда обращаться за поддержкой к здравому смыслу такого любителя джина? Даже если вы считаете, что нельзя пить так много, как пью я — грешен! грешен! — то вспомните шекспировского мудреца, венского герцога.

Тут Кемп наклонился вперед, расширив глаза так, что они вспыхнули синим пламенем.

— «Пусть дьявола почтят на огненном престоле!» У меня всегда волосы становятся дыбом от этих строк в «Мере за меру». Но их, конечно, надо истолковывать в том смысле, что…

— Только не сегодня, — ворчливо перебил его сэр Джордж. — Сейчас мне не до трактовки «Меры за меру», Кемп. Основной вопрос вот в чем: раз вы уже тут, что нам с вами делать?

Кемп посмотрел на него с упреком. Синева глаз поблекла.

— По-вашему, нехорошо вышло? Нет, тут вы ошибаетесь. Я человек с интуицией, чего в вас, как мне кажется, нет, и я смогу быть вам очень и очень полезным.

— Что ж, будем надеяться, — сказал сэр Джордж, досадуя, что ему самому стало неловко за себя. — А Нейл Джонсон знает, что вы вернулись? Знает? Отлично. Я поговорю и с ним, и с другими главами отделов. Ну, пожалуй, это все.

Однако минут через двадцать, когда испарились все следы посещения Кемпа — и запах скверного табака, и сладковатый запах джина, и пагубное для здравомыслящего человека обаяние, исходившее от всего его существа, — сэр Джордж снова усомнился.

— Ничего не понимаю, — сказал он миссис Дрейтон. — Если министерство хотело от него избавиться — и это мне вполне понятно, — почему же его не отправили обратно в Комси, где он был перед уходом в министерство?

— Но он предпочитает служить в Дискусе. — Голос ее звучал ласково, очарование Кемпа все еще действовало. — Он мне сам сказал.

— Да, он и мне сказал. Мало ли что он говорит. Безответственный человек. Нет, мне это и непонятно, и не по душе. Но с министерством я говорить не намерен. Надо выяснить с тем, кто явно стоит за всей этой кемповской историей, а я знаю, кто это. Джоан, позвоните в Комси, скажите, что я хочу поговорить с сэром Майклом Стратерриком по срочному делу.

Но в Комси ответили, что сэр Майкл сейчас отсутствует.

— Вечно одно и то же! — Сэр Джордж чувствовал, что срывается на крик, по ему было не до того. — Каждый раз, черт побери, как мне надо с ним поговорить, он уходит до конца дня. И что он только делает после ленча, не понимаю!

2

В ту самую минуту, когда сэр Джордж задавал этот вопрос на Рассел-сквер, сэр Майкл в Хемпстеде сидел на кровати сэра Джорджа с галстуком в одной руке и сигаретой в другой, соображая, стоит ли ради глотка виски с содовой спускаться вниз, в столовую. На соседней кровати Элисон, супруга сэра Джорджа, лежала голая под шелковым покрывалом, чей розовый цвет был немного светлее цвета ее щек, раскрасневшихся от любовной игры. Природа не поскупилась, создавая эту мощную красивую женщину, которая в обществе умела держаться так надменно, что большинство мужчин считали ее лишенной всякого темперамента, тогда как на самом деле она была чувственной и страстной. Именно по этой причине сэр Майкл и оказался тут: он любил романы, подперченные такими контрастами и противоречиями, любил срывать плоды там, где другие мужчины видели только крепость в пустыне.

Сейчас, нерешительно медля, с галстуком в руке, он понял, что ведет себя не слишком разумно. Ему удалось высвободиться из ее благодарных, но еще совершенно бездумных объятий, пробормотав, что ему надо торопиться куда-то по делу Комси, и стал одеваться с нарочитой торопливостью. Но вдруг он устал притворяться, хоть и чувствовал, что сейчас вызовет те комментарии, которые больно ранят мужчину, когда он и на самом деле выдохся, устал и очень уязвим. Все они одинаковы, кроме совершенных дурочек: все они обижаются, чувствуют, что их чем-то унизили, даже предали, оттого что за вспышкой страсти не последовали излияния в преданности, эмоциональные и духовные гарантии верности. И после того как страсть утихает и уже кажется им только хитрой мужской уловкой, они злобно выпускают когти и не вслепую, а с безошибочной интуицией вонзают именно в самые незащищенные, легко ранимые изъяны в броне мужского самолюбия и самоуважения. Вот и опять он сам напросился на сцену.

— Нет, наверно, я сошла с ума… — начала она.

— Дорогая моя Элисон, мы оба сошли с ума! — Легкий тон светской комедии. — Не хотите ли выпить?

— Нет. Впрочем, да, раз вам без этого не обойтись. Только прежде чем идти вниз, завяжите галстук и наденьте пиджак. Правда, в доме никого нет, но вас могут увидеть в окно.

Он поймал себя на том, что спускается вниз крадучись, и, раздосадованный собой, зашагал внушительно и с достоинством — так, вероятно, ходил по своему дому сам сэр Джордж Дрейк, даже когда супруга отвергала его робкие домогательства. Но хотя сэр Майкл надел галстук и пиджак, башмаков на нем не было, и он сразу понял, что неосмотрительно шагать внушительно и с достоинством в одних носках. Вытащив из подошвы какую-то кнопку и проклиная все на свете, он проскакал на одной ноге в столовую — унылую, тесную комнату в коричневато-зеленых тонах, где витали призраки всех неудачных званых обедов. И, щедро наливая себе виски сэра Джорджа, сэр Майкл подумал, что по этой столовой сразу было видно, и откуда родом Элисон — с шотландского приморья, и где воспитывалась — в университете Сент-Эндрюса.

Но в спальне все осталось как было.

— Да, я сумасшедшая, — повторила Элисон, цепляясь за свою же реплику, и явно в том же настроении. — Смотрю на вас и не понимаю, как я могла вообразить, что вы того стоите!