Помоги проекту - поделись книгой:
В 1864 году в связи со своей работой над третичными спиртами Бутлеров, разъясняя вопрос о строении углеводородов и алкоголей, указал на возможность существования изомерных предельных углеводородов и изомерных первичных спиртов, между тем, как «сам» Вюрц не признавал возможности изомерии предельных углеводородов. В статье «К вопросу об изомерии акриловой кислоты» Бутлеров критически разобрал с точки зрения теории химического строения работы Франкланда и Дюппа.
Уже в эти годы напряженной и необычайно плодотворной деятельности Бутлеров обнаруживает свою проницательность, свою гениальную способность предвидеть «тень грядущих событий».
В статье «О различных способах объяснения некоторых случаев изомерии» он предвидит рождение новой науки, получившей позднее название
«Вряд ли можно присоединиться к мнению Кольбе, — пишет он, — что положение атомов в пространстве нельзя изобразить в плоскости бумаги; ведь математическими формулами выражается положение точек в пространстве, и можно надеяться, что законы, управляющие образованием и существованием химических соединений, найдут в свое время математическое выражение. Но если атомы действительно существуют, тогда я не понимаю, почему все попытки определения их группировки в пространстве, как это полагает Кольбе, должны быть тщетными, почему будущее нас не научит произвести такие определения?»
В этих строках, предвещавших новый фазис развития химии, Бутлеров как химик-философ с необычайно развитой интуицией проявляется как нельзя более ярко. Через одиннадцать лет, в 1874 году, Вант-Гофф и Лебель положили основание «химии в пространстве», или стереохимии.
А как в это же самое время относились к вопросу о «химии в пространстве» выдающиеся ученые Запада, которых их соотечественники рекламируют как «творцов структурной теории»?
Попытки иллюстрировать предполагаемое расположение атомов в пространстве при помощи чертежа Кольбе, например, считал «пустым фокусничаньем с формулами», а о книге Вант-Гоффа «Химия в пространстве» Кольбе, издеваясь над автором, писал:
«Некий доктор Я. Г. Вант-Гофф, служащий ветеринарной школы в Утрехте, повидимому, не имеет никакого вкуса к точному химическому исследованию. Он предпочел сесть верхом на Пегаса (взятого, вероятно, напрокат в ветеринарных конюшнях) и провозглашать в своей «Химии в пространстве» о том, как в продолжение его смелого полета на вершину химического Парнаса атомы казались ему сами себя группирующими во всем мировом пространстве».
В этом злобном выпаде, как в зеркале, отразился весь Кольбе — типичный химик-практик, презирающий теоретические построения, неспособный к философским обобщениям. Противник теории типов, структурной теории, он, естественно, выступил и противником пространственной химии.
Нынешние успехи физико-химических наук подтвердили предвидение Бутлерова о том, что химические, физические, механические и все иные свойства веществ зависят не только от последовательности сцепления атомов в молекулах, то-есть химического строения, но и от размещения атомов в пространстве. Пространственные представления в современной физике и химии стали столь же необходимыми, как и представления об атомах и молекулах.
Отсюда ясно, как глубоко, хотя и опираясь лишь на свою интуицию, Бутлеров проникал в тайны химического строения и как прав был он, предвидя все колоссальное значение созданной им теории химического строения для будущего.
Руководясь ею, не только возможно выяснить причину изомерии громадного числа соединений, но возможно и сознательно выбирать пути к синтезу новых органических соединений, так как из всего огромного числа мыслимых сочетаний атомов способными к существованию оказываются те, которые удовлетворяют основным принципам теории химического строения.
Установление строения органических соединений обратилось в одну из важнейших и труднейших задач органической химии. Для решения вопроса о строении некоторых соединений понадобилось немало труда и времени со стороны исследователей, перед которыми природа ставила все новые и новые загадки. Такой загадкой явился, например, особый вид изомерии, когда вещество способно в одних случаях реагировать, как имеющее одно строение, а в других, как имеющее другое строение.
Для характеристики непосредственного чутья истины в области химических превращений, которым обладал Бутлеров, достаточно указать на тот факт, что возможность взаимных изомерных превращений он предвидел задолго до того, как с этим видом изомерии столкнулись исследователи. Его указание на возможность двойственного поведения вещества в реакциях, вследствие способности вещества к легкому превращению в другое, изомерное ему вещество, кажется каким-то чудом, откровением поэта.
По мнению Бутлерова, сосуществование изомерных веществ в подвижном равновесии могло иметь внешнее проявление, как двойственность свойств одного вещества.
Так Бутлеров правильно объяснил то явление, которое в настоящее время известно под названием
Еще в 1876 году, за десять лет до того, как химик Лаар столкнулся с явлением таутомерии, Бутлеров писал:
«Мыслимо, что частицы некоторых веществ постоянно изомеризуются, переходя из одного видоизменения в другое и обратно…
В огромном большинстве случаев мы имеем дело с веществами, в газообразной или жидкой массе которых при обыкновенных условиях химическому равновесию соответствует присутствие частиц одного определенного строения в бесконечно большем числе, чем частиц других строений, изомерных с первым; но не невероятно, что в некоторых случаях можно встретить и такие тела, масса которых постоянно заключает в заметном количестве изомерные частицы различного химического строения. В первом случае можно смело говорить об определенном химическом строении тела, а во втором… вся эта масса, понятно, будет подвергаться реакциям, свойственным строению, смотря, так сказать, по направлению действия этой реакции».
Идеи Бутлерова о взаимно превращающихся друг в друга изомерах вытекали из основных принципов созданной им теории, из основных его воззрений на химизм. Все это высказано было русским химиком еще в то время, когда в органической химии господствовали представления о неизменности атомных группировок в молекулах.
Правда, Бутлерову в то время казалось еще невозможным решить вопрос о том или ином строении находящихся в таутомерной смеси веществ. Но важно, что в его идее о взаимном превращении веществ, о внутренних перестройках молекул, вопреки укоренившимся взглядам, отражено явление динамической изменчивости молекул.
Дальнейшее усовершенствование методов исследования таутомерных смесей привело к тому, что в ряде случаев удалось по физическим свойствам или различными химическими методами определить, какое процентное количество молекул того или другого рода содержится в смеси при данных условиях, и показать их строение методами структурной химии.
Исследования последнего времени не только доказали правильность взгляда Бутлерова, но и показали, кроме того, как широко распространены явления таутомерии среди органических веществ.
Изучение внутренних переходов органических молекул, начатое Бутлеровым и продолженное его учениками, сыграло огромную роль в развитии органической химии.
Объяснив истинный смысл конституции химических соединений, благодаря последовательному проведению идеи химического строения, Бутлеров не только указал всем последующим химическим работам новое и правильное направление, но и создал совершенно самостоятельную школу в науке.
Как ни полезны были отдельные разъяснения и указания Бутлерова на способ применения его теории к различным отдельным группам органических соединений, все же отсутствие специального труда с последовательным проведением через всю органическую химию принципа химического строения, без сомнения, сильно задерживало его распространение.
Непосредственные ученики Бутлерова не чувствовали этого недостатка. Само учение о химическом строении создавалось у них на глазах, в их присутствии. Они не только могли получить ответ на любой вопрос непосредственно от самого творца этого учения, — они имели возможность следить за всеми изгибами его мысли, улавливать малейшие ее оттенки, усваивая не только конечные результаты, но и видя ход творческой мысли или догадываясь о нем.
Поэтому ученики Бутлерова владели не одним только готовым знанием, но методом его приобретения, и многие из них, как Марковников или Зайцев, уже самостоятельно шли по пути учителя.
Но мировая химическая наука для глубокого понимания сущности учения Бутлерова нуждалась в работе, систематически излагавшей теоретические взгляды Бутлерова и объяснявшей весь фактический материал, накопленный химией на новой основе.
Такую работу считал необходимым сделать и сам Александр Михайлович, и, можно сказать, она создавалась одновременно и параллельно с развитием его теоретических представлений. Работу над книгой «Введение к полному изучению органической химии» он вел в течение нескольких лет.
Начатое в 1864 году издание «Введения к полному изучению органической химии» было закопчено лишь в 1866 году, появляясь отдельными выпусками в течение трех лет. В заключении к книге Бутлеров писал «Предлагая это сочинение учащимся читателям, автор находит нелишним высказать, что он считает свой труд пособием по преимуществу для тех, кто намерен изучать химию вполне и для нея самой. Здесь, слишком много подробностей и обобщений для нуждающегося в химических знаниях, как в средстве для других целей, но для всякого — слишком мало фактических подробностей. Отсюда название «Введение к полному изучению», которое автор счел приличным дать своему учебнику».
Обращаясь далее к тому ограниченному кругу читателей, для которых, собственно, и предназначалась книга, Бутлеров подчеркивает:
«Учащийся
Формально названное учебником, «Введение» Бутлерова, по сути дела, откровение химика-философа, химика-практика, перестроившего весь накопленный наукой материал на основе установленного им нового принципа химического строения.
Мы можем гордиться тем, что в России, на русском языке, появилось впервые подробно изложенное учение, которое вот уже скоро сто лет является, по словам известного химика, современника Бутлерова, Виктора Мейера, «путеводной звездой для громадного большинства исследований в области органической химии».
Только после выхода в свет книги в России Бутлеров предоставил в 1867 году право издания ее заграничным издателям. «Введение» вышло в Лейпциге на немецком языке. В то время когда подготовлялось это издание, в Лейпциге у Кольбе работал В. В. Марковников, который принимал некоторое участие как в переговорах с издателями, так и в просмотре перевода с помощью одного из молодых немецких химиков.
«В интересах науки и моего учителя я не мог не радоваться появлению этого перевода, — говорит он. — Прожив два года в Германии и ознакомившись со многими химиками, я убедился, как было необходимо такое издание. Только немногие усвоили тогда новые взгляды во всем их объеме, и мне не раз приходилось слышать от людей, составивших уже себе имя в науке, такие вопросы, которые объяснялись Ал. М. в его элементарном курсе студентам. Особенно памятен мне следующий вопрос, наиболее простой с точки зрения теории строения, поставленный мне Гребе: «Почему хлор в хлористом ацетиле так резко отличается от хлора в хлористом этиле?» Я не могу не вспомнить при этом также о многочисленных и продолжительных дебатах, которые мне приходилось иметь с Кольбе. Мое положение в его лаборатории было несколько иное, чем всех остальных. Уже три года как я был магистром и работал на собственные темы. Уже в первый год по приезде в Германию я убедился, что казанская лаборатория в теоретическом отношении далеко опередила все лаборатории Германии; курсы же лекций были слишком элементарны. Не особенно много также пришлось пользоваться и практическими указаниями профессоров… Кольбе очень часто подходил ко мне и после обыкновенного вопроса: «Что вы делаете, господин доктор?», нередко начинал оживленный спор о каком-нибудь теоретическом вопросе, и вся лаборатория с ассистентами собиралась вокруг нас. Кольбе упорно держался раз усвоенных им взглядов и, повидимому, считал совершенно излишним читать работы, в которых ему возражали. Положение мое, как работающего в его лаборатории, при этих дебатах было несколько неловко. Но сила вещей была на моей стороне. Ошибочные выводы Кольбе происходили большею частью оттого, что он употреблял тогда в своих формулах старый атомный вес кислорода, и как я ни убеждал его попробовать выразить свою мысль с удвоенным паем кислорода, он отказывался, уверяя, что это все равно. Кольбе, конечно, мало придавал значения моим возражениям и упорно стоял на своем, несмотря на факты, противоречившие его взглядам, и часто кончал спор фразой: «Вы увидите, что я буду прав. Многое, что я давно утверждал, не хотели признавать, а теперь говорят то же самое. Так будет и в этом случае». Когда профессор уходил, то более смелые из его ассистентов решались сказать, что он неправ. Это было лестно моему молодому самолюбию, но я не мог внутренне не чувствовать, что победой я обязан своему казанскому учителю, на что и обращал внимание своих немецких товарищей. Перед отъездом из Лейпцига я счел долгом передать свою работу Кольбе для напечатания, хотя он не принимал в ней никакого участия. Прочитав ее, он пригласил меня к себе в кабинет и указал на одно из моих объяснений, по его мнению, неправильное. Спор сводился к старой кислородной истории. «Вы меня не понимаете, потому что не привыкли к моим формулам, — заметил Кольбе, — я выражу свою мысль вашими формулами». Ну, подумал я, теперь вы, г. профессор, попались. Мне только это и было нужно. Он начал писать и остановился на половине формулы, подумал с минуту и положил карандаш. «Да, вы правы!» Потом дописал формулу и снова повторил: «Да, да, это верно, вы правы!», и несколько сконфуженно начал что-то объяснять. Я быстро ретировался, щадя самолюбие почтенного ученого. Через год я получил от него брошюру по другому нашему спорному вопросу. В ней он подробно развивал свою идею о коренном углероде, но пай кислорода писал уже новый».
Книга Бутлерова на немецком языке много способствовала распространению нового учения и окончательному признанию теории химического строения передовыми учеными всего мира.
Преемник Бутлерова в Казанском университете и его ученик А. М. Зайцев говорит о своем учителе в связи с появлением его книги:
«Обозревая всю массу его почтенных экспериментальных трудов, видим, что большая часть их касается весьма интересных и очень важных теоретических вопросов органической химии и что для решения затронутых им вопросов он не щадил ни труда, ни времени для того, чтобы полученные результаты отличались точностью и полной определенностью. Одним словом, по важному значению поставленных для решения задач, по изяществу открытых превращений и по определенности сообщенных результатов экспериментальным исследованиям нашего знаменитого покойного ученого должно быть отведено одно из самых почетных мест в ряду химических исследований его времени. На страницах химических русских и иностранных журналов и в его классическом «Введении к полному изучению органической химии» мы встречаем ряд новых воззрений, элегантно и просто разъясняющих многие важные вопросы из области теоретической химии. Кроме того, на страницах тех же журналов мы находим большое число экспериментальных исследований, принадлежащих ученикам покойного, — исследований, которые были предприняты по его указанию и в исполнении которых он принимал самое живое и теплое участие».
Появление «Введения к полному изучению хи-. мии» явилось событием и в личной жизни Бутлерова. И не столько потому, что эта книга устанавливала за ним первенство и славу творца структурной теории, сколько потому, что с окончанием ее освобождались ум и сердце ученого для иных забот, дотоле отстранявшихся и откладывавшихся.
Это освобождение было тем ощутительнее, что к этому времени Александр Михайлович освободился и от обязанностей ректора, так его тяготивших. Еще до поездки своей за границу летом 1861 года Бутлеров заявил совету университета о своем намерении отказаться от ректорства. Но в начале 1862/63 учебного года было восстановлено в университетах право избрания ректора, и в октябре 1862 года совет университета произвел баллотирование всех профессоров в ректоры. Несмотря на отказы Бутлерова от ректорства, при баллотировке он получил большинство — 14 шаров против 8 и оказался избранным, а 19 ноября был утвержден в должности.
4. ТРУД И ОТДЫХ
Уважая желание большинства, Александр Михайлович оставался в должности ректора вплоть до 1863 года. Опираясь на поддержку своей группы и умея ладить с попечителем, он руководил академической жизнью университета в самые трудные годы. Однако либеральная пора начала царствования Александра II скоро сменилась жесточайшей реакцией. «Либеральный» попечитель был заменен крайне ограниченным, властолюбивым и бестактным немцем — Ф. Ф. Стендером, который вызывал общую неприязнь. Первым делом он принял меры к тому, чтобы окружить себя группой реакционных профессоров, во главе которой стоял декан медицинского факультета, впоследствии профессор фармакологии Московского университета, известный ученый А. А. Соколовский (1822–1891).
Соколовский очень быстро вошел в доверие к новому начальству и немедленно подал Стендеру длиннейшую жалобу на совет университета и в особенности на физико-математический факультет, обвиняя их во всех неполадках в университете.
Большинство профессоров было возмущено и содержанием жалобы и самым поступком Соколовского. В университете поднялась буря. Стендер потребовал объяснений, намереваясь дать формальный ход жалобе. Бутлеров заявил, что он, как председатель совета, считает необходимым просить об увольнении от обязанностей ректора. Стендер, не удовлетворяя просьбу Бутлерова об отставке, затребовал из Петербурга чиновника для разбора всего дела по жалобе Соколовского, в которой он сам не мог разобраться.
Стендер до своего назначения был домашним учителем у министра Головнина, который, не нуждаясь более в его услугах, направил Стендера попечителем в Казань. «Такое назначение было уже вне всякой церемонии и походило на древнее ставление воевод для прокормления», — справедливо замечает Н. П. Вагнер.
В жалобе, которую Стендер даже не имел права принимать, заключалось требование предоставить медицинскому факультету полную автономию, освободив его от всякого подчинения совету университета. Это требование было заявлено деканом медицинского факультета Соколовским ввиду того, что, по его мнению, совет университета постоянно препятствовал движению дел на медицинском факультете, не соглашаясь с его постановлениями.
Стендер думал, что власть и попечительство его над университетом безграничны. Он имел обыкновение на все представления профессуры, почему-либо ему не нравившиеся, отвечать ломаным русским языком:
— О господин профессор! Не разбужайте во мне дремающего льва!
Соколовскому удалось не только разбудить этого «дремающего льва», но и натравить его на совет университета, возглавляемый Бутлеровым.
Несколько заседаний совета, посвященных разбирательству жалобы Соколовского, не привели ни к каким результатам, так как, по существу, дело было не в жалобе, а в решительном столкновении прогрессивной и консервативной групп, давно уже оспаривавших друг у друга влияние в университете. В эту борьбу оказалось втянутым и студенчество, поддерживавшее либеральное университетское течение, возглавлявшееся Бутлеровым.
Студенты решили поддержать Бутлерова устройством демонстрации, враждебной Соколовскому. 16 февраля, перед лекцией Соколовского, в темный вестибюль фармацевтической лаборатории ворвалась толпа замаскированных людей, в числе около тридцати человек. Они ждали выхода профессора.
«Едва я показался из дальней комнаты лаборатории, — сообщал потом Соколовский Бутлерову, — тотчас издали был встречен бессмысленными криками, самыми неприличными черными названиями и свистом. При приближении моем к толпе для узнания лиц передовые закрылись воротниками и масса двинулась назад, так что бывшие в лаборатории в то же время помощник инспектора и экзекутор, растерявшиеся, не могли разузнать и предпринять мер к преследованию беглецов…»
В совете началось новое дело, еще более обострившее отношения между партиями. Прибывший из Петербурга по вызову попечителя чиновник особых поручений И. Д. Делянов, впоследствии известный реакционный министр народного просвещения, виновных не разыскал, но зато возвратился в Петербург с материалами о некоторых членах совета, в том числе, конечно, и о Бутлерове. По распоряжению Александра II была назначена особая комиссия для обсуждения вопроса о состоянии Казанского университета. Комиссия пришла к выводу, что состояние это «весьма грустное, ибо оно представляет, с одной стороны, разлад между профессорами, а с другой — своеволие и разлад между студентами».
«Не доискиваясь причин пререканий между профессорами, — говорилось далее в докладе комиссии, — комиссия нашла в их проявлении ряд незаконностей, заслуживающих самого строгого порицания».
На заседании совета 30 апреля 1863 года было объявлено строгое порицание Бутлерову, Вагнеру, Соколовскому и всему совету. В этом же заседании было прочитано заявление Бутлерова, поданное им 24 апреля.
«Членам совета известно, — писал Бутлеров, — что я постоянно, по возможности, избегая должностей административных и находя, что они значительно препятствуют ходу научных моих знаний, решался принимать их на себя только по необходимости. Таким образом, мною было заявляемо совету о том, что я просил бы не подвергать меня баллотированию в должность ректора. Последние печальные столкновения, имевшие место в университете, естественно, могли только усилить мое желание сложить с себя эту должность и заставили меня более прежнего сомневаться в возможности принести в этом звании пользу университету. Я счел нелишним выразить это желание Делянову во время — пребывания его в Казани и присовокупить, что если бы высшее начальство нашло в настоящее время увольнение мое от должности ректора возможным, то я не замедлил бы просить об этом увольнении. Ныне попечитель словесно сообщил мне о существовании такой возможности, и я спешу воспользоваться ею».
Из дела совета об увольнении Бутлерова видно, что попечитель не только «сообщил о возможности» отставки Бутлерова, но и настоятельно предлагал ему поспешить с подачей о том заявления. Однако совет, заслушав заявление Бутлерова, постановил четырнадцатью голосами из семнадцати присутствовавших просить Бутлерова остаться ректором, находя его службу вполне полезной для университета. Только Соколовский заявил, что он не считает «справедливым» стеснять Бутлерова в его желании уйти, тем более, что Бутлеров «сам высказывает сомнение в возможности принести какую-либо пользу университету в этом звании, присовокупляя, что и высшее начальство находит его увольнение в настоящее время возможным!»
Желание большинства членов совета видеть Бутлерова во главе университета, несмотря на создавшееся положение, побудило Александра Михайловича довести до сведения товарищей и то, о чем ранее он считал нужным молчать.
«Желание большинства членов совета, — писал он, — я считаю драгоценной, но едва ли заслуженной мной наградой за все, чем я всегда старался по мере сил своих и возможностей быть полезным университету. Это желание налагает на меня обязанность объясниться подробнее. Сообщая мне словесно о возможности подать прошение об увольнении от должности ректора, попечитель присовокупил, что прошение это
После такого объяснения совету уже ничего не оставалось, как только ходатайствовать об увольнении Бутлерова, но «с прописанием всего дела».
Увольнение состоялось 20 июля 1863 года.
Несколько раньше были уволены с «причислением к министерству» Соколовский и Стендер. Стендера на посту попечителя заменил П. Д. Шестаков, типичный царский чиновник, реакционер и монархист до мозга костей. Влияние группы либеральной профессуры ему удалось свести на нет, а самого Бутлерова поставить в такие условия, при которых уход великого ученого из Казани был только делом времени и подходящих условий.
Обстоятельства смещения Бутлерова с поста ректора Казанского университета оставались настолько скрытыми от посторонних глаз, что даже историк Казанского университета, профессор Н. П. Загоскин, заканчивая свой некролог о Бутлерове, в газете «Волжский вестник» писал: «Более подробные сведения об обстоятельствах оставления А. М. ректорского кресла будут, без сомнения, сделаны со временем достоянием истории Казанского университета… К сожалению, мы еще лишены возможности, из-за недостатка материалов, полностью вскрыть этот интересный момент в жизни Бутлерова…»
Приводимые нами документы, хранящиеся в Отделе государственных архивов МВД Татарской АССР, свидетельства современников, опубликованные в двухтомной «Истории Казанского университета», устанавливают все эти обстоятельства и «полностью вскрывают» этот момент в жизни великого русского химика.
В то время, когда отстраненный от ректорства и угнетаемый созданной новым попечителем атмосферой в университете Александр Михайлович с особенной остротою чувствовал, что одним «служением науке» нельзя удовлетворяться, началась организация в Казани земских учреждений, и Бутлеров вошел в число выдающихся деятелей земства. Профессор А. И. Якобий на торжественном публичном заседании совета университета 5 февраля 1887 года в память Бутлерова посвятил свою речь участию Александра Михайловича в делах местного земства. В особую заслугу Бутлерову Якобий ставит деятельное участие в целом ряде комиссий, где инициативой Александра Михайловича были проведены важнейшие постановления.
В комиссии по земской раскладке Бутлеров выступал с большим и тщательно аргументированным предложением о том, чтобы производить раскладку соответственно доходам плательщиков и сообразно с ценностью их имущества.
В комиссии по устройству народного образования Бутлеров пользуется всякой возможностью для открытия новых школ, настаивает на организации народных чтений и сам выступает с лекциями по химии для самой широкой аудитории.
В сентябре 1866 года он подает докладную записку о мерах предупреждения и прекращения нищенства. В этой записке он главным образом доказывает необходимость предотвращения нищенства, вызванного тяжелыми условиями жизни крестьянства, и предлагает организацию страхования, касс взаимопомощи, хлебных запасов, обществ призрения и т. п.
Самым энергичным образом ратуя за просвещение, он ведет борьбу со всякого рода суевериями в деревнях. Участие в делах местного земства было для Бутлерова душевной потребностью.
Однако эта возможность легальной деятельности в условиях дореволюционной России не могла принести существенных результатов, так как земские учреждения не обладали принудительной властью, компетенция земства, и без того достаточно скромная, с течением времени все более суживалась, преобладающее влияние в земстве имели дворяне. «…Правительство, — писал Ленин, — на другой же день после введения земства принялось систематически стеснять и ограничивать его: всемогущая чиновничья клика
Подобно многим русским ученым, Александр Михайлович страстно. любил русскую природу, русскую деревню, всегда интересовался вопросами сельского хозяйства. В деревне он чувствовал себя обязанным вникать во все ее нужды; в поле, в лесу он видел просторную и светлую лабораторию, вечную мастерскую, где он был счастливым работником.
Общение с природой было такой страстной потребностью Бутлерова, что он пользовался каждой возможностью побывать в своей усадьбе, доставшейся ему в наследство от отца.
Бутлеровка, с небольшим деревянным домом, садом, живописным прудом, скорее была похожа на загородную дачу, чем на поместье, и владелец ее в своей поношенной тужурке, в очках, в соломенной широкополой шляпе более напоминал сельского врача, особенно когда возился с приходившими к нему из деревни больными, чем помещика. Он охотно оказывал больным помощь: вскрывал нарывы, зашивал раны, накладывал повязки с неизменной помощью Надежды Михайловны. Кое-какие навыки в этом деле Александр Михайлович унаследовал еще от своего отца, который занимался на глазах у сына лечением крестьян. Из врача нередко превращался он в ветеринара: вспорют коровы друг дружке рогами вымя, наколется лошадь на плетень — крестьяне бежали в Бутлеровку за помощью, и Александр Михайлович с чрезвычайным терпением и искусством зашивал раны, перевязывал.
В результате постоянной готовности оказать помощь нуждающимся Александр Михайлович редкий день, и особенно праздничный, не был окружен толпою больных, которые шли в Бутлеровку охотнее, чем в земскую больницу. В Бутлеровке они находили и больше простого человеческою участия и те виды помощи, которых больница им дать не могла. Александр Михайлович понимал, что часто лечение требует не столько лекарств, сколько хорошего питания, и нередко оказывал нуждающимся помощь продуктами и деньгами.
«Не обходилось и без курьезов, — рассказывает племянник Надежды Михайловны С. В. Россоловский, часто гостивший в Бутлеровке. — Некоторые больные представлялись лишь больными, чтобы только заполучить лекарство даром, особенно хину, и затем на ближайшем базаре выгодно продавали «бутлеровские порошки», пользуясь тем, что доброкачественность и действенность лекарственных средств, отпускавшихся на бутлеровской усадьбе, известны были не на один десяток верст кругом.
Да едва ли не по всей Волге славились эти «бутлеровские порошки», под которыми разумелись в годы моего детства, у нас в Саратове например, вообще все действительно излечивающие лекарства. В памяти моей понятие о «бутлеровских порошках» сохранилось так же отчетливо, как понятие о «боткинских каплях» или «каплях доктора Иноземцева», столь популярных в свое время в России».
С ранней весны и до поздней осени, если он не находился в разъездах по России или за границей, Александр Михайлович жил в Бутлеровке. Это были для него дни отдыха, но отдыха своеобразного, сводившегося к иному приложению жизненной энергии, чем в городе.
Пчеловодство, цветоводство, строительство, охота, лечение больных, а в последние годы еще и сельское хозяйство поглощали ум и сердце Бутлерова. Вечерами, правда, он садился и за письменный стол, чтобы отвечать на письма, число которых возрастало вместе с его популярностью. От одних пчеловодов в последние годы жизни Александра Михайловича приходило до тысячи писем в год. Большинство статей по пчеловодству написаны Бутлеровым в деревне.
После того как было издано «Введение» и структурная теория привела в порядок и ясность химическую науку, а ум творца освободился для отдыха и иных забот, Александр Михайлович в летние месяцы отводил собственно химии лишь столько времени, сколько нужно было для просмотра химических журналов.
Свойственные Бутлерову прирожденная живость и подвижность не только не оставляли его в деревне, но, казалось, даже возрастали или, во всяком случае, становились заметнее.
Почти каждую осень приезжал в Бутлеровку С. В. Россоловский, оставивший нам свои воспоминания о великом ученом, и каждый раз Александр Михайлович показывал племяннику что-нибудь новое и неожиданное, появившееся в это лето.
То вырастала перед домом ажурная, похожая на фонарик, оранжерейка, построенная по чертежам Александра Михайловича; то в углу сада возникало оригинальное помещение для зимовки ульев, украшенное затейливой резьбой в русском стиле, с флюгером наверху, вырезанным самим хозяином из цинкового листа и изображавшим вальдшнепа, летящего навстречу ветру; то невдалеке ют пруда появлялась пасека в виде шестигранного Павильона, менее сажени в диаметре, где, однако, помещалось семнадцать пчелиных семейств.
Этого мало. Павильон оказывался еще и чудом изобретательности: бетонный пол отливал цветами радуги, светящаяся краска на потолке освещала внутренность темного помещения.
Александр Михайлович наслаждался восхищением гостя и тут же рядом, в саду, показывал какие-то особенные деревянные весы, грядки питомники, собственноручно им самим посаженные и привитые фруктовые деревья.
Сторонник экономического преобразования России, горячий поборник просвещения и рационального ведения хозяйства, Бутлеров смотрел на свои опыты не только как на развлечение. Многие новшества Александра Михайловича получили у сельских хозяев и крестьян широкое признание. Сюда относятся не только «бутлеровские ульи», наличием которых, наряду с подвязанными яблонями или дисковыми боронами, характеризует в своих рассказах А. П. Чехов современное ему культурное деревенское хозяйство; не только излечивание пчел от «гнильца» фенолом, но и такое остроумное изобретение, каким является гидравлический таран.
Александр Михайлович первым в России построил в Бутлеровке для снабжения водой усадьбы незадолго перед тем изобретенный во Франции гидравлический таран, в котором действующей силой является вода, поднимающая себя на известную высоту силой своего собственного течения, резко прерываемого в таране, где и происходит «гидравлический удар», толкающий воду наверх.
Александр Михайлович весь водопровод, как и самый таран, построил сам. Он сам изготовил инструменты для нивелировки, разбил сеть водопроводных труб, руководил работой землекопов, плотников и кузнецов, до последнего момента не веривших, что вода может сама себя поднять в сад, во двор и в дом, расположенные сравнительно высоко над речкой. Изумление крестьян, убедившихся в одно прекрасное утро в правильности хитрой выдумки хозяина, можно сравнить лишь с радостью самого Александра Михайловича, пережитой им, когда из наполнившихся за ночь труб вода пошла во все уголки усадьбы.
Паломничавшие целое лето в Бутлеровку окрестные жители прозвали таран «бутлеровской самокачкой».
Однако деятельной, живой натуре Бутлерова недостаточно было всех этих занятий. Интерес к пчеловодству не оставлял его всю жизнь. Это необыкновенно деятельное увлечение Бутлерова сыграло значительную роль в развитии русского пчеловодства.
«Я завел пчел в 1860 году, — рассказывает Бутлеров, — и около десяти лет содержал их почти всех в обыкновенных колодных стояках, ограничиваясь наружным присмотром и естественным роением. Словом, поступал почти так же, как делают наши мужички-пчеляки. В этот промежуток времени число семейств у меня то возрастало, доходя слишком до двадцати, то сокращалось почти до десяти. Доход медом был вообще плохой. Пчеловодство интересовало меня, и из разных книг я успел познакомиться с теоретической его частью, но знания оставались бесплодными и почти не прилагались на деле: на простых колодных стояках трудно было учиться практически, да и те книги из русской пчеловодной литературы, которые удавалось мне иметь в руках, не научили практическим приемам».
Вскоре Бутлеров перешел от обычного, примитивного пчеловодства к рациональному, заменив прежде всего колодные стояки разборными ульями разных систем, выбирая из них на практике наилучшую. Эти разборные ульи, преимущество которых Бутлеров неустанно пропагандировал двадцать лет в своих статьях, ответных письмах, книгах, и получили название «бутлеровских» в отличие от стояков, сапеток и тому подобных деревенских ульев.
С переходом на рациональные приемы пчеловодство становится если не самым главным, то, во всяком случае, самым любимым занятием Александра Михайловича.
На своей пасеке, расположенной над прудом, под сенью старых лип и сосен, среди ульев всяких систем Бутлеров производил наблюдения за жизнью и работой пчел. Он делал всевозможные опыты искусственного вывода маток, роения, подсадки семей, изучал нравы и рабочие качества пчел всех известных пород.
Посторонним зрителям, не знающим обращения с пчелами, было жутко видеть Александра Михайловича, копающегося в каком-нибудь улье или вытаскивающего рамку с медом, осыпанную пчелами. Его лысую голову, щеки, бороду покрывали пчелы, которые слетались отовсюду и ползали по лицу, по рукам, точно выбирая место, где больнее ужалить.
Своей работой, опытом, удачей и неудачей Бутлеров неизменно делился не только с русскими пчеловодами, но и с иностранными, ведя переписку, печатая статьи, участвуя в выставках. Страстно пропагандировал и доказывал он, какое имеет значение для благосостояния русского крестьянства пчеловодство, не требующее больших затрат для начала, но дающее постоянный и серьезный дополнительный доход.
В Казани и во многих других городах Бутлеров прочитал много лекций по пчеловодству. Выступая перед широкой аудиторией, Александр Михайлович завоевал себе репутацию блестящего популяризатора. И здесь и в университете, на кафедре, он чувствовал себя как дома. Прочитанные им в Казани лекции по химии для широкой публики сопровождались такими необычайно эффектными опытами, что Клаус называл их «блестящими опытами» и рекомендовал слушать популярный курс по химии, читанный Бутлеровым, не только студентам, но и профессорам.
Несколько лекций прочел он и в ближайших к Бутлеровке больших селах. В Казани Александр Михайлович был членом земского собрания и депутатом от Спасского уезда. Основной заботой его как земского деятеля было учреждение новых сельских школ, и многие из них были обязаны своим учреждением его энергии.
Не удалось ему построить пчеловодную школу в Бутлеровке, о чем он часто мечтал. Эту школу в память отца начал строить, но не достроил Михаил Александрович Бутлеров — его старший сын.
Поделиться книгой: