Если бы ты знал…

18

У нас снова холода, я целыми днями старательно генерирую тепло, но, кажется, мои ресурсы подходят к концу. Завернувшись в плед, сижу перед окном. За ним набережная в пене тревожных волн и прохладный ветер, который забирается за ворот куртки незнакомого прохожего, забавно вздымая ее. Я пришла с работы, сняла ботинки, заварила ромашковый чай и больше ничего не делала. Только перед сном прогуляюсь с Пако.

Сегодня день нахлынувшей пустоты. Трезвонит телефон, два раза стучались в дверь. А я чувствую себя попугаем, на клетку которого накинули одеяло. Хочется молча смотреть за окно, попивая что-нибудь согревающее. Трудно общаться.

Меня снова затянуло в Город непогод, во время, прожитое там. Вчера, пока я писала письмо, поняла причину, почему любила так самоотверженно, самоуничтожающе и подолгу не отпускала мужчин из своей жизни. Хваталась за них, как тонущий пловец за последние глотки воздуха. У меня не было отца. В детстве, юности я этого как-то не ощущала. Дедушка с бабушкой, мама с суровым характером закладывали эту дыру кирпичами внимания, заботы. Я у них была одна, и любовь трех совершенно разных людей не давала мне почувствовать своей обделенности.

В нашем классе, группе, потоке безотцовщина была почти нормой – знакомым и уже привычным семейным укладом. Если кто-то из ребят из-за этого переживал, то по меньшей мере не обсуждал со сверстниками. Я даже не переживала, пока за день до моего двадцатидвухлетия к нам домой не пришел высокий абсолютно седой мужчина. Когда-то он был рыжий. Мама провела его в комнату, где я гладила голубое атласное платье на завтрашнее торжество, и совершенно бесстрастно сказала: «Познакомься. Это твой отец. Сергей Владимирович».

Каждая женщина только раз встречает мужчину, который делит ее жизнь на две части: до встречи с ним и после. Для меня этим мужчиной стал Сергей Владимирович. Папой я его так ни разу и не назвала.

Сергей Владимирович подошел, протянул мне руку. Я кивнула. Бабушка, бывало, повторяла: «Когда, казалось бы, ничего не происходит, что-то все равно происходит». Ничего болезненного или приятного я не почувствовала. Выключила утюг, буднично пошла на кухню. Чай заваривать. Лишь проходя через прихожую и увидев у порога большие коричневые туфли нежданного гостя, я вдруг поняла, что все это время, все эти два десятка лет где-то в глубине души я искала – чего-то недостающего, необходимого. Чего именно, не понимала, потому что изначально не знала, что это такое – папа.

В ту минуту меня будто вытолкнуло давлением из высокого сосуда с плотной пробкой. Как джинна. Оказывается, Север, есть другая форма жизни, о которой ты не подозревала, будучи за прозрачными стеклянными стенами.

Мама познакомилась с отцом в институте. Второй курс, гуманитарный факультет. Много красивых слов, беседы о поэзии и философии, стопки «Иностранной литературы», горячие обсуждения самиздатских журналов, горящие глаза, вечерние звуки гитары в тесноте общежитских комнат.

Он долго признавался в любви, она долго держала оборону. Потом сдалась. Влюбилась. У них было полтора года красивой истории. Мама забеременела, как это часто случается, неожиданно. Сообщила ему. Он вдруг струсил: «Что ты собираешься делать с ребенком? Сейчас не время, у меня, ты же знаешь, докторантура». Мама отвернулась и ушла. Спустя положенное время родила рыжую девочку, вскоре устроилась на вечернюю работу. Пока меня растили дедушка с бабушкой, мама из института бежала на ткацкую фабрику.

Он вспомнил обо мне спустя двадцать лет. Робко вошел, выпил чаю, неловко попрощался и как-то грузно шагнул за порог. Своими большими коричневыми туфлями. Потом, обнимая мужчин, я часто ловила себя на мысли, что обнимаю отца. Прижимаюсь к нему крепко-крепко, не желая возвращаться обратно в стеклянные стены под плотной пробкой.

Вот только в реальности это были чужие мужчины – и я не знала, как отнестись к факту, что у меня теперь есть отец. Мы так и не построили отношений.

Незадолго до отъезда, разбирая вещи, в дальнем углу шкафа я нашла кассетный плеер. Лет пятнадцать назад мама подарила мне его на Новый год. Редчайшая была вещь – портативный, цеплялся на пояс. Я держала его в руках, рассматривала, не зная, что с ним делать и как его, такой огромный и бессмысленный, использовать. Так и в жизни чаще всего: сначала хочешь-хочешь, потом получаешь – и в итоге думаешь: а что с этим делать?

19

Во мне живут два человека. Один вечно отчаивается и защищается, у него «fuck off» на лбу написано. Второй отбивается, тщательно маскирует следы поражений и сломя голову несется навстречу жизни. Никак не сведу их в одно целое.

Рабочий день в разгаре. Посуда звенит и скользит в моих руках. Я беседую с ней, рисуя пальцами вопросы на фарфоровых поверхностях. Вот эта тарелка рассказывает о женщине с пепельными волосами, которая ела спаржу под соусом beurre blanc, – она живет в бесконечном ожидании. И могла бы еще долго выступать за команду «немного за тридцать», если бы не выдавал взгляд, в котором живет красота, но не осталось надежды.

А вот пиала, на ее краях бледно-красными кольцами застыли остатки томатного супа. Его съел угловатый гей с лицом свежим, как персик. Он любит пианиста из Овального города, ленивые песни Норы Джонс и скучает по родному Нью-Йорку. По серым небоскребам, галдящей суете, круассанам с кофе в шесть утра, когда Бруклинский мост еще сонный, а светофоры глазеют сквозь рассветный туман.

Да уж, как было бы скучно, если бы люди внутри были точно такими же, как и снаружи. Не надо никого разгадывать, не нужно никого узнавать – все видно с первого взгляда. Я слушаю обрывки историй героев Города гордых воспоминаний, периодически бегаю на перекур в туалет, где из маленького окошка под потолком слышен шепот бриза. Торопливо домываю оставшиеся приборы – скоро конец рабочего дня.

Я сниму рабочую одежду, надену что-нибудь уютное, обмотаю шею длинным шарфом, застегну пальто и побегу туда, где на вдохе глотаю прохладный соленый воздух, на выдохе отпускаю тревоги. И радуюсь, потому что в этом городе больше не нужно защищаться, скрещивать руки из страха растерять внутреннее тепло.

…Постояв у моря, продрогла. Не зайти ли мне в кофейню с прозрачными стенами здесь неподалеку? Она называется «Inter Alia»[2]. Здесь очень тихо и слышны песни чаек. Администратор этой кофейни – русская девушка Ольга, переехавшая в Овальный город четыре года назад. В свободное время она любит фотографировать море – наиболее атмосферные снимки помещает в серебристые рамки, развешивает по стенам кофейни. Я никогда не поняла бы, что она русская, если бы не книжка Довлатова, к которой она обращается каждую свободную минуту.

Сегодня в «Inter Alia» никого, кроме нас двоих и одного официанта. Поздоровалась с Ольгой, заказала чай с мятой, медом и зелеными яблоками. Попросила ее посидеть со мной. Она улыбнулась, что-то прокричала официанту и села напротив.

Улыбается: «Тут редко встретишь русских, если честно. Поэтому я выбрала Овальный город, когда решила уехать. Чтобы ничего не напоминало о прошлом. А со временем поняла, что обстановка и люди вокруг ни в чем не виноваты. Мы таскаем с собой прошлое, и, если у нас с ним неладно, куда бы мы ни убежали, оно будет ныть в боку».

Я говорю, что меня зовут Север. Она улыбается и сообщает, что у нее есть подруга, почти сестра, которую она называет Барашек: «Это производное от ее фамилии – Баранова». У Оли глаза серо-зеленого цвета. Я спрашиваю у нее, счастлива ли она здесь: «Я, как бабочка, долго не могу на одном месте. Я хочу порхать, жить на свободе, под солнцем. Мне сложно было переносить русские холода. А еще и море хотела, хотя выросла в типичном урбанистическом пейзаже».

Оля скучает по своей Москве – по почти пустым утренним улицам, по неторопливым трамваям и по голубятне на балконе тихого дома. «Знаешь, где он? Если идти от ТАСС к Вознесенскому. Я там надолго замирала и смотрела, как неспешно птицы живут, вне суеты мегаполиса».

Она переводит разговор на меня: «А какое у тебя счастье?» – «Не знаю, Оль, сложно сказать определенно. Это кусочки пазла или, скорее, вспышки. Если из-под кафеля моего балкона пробивается какой-то родственник одуванчика, я наблюдаю за ним и счастлива. А еще мне становится хорошо от воспоминаний. Детских. Когда мне было сложно, я приходила к бабушке. Положу ей голову на колени, она гладит мои волосы и говорит что-то, самое обычное. Я закрывала глаза, слушала. И в этот момент не было никаких проблем и забот в моем мире».

Оля предлагает сделать нам по капучино. «Ты молодец, Север! Умение быть счастливой – это личное достижение. А я обычно в те минуты, когда чувствую себя счастливой, как будто немею. Не могу изъясняться длинными предложениями, все держится на каких-то восклицаниях, а часто вообще молчу».

Мы болтаем вполголоса, периодически затихая и наблюдая за набережной. Сейчас я счастлива. Встретить столько душевных людей на таком отрезке жизни! Это как напутствие. Или как еще один кусочек торта на дорожку.

20

На крупной импортной картошке, которую обычно покупаю для запекания с начинкой, встретила улыбающуюся морду, нарисованную красной ручкой. Трогательно. Так и представляю себе улыбчивого продавца, рисующего себя.

Сегодня день уборки. Воздух потеплел. Все окна нараспашку, ковры свисают с перил балкона, в доме пахнет моющим средством. Гудит пылесос. Пако его невзлюбил, облаивает со всех сторон, пытается при случае наступить на шланг. Сулеме заглянула проведать меня. Проворчала что-то по поводу появления собаки в квартире. Я не стала ничего объяснять, ускользнула на кухню мыть плиту. А через двадцать минут, вернувшись в комнату, застала забавную картину: Сулеме подкармливает Пако миндальным печеньем из вазы. Его лукавая морда лежит на коленях хозяйки дома, а на ее черной юбке – слюнявые разводы. Но на лице аргентинки уже ни капли недовольства, наоборот, она хохочет и что-то назидательно объясняет обжоре.

Я выбиваю ковры, пока Пако развлекает Сулеме. Приветствую с балкона море, вдыхаю весенний воздух. Как только потеплело, на улице появились попрошайки и уличные музыканты с гитарами. Последние, раззадоренные водкой из сахарного тростника, клянутся в любви до гроба каждой светловолосой прохожей. Центральная площадь переполнена туристами, усеяна пустыми стаканчиками из-под инжирного мороженого. Мне гораздо роднее холодный и пустынный Овальный город, в котором самый громкий звук – крик чаек.

Сулеме спрашивает, может ли она мне помочь. «Вам не трудно будет обжарить фарш для запеканки? Я картошку помыла. Осталось начинку приготовить». Она с нескрываемым энтузиазмом берется за готовку. Жители Овального города все жарят на смеси оливкового и сливочного масел. Сначала мне показалось это слишком странным, но теперь привыкла, да и на самом деле так получается вкуснее. «Знаешь, я мясо буду жарить по-своему, хорошо? С корицей. Я всегда добавляю в мясной фарш щепотки две корицы – главное, не переборщить. Корица делает мясо сочным и, как принято считать, выпаривает из него остатки крови».

Сулеме рассказывает, что лет десять назад, когда жила в S., готовила в доме писателя Маркеса. «Он любил изысканную пищу. Правильную. Если мясо, то с овощами. Меньше соли и больше специй. Я тушила ему свеклу с виноградным уксусом, варила дробленую пшеницу, в которую непременно добавляла чеснок. Дон Габриэль знал толк в еде… А еще прекрасно знал жизнь, как будто свободно владел ее правилами и поэтому мог их иногда нарушать. Он был для меня вроде первого мужчины – благодаря его романам я научилась по-настоящему читать книги. Его герои – живые, понятные люди, они делают выбор, который приходилось делать и мне, и каждому из нас. Да и сюжеты временами напоминают мою жизнь».

Я наслаждаюсь своим выходным днем, хоть он и проходит в хлопотах. Но отдавая силы и внимание дому, всегда знаешь, что получишь вознаграждение. В тот день, когда утро будет не таким солнечным, как сегодня. «Да, Сулеме, бывает, что сама себя не можешь понять, а натыкаешься на какую-нибудь книжку – и она все расставляет по местам, срывает пломбы с души». Она кивает и закуривает. Выглядит как роковая красавица Кармен – руки заняты нарезкой овощей, зубами сжимает сигарету, резко отбрасывает крупные кудри со лба.

Я мою окна, подоткнув подол широкой юбки. Проходящие по улице парнишки, увидев меня, кричат задорно: «Ciao, ragazza!»[3]. На мгновение я, дочь северных теней и многолюдных подземок, ощутила себя знойной Маленой в платье с алыми маками.

Сулеме кстати вспомнила, что Талита, владелица соседней квартиры на моей лестничной площадке, сдала ее «какому-то иностранцу».

Сулеме особо выделила последние слова, будто я своя, одной крови с жителями Овального города, для которых все приезжие одинаковы. Мне это даже приятно. «Надеюсь, нормальный жилец будет. Честно говоря, мы предпочитаем не сдавать квартиры одиноким мужчинам, сама понимаешь. Но этот вроде приличный человек, книги пишет. Так что, Север, ты обрати внимание. Вдруг и выйдет что-то путное».

Я улыбаюсь. Говорю, что уже нашла мужчину своей мечты. От удивления Сулеме открывает рот, сигарета падает на пол: «Ну ты и резвая!» – «Так, Сулеме, вы ведь с ним знакомы!» – «Как так?» – «А вот так! Зовут его Пако». В глазах аргентинки вспыхивает огонек, и спустя секунду она заливается хриплым смехом.

Пако, будто поняв, что речь идет о нем, подбегает и лает, аккомпанируя нашему гоготу.

21

Я, наверное, была плохим другом, раз обо мне не вспоминают те, с кем когда-то я держалась за руки. Стараюсь об этом не думать. Что толку? Только временами корю себя, когда вижу шумные компании и вспоминаю, как мы срывались на выходные, обрубив все средства связи – как щупальца, которые могут достать, стремились вдоволь «наесться» радостью, чтобы потом вернуться с новыми силами. В это «мы» вмещалось не так много людей – три близкие подруги, которым не нужно было объяснять необъяснимое.

Мы были друг у друга и, казалось, готовы были просидеть всю зиму на одном диване, наблюдая столкновение атмосферных фронтов сквозь большое окно гостиной.

Когда я узнала свой диагноз, пару недель им об этом не говорила. Не знала как, да и не хотела сеять панику. В итоге не выдержала и все рассказала – буднично, даже не расплакавшись. Неделю они мне звонили, говорили со мной жалостливо, как с маленькой, скрывали от меня радостные события своей жизни, а потом и вовсе перестали звонить, приходить. Искать.

Спустя какое-то время я встретила знакомую, которая передала мне слова одной из моих подруг. «О чем с ней общаться? Ей теперь наше, земное, неинтересно». Вот так и проверяется, кто с тобой только до следующей станции, а кому всегда по дороге. Я поблагодарила знакомую за правду в лицо, а вскоре купила билет в Овальный город.

Как мне было грустно отпускать близких людей! Горько, больно и стыдно, что не разглядела, допустила, осталась одна. С тоской и болью, но главное – я все-таки их отпустила. Как же легко написать слово «отпустила», какие-то девять букв. И за каждой из них череда страхов, глубокая потребность пережить, опуститься на дно внутреннего колодца, оплакать потери. А слезы, как назло, начав литься, не останавливаются: кажется, можно действительно выплакать глаза или вот-вот под ногами образуется болото и есть угроза увязнуть в нем с концами.

С самого первого дня в Овальном городе я встречаю людей, которые, словно в награду за мои потери в прошлом, дарят мне искреннее тепло, приносят угощение, поддерживают простыми и душевными словами. Пусть они не обещают вечной любви и дружбы, не бросаются громкими словами. Просто входят в мои дни и наполняют их теплом, тем, в чем я так сильно нуждаюсь. Я все еще не очень хорошо говорю на их языке, только на английском, но уже знаю правила местной жизни и неплохо готовлю национальные блюда. Например, груши, фаршированные сладким рисом.

Выхожу с работы и, как всегда, иду к набережной. Через эстакаду. Я каждый день прихожу к морю, считаю гребешки набегающих волн, и мне кажется, что сейчас где-нибудь совсем рядом я увижу свет маяка. Вспоминаю слова бабушки, когда я прибегала к ней, недовольная окружающим миром: «Деточка, а иногда полезно не усердствовать и молча наблюдать за тем, как все пойдет. Лечись тишиной, мало-мальски участвуй в жизни – ты увидишь, как самые тугие узлы развяжутся. Самое главное чаще всего находится рядом, под носом – надо лишь внимательно оглядеться. А вместо этого мы изводим себя, бросаемся из крайности в крайность, ищем выход – и обнаруживаем его слишком поздно, когда перегорит».

Я полюбила Овальный город. За прямолинейность. Такое ощущение, что здесь нет женщин, которые ночами отворачиваются к стене с мыслью «ну обними же меня!», и мужчин, просыпающихся по утрам с вопросом, какую сегодня найти причину для позднего возвращения. Здесь живут честно – либо в гордом одиночестве, либо с по-настоящему любимым человеком. Нет середины – либо дно, либо поверхность.

Жители этого города внутренне свободны. Ценный совет дала мне Начо: «Позволь себе дышать полной грудью и не загоняй себя в рамки. Сила у того, кто верит в свою силу».

…Возвращаюсь домой, по дороге покупаю свежее благоухающее печенье и блок сигарет. Врач наказал мне соблюдать диету и бросить курить. Я не делаю ни того, ни другого. Это не протест. Я просто хочу жить, а не доживать. Не думать о том, сколько мне осталось. Я пока еще здесь, в моей истории не поставлена точка, что-то дописываю и ничего не вычеркиваю.

Мои силы – миротворческие. Все, что делает меня счастливее, делает меня ближе к миру.

22

На кухне ресторана весь день включен телевизор. Выходя на перекур, я останавливаюсь перед экраном и натыкаюсь на прогноз погоды в странах мира. Лондон, Париж, Барселона, Дубаи, Стамбул… Шестым называют мой Город непогод. Там снова температура со знаком минус. На несколько секунд в телевизоре замирает картинка того самого места, куда мы с бабушкой ездили на парад в честь майского праздника.

Я спешу выйти на задний двор ресторана, вдохнуть воздуха. Закуриваю, прислонившись к нагретой солнцем стене. Мимо проносятся люди, говорящие на чужом языке, и мне вдруг так хочется вернуться туда. Буквально на денек. Походить по хрустящему снегу, постоять в пробках, потом юркнуть в метро и ждать, когда через девять станций доеду до своей, выйду из подземки снова в мороз и закурю долгожданную сигарету.

Кто-то, пройдя мимо, толкнет локтем, кто-то проворчит: «Женщина, вам что, больше стоять негде?», а кто-то остановится спросить время и улыбнется, сказав между делом: «До Нового года чуть-чуть осталось». И я кивну, улыбнусь в ответ и позвоню подруге спросить о планах на каникулы, о поездке за город, где белая тишина, бегают белки, а в печи румянится и разносит аромат по всему дому большой пирог. И подруга тоже засмеется, скажет, что с «этой чертовой работой» совсем забыла о празднике, предложит на днях поехать по магазинам. Мандаринов прикупить. Желательно, абхазских. Да, мандарины, куда же без них – праздник должен пахнуть праздником!

Мой Город непогод предназначен для быстрой жизни. В нем борешься, завоевываешь, получаешь и спешишь, даже если спешить пока некуда. Там нет времени болеть: если грипп – то на ногах; если разболелась голова – то сразу таблетку. В Городе непогод невозможно представить, что боль пройдет сама, – ее надо побыстрее ликвидировать, она – враг, потому что через час заканчивается рабочий день или потому что пятница, а провести выходные дома, болея, значит лишить себя глотка свободы вплоть до следующей пятницы.

Там трудно без любви, потому что любовь – вообще единственное, что согревает. Вечером, измотанная работой и расстояниями, заходишь домой, с трудом стаскиваешь промокшие сапоги… и вдруг видишь его. Своего самого близкого человека. С мыслью об объятиях которого выносишь все эти дневные тяготы. И мгновенно отпускает – день выдался не такой уж плохой, раз у него столь приятное завершение.

Здесь, в сердце обласканной солнцем земли, я не часто вспоминаю о Городе непогод. Только если что-то напомнит о нем. О людях, которые остались там, я думаю чаще. Но для меня город и люди – два разных полюса. Они случайно связаны между собой, но как ценность существуют отдельно друг от друга. Город – это место, куда ты всегда можешь вернуться. А люди – нет. С ними либо остаешься еще на какое-то время, либо расстаешься уже сейчас – чаще всего без возможности возвращения.

И еще: впечатление от города может быть не связано с пережитым в нем, а люди и отношение к ним неразрывно связаны всегда.

Я закрываю глаза, вспоминаю тамошнее небо. Угрюмое по утрам и только чуть светлеющее по мере продолжения дня. Оно похоже на отчаявшегося человека, который потихоньку, ощупью, но все же находит в себе силы вернуться к жизни.

Меня злило, когда при мне жаловались на Город непогод и продолжали в нем жить. Одни ворчали, что повсюду грубая давка, грязь и слишком много приезжих. Другие утверждали, что этот город просто-напросто изжил себя и каждый, кто находится здесь, только и ждет своей очереди, чтобы свалить подальше.

Я закипала, с трудом сдерживаясь. В огромной стране много мест для жизни. И все-таки смельчаки, таланты и авантюристы едут сюда, чтобы обрести себя. Так почему многие из них, кто начинал воплощать свои мечты здесь, теперь недовольны Городом непогод? И еще ждут выгодных предложений, не проявляя ни капли благодарности? Если ты совершил выбор, обсуждать его как минимум поздно, если не глупо.

Город недооцененный, не раз преданный, но сильный, он снова возродится. И я бы вернулась туда, если бы у меня было больше одного сценария. Но я не могу расходовать энергию на выживание в мегаполисе, у меня ее не так много. Это обычное желание закрыть глаза спокойно. В тишине. Под солнцем.

23

Здравствуй.

Еще одно письмо. Не тебе, а скорее мне. О тебе. Все написанное остается в ящике старинного комода. Сулеме говорит, что он привык к остаткам воспоминаний, – обычно она хранила в нем то, что дарили ее бывшие мужчины. Я хочу, чтобы ты тоже стал для меня бывшим – окончательно. Между нами пять часов разницы, тысячи километров и разрушенные надежды, но я все равно очень к тебе привязана. Часто вижу тебя по ночам. Ты садишься на край кровати, и я смотрю в твои глаза. Временами зажмуриваюсь – а вдруг ты исчезнешь? Но открываю – ты по-прежнему рядом. Я понимаю, что сама виновата. Я сама тебя зову. От одиночества, по привычке или потому, что не могу преодолеть связь между нами?..

Зачем я пишу все это? Психотерапия. Мне становится легче, когда перекладываю на бумагу то, что осталось невысказанным. Говорить об этом не хочется – да и не с кем. В своих тихих мечтах я горячо желаю, чтобы ты был здесь, рядом. Я бы скрыла от тебя свою болезнь и тогда смогла бы мирно засыпать под тихое дыхание человека, которого люблю больше себя, каждую ночь из еще отведенных мне. Это не было бы самообманом. Я, не претендуя на большее, просто жила бы тем, что осталось. Не уделяя больше никакого внимания гордости, принципам. Только бы умереть счастливой.

Я ушла не только из-за того, что ты не поддержал меня. Просто было такое время. Я устала так сильно, что готова была бежать куда угодно. Ноги не стояли на месте – пускались в бег, подальше бы от прежних мест. Я не могла больше выносить твое молчание, и свои страхи, и эти крайности, переходы от одного к другому. Самое сложное в отношениях – это чертовы переходы от надежды к отчаянию, от уверенности к сомнениям.

У меня что-то поломалось внутри – приемник любви. А я боялась признаться в этом, носилась по замкнутому кругу, отгоняла свои сомнения, упиваясь редкими вспышками твоей искренности, искала самого малого – доброго слова, поддержки. Толчка для того, чтобы снова вернуться к сладостному самообману. Но к каким бы уловкам я ни прибегала, маскируя свои страхи, они никуда не исчезали – только росли. Вопреки всем моим усилиям. Все было зря.

Я помню нашу квартиру с белыми стенами. Ты ведь тоже, как и я, любил молодые квартиры, где много света, пространства, нет вековых залежей на антресолях, в кладовках. И еще – большие окна и панорамный вид из них. И мы сняли именно такое жилье – четырнадцатый этаж, прямо под небом, окна с широкими подоконниками… Сколько было счастливых дней? Помнишь, мы стояли на балконе с закрытыми глазами, представляя себе одну мечту на двоих? Что мы где-то далеко, совсем не в мегаполисе, и там внизу не шумная улица, а теплое море ласкает скалы. И слышен вовсе не гул проезжающих машин, а шум прибоя.

Были и тяжелые времена, когда ты хлопал дверью, исчезал на неделю. Ты, словно упрямый подросток, никогда не признавал свою вину. Много говорил, оставлял меня виноватой и уходил. Мне жаль, что мы так и не научились решать конфликты честно и ответственно. И – да, я была во многом виновата косвенно. Потому что не могла с тобой расстаться даже на время, даже когда это было необходимо.

Сейчас, когда позади осталось и печальное, и радостное, когда я поняла тебя – и себя! – лучше, я все равно впустила бы тебя в свою жизнь. Я не в обиде, и ты прости, я тоже причиняла тебе боль – только оттого, что было больно мне. В итоге мы искололи друг друга своими иголками, как пытающиеся согреться дикобразы. Но стали добрее и терпимее, правда?

Береги себя.

24

До нашей улицы буквально десять – пятнадцать шагов. Сейчас горка закончится, сверну налево – и все: я дома. Там меня ждут недопитый персиковый сок, проголодавшийся Пако, разобранная с утра постель и подарки для Сию. Посылка с безглютеновыми продуктами, доставленная экспресс-почтой из Города непогод. Я связалась с приятельницей, бывшей коллегой, и она нашла для меня продукты без глютена, разрешенные для больных целиакией. Вот Сома и малышка обрадуются!

Ускоряю шаг, не оглядываясь назад. Прячу руки в рукава куртки. Спиной чую, как он тоже прибавляет шагу, но делает это почти неслышно, подкрадываясь. Я боюсь оборачиваться, да и нет необходимости. Не выдавать страха. Погода сегодня прохладная, безветренная. Удивительная. Обычно в Овальном городе каждый вечер, вне зависимости от сезона, дует ветерок, разгоняя по кварталам перекличку голосов. Но сегодня, будто в фильме Хичкока, таинственная тишина. Полный штиль. В этом тревожном безмолвии можно услышать даже жужжание пролетевшего насекомого.

Я вышла из ресторана в одиннадцать, перемыв посуду, оставшуюся после вечерних клиентов. У Сакины умерла мама, и она улетела в К., еще два дня я буду работать за нее. Поэтому освобождаюсь теперь поздно. Сегодня решила пройтись пешком, хотя обычно сажусь на автобус. Сегодня я совершила ошибку.

Заметила, что кто-то идет за мной, когда подошла к перекрестку. Высокий худощавый мужчина с кустистыми черными бровями. Я не очень хорошо его разглядела. Только брови, да, они сразу запомнились. Боюсь вытащить мобильный из кармана. Боюсь совершить любое действие, которое хоть как-то замедлит шаг. Не паникуй, Север, скорее всего это просто прохожий, живет рядом и тоже идет домой, где его ждут. Сильный удар по затылку застает меня врасплох. Я пытаюсь закричать – не могу. Во рту полно теплой крови…

Хочу обернуться, но еще один удар – в левый бок – сбивает меня с ног! Я оседаю на землю, неясно вижу его. Широкие черные брови. Я в двух шагах от своей улицы. Передо мной мокрый после дневного дождя асфальт с маленькими лужицами. В мозгу стучит мысль: нельзя умирать! Мне надо выгулять Пако, он уже извелся в ожидании меня. А еще нужно упаковать вкусности для Сию, чтобы завтра же она их получила. Глаза закрываются. Я пытаюсь удержаться в сознании, не потерять последнюю картинку, которую запомнила перед ударом, – крыша дома напротив. Силы покидают меня, тело становится ватным. Темнота засасывает, и последнее, что я слышу, это его ругань.

Он говорит отрывисто, да и не все слова я понимаю. Понимаю ненависть. «Смеешь… слишком много… нельзя…» Я уже тону в темноте, осталось совсем мало, как вдруг мой слух прорезает громкий звук ударов. Он бьет меня? Но я не чувствую боли, и тело не сотрясается. Что происходит? Темнота окончательно накрывает. Все. Я в неизвестном пространстве. Там вокруг бежевые мутные стены, а на них, как из проектора, всплывают цветные картинки воспоминаний.

…Один из вечеров прежней жизни. За окнами завьюженный Город непогод. Я сижу перед телевизором в нашей новой квартире, и вдруг выбивает пробки. Где они находятся, я не знаю и панически боюсь темноты. На ощупь отыскиваю телефон – но ты прочно застрял на дороге. «Приезжай быстрее, дорогой!» Наконец я догадалась открыть дверь на лестничную клетку – там хотя бы светло. Сижу у порога, жду, а тебя все нет. Однако сидеть в пижаме на лестнице смешно и холодно. Ко мне потихоньку возвращается сообразительность – собираю все свечи в доме, расставляю их в ванной. Теперь у меня есть светлый уголок, где можно сидеть, читать книжку и дожидаться спасения.

Когда устала ждать, вышла из ванной, пошарила в прихожей – и вдруг обнаружила щит. Наугад пощелкала выключателями. В момент, когда зажегся свет, на пороге появился ты. Улыбаешься, шарф болтается на шее, красный от мороза нос. Ты крепко обнял меня, сказал, что я молодец, сама справилась, а я разревелась. То ли от пережитого страха, то ли от того, как сильно тебя ждала. Как никогда раньше.

Я очень хочу, чтобы ты и сейчас появился. Но как ты попадешь сюда, в эти угрюмые стены неизвестного пространства?

25

Я все еще здесь. В неизвестном бежевом пространстве. Говорят, человек, находясь на волосок от смерти, совершает путешествие по прошлому. Он возвращается туда, где не обязательно переживал что-то знаменательное. Какие-то мгновения, встречи, из которых и складывается, как фильм из кадров, жизнь.

То ли я умираю, то ли фантастическим образом избавилась от боли и перенеслась туда, где мне хорошо. Сейчас я замерла в какой-то точке, а передо мной, словно на белом холсте (вот почему здесь бежевые стены!), стремительно разворачиваясь, оживает мое прошлое. В каждом слайде вижу всю ситуацию в мельчайших деталях, и в то же время – вижу себя как будто со стороны. И чувствую все, что чувствовала в тот момент. Например, удивительную предсумеречную свежесть из летнего окна, обещающую юной мне начало начал. И приятную тяжесть любимого одеяла, которым укрывалась даже в июле. Я без него просто не высыпалась. С детства легкие одеяла не давали мне ощущения покоя и уединения, в котором я любила засыпать.

Мне здесь хорошо. Чувствую щекочущую легкость, словно внутри распускается слабость, но такая хорошая, и сопротивляться этой слабости не хочется, хотя кажется – вот-вот я стану прозрачной, невесомой. Наверное, теперь я не отражаюсь в зеркале. Где-то далеко, будто на одном из верхних этажей, слышу обрывки суетливых звуков. Кто-то бежит, что-то объясняет, куда-то звонит. Я не могу избавиться от тревожных звуков, словно они тоже как-то связаны со мной, моим большим невидимым телом.

Но свет и тепло воспоминаний пересиливают. Растворяюсь в них, переживая все снова, и переполняюсь тихой радостью. Вот я в родной квартире, сижу на подоконнике в сердце осени, грущу из-за того, что ушел любимый, исчез, выключив телефон. Уже который день никуда не выхожу, передвигаюсь по дому неслышно, не хочу, чтобы приставали с вопросами, советами, выражали сочувствие. И я уже окончательно расклеилась, когда приходит эсэмэска от двоюродной сестры, живущей рядом с бабушкой.

У Нелли за плечами развод, две дочери-близняшки, большой сад с тюльпанами, разноцветный текстиль по всему дому – Нелли работает портнихой. «Я знаю, что ты грустишь! Напиши мне, пожалуйста». И я послушно пишу. Я объявлюсь тогда, когда буду снова улыбаться. Пишу одно, а в душе – другое. Как же хочется позвонить, разрыдаться, пожаловаться на свою горькую долю! И она ведь как-то узнала про это мое желание, почувствовала. Ответное сообщение – как согревающее прикосновение родного человека: «Я понимаю, ты привыкла все сама… И я такая. Но если поделиться, то будет вдвое легче. Приезжай, у нас здесь солнце включили. Не сиди ты там одна, не умножай свои печали. А ну-ка собирайся, дуй ко мне!»

Прочитав эсэмэску тут же решаю ехать. Уже через четверть часа выхожу из дома. Поеду на вокзал – и ближайшим поездом к Нелли. Заодно и бабушку навещу. Сразу так хорошо становится: теперь я не одна. Скоро рядом будут бабуля, сестра с ее детишками… И сад с тюльпанами…

На стене оживает следующее воспоминание. Чувствую себя подростком перед игровым автоматом – мне не терпится преодолеть первый раунд и посмотреть, что там дальше. Вот нам с подругой по восемнадцать, мы идем сдавать донорскую кровь, необходимую нашей однокурснице. Немного страшно и подташнивает, в последний раз ели накануне вечером, и то овощной салат. Пока кровь наполняет мешочек, я напеваю какую-то привязчивую песенку, улыбаюсь и повторяю про себя, что у меня ничего не кружится и не трясется, что я вообще сильная, а не кисейная барышня. И вроде вполне себя убедила: минус пятьсот миллилитров крови – а я бодрячком. А вот когда стали вынимать капельницу – все разладилось. Минут на пять выпала из реальности.

Зато через несколько дней, когда я расплачивалась за свекольную запеканку в студенческом буфете, мне позвонили и сообщили, что жизни однокурсницы больше ничего не угрожает. Операция прошла успешно. В тот день мне было так хорошо, как будто у меня вся власть мира. И поэтому от меня тоже зависит чудо жизни, поэтому я, с помощью собственного тела и воли, могу продлить жизнь другому человеку! Могу сама стать счастливой и сделать счастливее ближнего.

…Не успеваю досмотреть это воспоминание, как звуки извне усиливаются. Я чувствую головокружение, сажусь на пол, опираясь спиной о стену. В этот момент отчетливо слышу мягкий мужской голос: «Она приходит в себя».

Часть II

Дорогая Скотти, в те моменты, когда тебя душит отчаяние, когда тебе кажется, что у тебя ничего не получается и что невозможно ничего сделать, вот знай, дорогая Скотти: только в такие моменты ты по-настоящему идешь вперед.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд (из переписки с дочерью)

– Стоишь на берегу и чувствуешь соленый запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась…

– Я не был на море…

– Ладно, не заливай! Ни разу не был на море?

– Не довелось. Не был.

– Мы уже постучались на небеса, накачались текилы, буквально проводили себя в последний путь… А ты на море-то не побывал!

– Не успел. Не вышло.

– Не знал, что на небесах никуда без этого? Пойми, на небе только и разговоров что о море.

к/ф «Достучаться до небес»

1

– Ты кофе будешь?

– Нет, спасибо. Лучше яблок.

На кухне открыто окно, отсюда не видно набережной. Вместо нее – дома, похожие на цветные кубики, раскиданные по бугристому покрывалу холмов. Я завариваю кофе, его аромат перемешивается с дыханием весны, отчего воздух на кухне светлеет до волшебной прозрачности.