Кто все расскажет

На новой странице сценария Лили Хеллман применяет к Освальду травмоопасный захват «двойной нельсон» — просовывает обе руки сзади через подмышки противника и нажимает сведенными кистями на шею и затылок. Потом одним быстрым пинком с размаха валит с ног, и тот валится на пол, где парочка продолжает бороться, одновременно царапая пальцами пыльный бетон в попытках дотянуться до заряженного карабина.

Мисс Кэти опускает коробку на стол и подталкивает её к моему локтю со словами:

— Поздравляю с днём рождения. Открывай.

На следующей странице Лили всё ещё сражается, прилагая нечеловеческие усилия. Тишину книжного склада нарушают хрип и резкие вздохи. Зловещие звуки борьбы насмешливо контрастируют с помпезным рёвом фанфар И рукоплесканиями; где-то там, вдали, величавые мажоретки в парадной форме крутят блестящие хромом жезлы под беспощадно ярким солнцем Техаса.

Не отрываясь от текста, я вслух замечаю, что у меня сегодня не день рождения.

Мисс Кэти задумчиво переводит глаза с одной из своих наград на другую и говорит;

— Ох уж эти «Долгие годы служения»…

Её рука опускается в невидимый карман пеньюара и достаёт гребешок. Проводя им по длинным распущенным прядям золотисто-каштановых волос (отросшие за два дня седые корни ещё почти не заметны), мисс Кэти заканчивает:

— От этих «выдающихся прижизненных вкладов» начинаешь чувствовать себя какой-то… мёртвой. — И, не дожидаясь меня, предлагает: — Дай помогу.

А потом дёргает за ленточку. Красивый бант немедленно распадается; моя мисс Кэти срывает и мнёт серебряную фольгу. В коробке темнеют складки грубой материи. Кэтрин Кентон разворачивает чёрное платье с юбкой до колена. На дне обнаруживаются накрахмаленный белый передник и маленький кружевной чепец, весь утыканный шпильками.

От её кожи, от её волос тянет одеколоном Уэбстера Карлтона Уэстворда Третьего — «Бэй рум». Пако предпочитал «Роман Врио». Сенатор любил «Олд Лайм». А его предшественник, Терренс Терри, «отбывший»-номер пять — исключительно «Инглиш лезер». Сталелитейный магнат брызгался «Книже».

Оставив платье на столе и не прекращая причёсываться, мисс Кэти проходит в правую часть сцены, где встаёт на цыпочки в своих розовых шлёпанцах, чтобы дотянуться до телевизора на холодильнике. Щелчок выключателя — и на экране медленно, словно рыба, всплывшая на поверхность мутного пруда, проявляется лицо Пако Эспозито. На его шее висит стетоскоп — мужской заменитель бриллиантового колье. Хирургическая маска скомкана под подбородком. Ещё сжимая в руке окровавленный скальпель, Пако суёт извивающийся язык прямо в глотку инженю Джинн Игле, одетой в белую форму с красными разводами.

— Не хочу, чтобы люди из агентства подумали, будто бы ты в этом доме — больше, чем просто прислуга, — Объясняет мисс Кэти.

И переключается на другой канал, где Терренс Терри в танце ведёт Люнебургский батальон на битву при Мон-Сен-Жан, сражаться с Наполеоном. Мисс Кэти снова проводит гребнем по волосам, ещё раз переключается, видит саму себя, только чёрно-белую, в роли матери Грир Гарсон, играющей Луизу Мэй Олкотт в паре с Лесли Говардом в биографическом фильме о Кларе Бартон, и произносит:

— Гав, хрю, ко-ко-ко… Кристина и Кристофер Кроуфорд. Ничто, — говорит мисс Кэти, — не молодит женщину сильнее, чем вид новорождённого малыша у неё на руках. Ко-ко-ко, жжж, иа… Марго Мерил.

Следующий канал. Кэтрин Кентон, разукрашенная под древнюю мумию, вся в морщинах из латекса, восстаёт из картонного саркофага, пугая визжащую простодушную девушку (Оливия Мэри де Хэвилленд).

— Кого-кого у неё на руках? — переспрашиваю я.

— Ух, чирик, му… Жозефина Бейкер и «Семья-радуга».

Короткий кадр-вставка: на столе так и лежит подарок-платье, усыпанное длинными золотисто-каштановыми завитками того насыщенного оттенка красного дерева, какой бывает лишь у насквозь промокшего волоса. Разорванная подарочная бумага, лента и гребень брошены здесь же: разве мне трудно убрать? Чёрное платье — форма для горничной.

Но в этом доме я — не простая горничная, повариха или фрейлина. Никто и не думал меня нанимать как помощницу по хозяйству.

Подарок ко дню рождения, вот ещё.

— Если спросят из агентства, я думаю, мы назовём тебя au pair [13], — сообщает мисс Кэти, почти уткнувшись носом в своё изображение на экране. — Красивое слово; au pair. Звучит почти… почти как французское.

А в сценарии Лилиан Хеллман с ужасом наблюдает, как президент Джон Кеннеди вместе с губернатором Джоном Конналли взрываются фонтанами бурой крови. Она прижимает руки к бокам, собирает ладони в кулаки, запрокидывает голову и опустошает свой рот, горло, лёгкие одним протяжным воплем:

— Неееееееееееееет!..

Её застывший страдальческий силуэт хорошо вырисовывается на фоне однообразного лазурного неба над просторами Далласа.

Я смотрю на помятую форму, на обрывки фольги, на упавшие волоски, на сценарий у себя на коленях.

— Сделай нам кофе, — бросает мисс Кэти, небрежным жестом выключив телевизор. Затем подхватывает полы халатика и проходит вправо, к кухонному столу. Достаёт из открытой коробки чепец. — Кстати, на будущее: мистер Уэстворд любит кофе нес молоком, а со сливками. — С этими словами она водружает белое кружево мне на затылок. — Тебе очень идёт. Вуаля! В переводе с итальянского: «prego» [14].

Острые шпильки жалят мне голову, словно терновый венец.

Кадр постепенно уходит в затемнение. Слышно, как кто-то звонит в парадную дверь.

АКТ I, СЦЕНА ОДИННАДЦАТАЯ

Тут я, с вашего позволения, прерву свой рассказ и предамся несколько иным рассуждениям. Хотелось бы поговорить о природе равновесия. Баланса, если угодно. С точки зрения современных медицинских исследований, человек есть существо, стремящееся к равновесию. Соотношение между весом и ростом, женскими и мужскими свойствами — понятие очень тонкое, и с ним шутки плохи. К примеру, стоило «РКО радио пикчерс», «Монограм» и «Репаблик пикчерс» прибегнуть к инъекциям мужских гормонов, чтобы придать бравый вид наиболее изнеженным из своих самцов-наёмников, как те обзавелись грудями потяжелее, чем у Клодетт Колбер и Нэнси Келли. Похоже, при дополнительных вливаниях тестостерона человеческое тело неизбежно принимается вырабатывать эстроген, стремясь вернуться к первоначальному балансу мужских и женских гормонов.

Соответственно, если актриса морит себя голодом, добиваясь невероятной худобы, однажды она раздуется до сверхъестественных размеров.

Многолетние наблюдения натолкнули меня на мысль: что, если внезапно высокий уровень похвал, поступающих в организм извне, приводит к выбросу в кровь особого вещества, отвечающего за лютую ненависть к себе? Большинство киноманов наслышаны о психических отклонениях Фрэнсис Фармер, о сексуальных излишествах Чарли Чаплина или Эррола Флинна и о химических пристрастиях Джуди Гарленд. Причём все это выставлялось напоказ, так чтобы даже на верхних балконах публика ничего не пропустила. Позволю себе предположить, что каждая из вышеназванных знаменитостей попросту стремилась восстановить природное равновесие, утраченное по причине чрезмерного зрительского обожания.

По профессии я не сиделка и не тюремщица, не нянька и не горничная, однако в периоды наивысшего подъёма публичной cлавы к моим обязанностям прибавлялась ещё одна — охранять мисс Кэти от неё же самой. Боже, сколько раз я не давала ей «перебрать» лекарств, от скольких необдуманных капиталовложений отговорила, скольким особенно неподходящим самцам указала на дверь — и всё по одной причине: тот, кого мир объявил бессмертным, любой ценой норовит опровергнуть подобное мнение. Благосклонные статьи и броские заголовки в журналах вынуждают разрекламированную «звезду» извести себя голодом, полоснуть по венам, напиться яду. Ну, или отыскать мужчину, который охотно сделает это за них.

Итак, сцена начинается абсолютно чёрным кадром. В качестве соединительного элемента мы снова слышим звонок. Постепенно экран светлеет. Перед нами парадная дверь. Рядом — окошко, за которым вырисовывается чей-то силуэт, остановившийся на ступенях. Сквозь щель над порогом, залитую ярким солнцем, хорошо видна пара переминающихся ног. Звонок раздаётся ещё раз, и в кадре возникаю я. На мне чёрное платье передник и кружевной чепец. С третьим звонком я наконец открываю дверь.

В прихожей воняет краской. Впрочем, как и во всём особняке.

В дверном проёме стоит фигура, чересчур тёмная на фоне дневного сияния. Снятая с низкого ракурса, она похожа на величественного ангела с крыльями, сложенными по бокам, и нимбом вокруг головы. Один шаг вперёд — и освещение резко меняется. В рамке дверного проёма стоит женщина в белом платье, в короткой белой накидке на плечах и белых ортопедических туфлях. На её голове чудом держится накрахмаленная шапочка с большим красным крестом. На руках спит розовощёкий младенец, завёрнутый в белое одеяло.

Между нами явно прослеживается ироническое сходство. Эта гостья — мой зазеркальный двойник. Смотрите: стою вся в чёрном, прижимая к груди бронзовую статуэтку, да ещё и обёрнутую запачканной тряпкой.

Ниже на крыльце стоит ещё одна женщина. Монашка в тёмном облачении. Качает на руках девочку — белокурую, словно Ингрид Бергман в юные годы, светлокожую, точно Дороти Макгуайр в миниатюре. «Гой-крошка», — улыбнулся бы Уолтер Уинчелл.

На тротуаре дожидается своей очереди посетительница в костюме из твида. Руки в перчатках покачивают коляску, в которой мирно дремлет ещё пара младенцев.

— Могу я поговорить с Кэтрин Кентон? — интересуется медсестра.

— Я из приюта Святой Елизаветы, — сообщает монашка на лестнице.

Женщина с тротуара подхватывает:

— А я — из агентства по усыновлению.

Из подъехавшего такси выходит ещё одна медсестра с малышом на руках. Одновременно из-за угла появляется вторая, тоже с малюткой, а в самой глубине кадра мы различаем и вторую монашку, спешащую к особняку с новым свёртком.

Звучит голос моей мисс Кэти:

— А, вы уже приехали…

Камера разворачивается на сто восемьдесят градусов: со второго этажа с малярной кистью в руке спускается хозяйка дома. С жёстких ворсинок кисти падают длинные розовые капли. Мисс Кэти одета в белую мужскую рубашку, какие обычно носят под вечерний костюм. Рукава деловито закатаны, нагрудный карман щеголяет вышитой монограммой «О.Д.» (инициалы четвёртого из «отбывших», Оливера Дрейка), ткань безнадёжно измазана розовой краской. Одна из прославленных скул тоже слегка запачкалась. Волосы убраны под бандану.

В особняке легко задохнуться от едкого запаха лака. Весь дом — словно один гигантский наманикюренный ноготь. Между тем у залитого солнечным светом порога начинает пахнуть детской присыпкой.

Мисс Кэти проворно сбегает по лестнице, оставляя за собой след из розовых капель. Рабочие синие джинсы закатаны по колено. Ноги в коротких белых носках засунуты в поношенные дешёвые мокасины. Хозяйка дома переводит фиалковые глаза со своей кисти на розового лепечущего младенца.

— Вот, вы не подержите?.. — и суёт запачканный инструмент прямо в лицо медсестре.

Женщины близко склоняются друг к дружке, словно хотят поцеловаться, и между ними происходит обмен. Теперь и на белом платье медсестры видны розовые разводы.

А моя мисс Кэти делает шаг назад и поворачивается к большому зеркалу в прихожей. Её отражение напоминает Сьюзен Хейворд или Дженнифер Джонс в фильме «Святая Иоанна» или «Песня Бернадетт», лучезарную Мадонну с Младенцем с полотен Караваджо или Рубенса. Мисс Кэти одной рукой тянется к затылку и поддевает пальцем узел банданы, чтобы сорвать её с головы и бросить на пол. А потом встряхивает головой и поводит ей из стороны в сторону. Золотисто-каштановые волосы рассыпаются по плечам пышной мягкой вуалью, обрамляя плечи белой рубашки, на фоне которой розовеет прижатый к груди крошечный сирота.

— Надо же, какой piece de resistance [15], — произносит мисс Кэти, потёршись с ним носами. — В переводе с итальянского это значит «gemutlichkeit» [16].

Её фиалковые глаза широко распахиваются и затягиваются поволокой, как У Руби Килер, играющей девственницу в паре с Диком Пауэллом в картине Басби Беркли. Длинные, тонкие руки звезды, безупречно чистые, не считая единственного розового стигмата, щёки. Не отрывая взгляда от зеркала, мисс Кэти поворачивается в три четверти — сначала налево, потом направо, всякий раз полуопуская ресницы и кротко склоняя голову. Затем кланяется своему отражению ещё раз. Лишённое морщинок лицо растягивается в улыбке, а фиалковые глаза наполняются влагой. Словом, она ведёт себя точь-в-точь как в прошлом месяце, когда получала награду «За прижизненный вклад» от Независимого денверского кружка киноманов. Те же самые жесты, то же самое выражение.

Секунду спустя Кэтрин Кентон вручает свёрток обратно, качает головой и, наморщив свой звёздный нос, говорит:

— Я подумаю…

Когда на пороге возникает монашка, мисс Кэти двумя пальцами выуживает из кармана джинсов небольшую карточку… и прикладывает образец оттенка «Медовый закат» к румяной щёчке младенца. Сравнивает. Покачав головой, кисло улыбается:

— Нет, не подходит. — И прибавляет со вздохом: — Мы уже покрасили плинтус. В три слоя. — И пожимает прославленными плечами. — В общем, вы понимаете…

Нагнувшись над следующим новорождённым, Кэтрин Кентон принюхивается. Достаёт распылитель, сбрызгивает сонное личико духами «Лэр дю Там». Невинная кроха поднимает ужасный рёв. Мисс Кэти отшатывается и качает головой в знак отказа.

Новый малыш. Мисс Кэти наклоняется так близко, что с кончика её сигареты на розовую щёчку падает обжигающий пепел. Поднимается визг вперемешку с оглушительным плачем. Пахнет мочой и прожжённым хлопком. Так, словно включённый утюг слишком долго стоял на подушке, вымоченной в растворе аммиака.

Очередной найдёныш оказывается чуть бледноват по сравнению с новыми занавесками. Прикладывая лоскут материи к извивающемуся свёртку, мисс Кэти вздыхает:

— Это почти «Идеальная хурма», но всё же не «Красный фейерверк»…

Звонок надрывается до самого вечера. Меня изнуряет эта «ярмарка цветов жизни», как говорит в подобных случаях Хэдда Хоппер, или «смотр молодняка», если выражаться словами Луэллы Парсонс. Бесконечный перебор малышей «секонд-хенд». Неубывающий поток медсестёр, монахинь и работниц агентств по усыновлению, каждая из которых считает своим долгом покраснеть и выпучить глаза, пожимая розовую, липкую от краски ладонь мисс Кэти. Каждая принимается лепетать:

— Чирик, ко-ко-ко, у-ху… Рэймонд Мэсси.

Кадры быстро сменяют друг друга.

— Иа, гав, жжж… Джеймс Мэйсон.

Вот очередная медсестра удирает по улице, услышав от Кэтрин Кентон предложение перекрасить ребёнку волосы, а ещё лучше — посадить его на диету, чтобы не был таким уж пузанчиком.

Вот соцработница отчаянно машет проезжающему такси, выскочив из дому после того, как моя мисс Кэти размазала по коже грудничка крем-основу под макияж «Макс Фактор», вариант номер шесть.

А кинозвезда, надувая губки, уже воркует над новой крохой:

— Wunderbar [17]… — и, выдохнув сигаретный дым, поясняет: — Это латинский эквивалент выражения que bueno [18].

Каждого малыша-сиротку мисс Кэти качает перед огромным зеркалом, присматриваясь: подходит он ей или нет, словно речь идёт о сумочке или театральном реквизите.

— Мяу, уа, пип… Дженис Пейдж.

Ещё одного младенца она возвращает, перепачкав своей помадой. Над другим — наклоняется слишком быстро и низко, так что умудряется окатить его из бокала струёй ледяного мартини. На третьего — долго хмурится, пытаясь отколупнуть длинным отполированным ногтем родинку на безупречном розовом лобике.

— Как говорят испанцы, — заключает хозяйка дома, — «que sera sera» [19].

Эти пробы, это прослушивание, этот «киндер-кастинг», как сказал бы Чолли Никбокер, тянется всю вторую половину дня. Коляски самых разных расцветок и типов выстроились в длинную очередь, которая разве что не сворачивает за угол. Перед нами — богатый ассортимент оставленных малышей: продукты незапланированных беременностей; дети, над которыми девять месяцев билось чьё-то разбитое сердце; круглолицые розовощёкие сувениры на память об изнасиловании, распущенности, инцесте. О внезапном порыве чувств. Не из тёплой груди, а из казённых бутылочек сосут молоко эти пережитки разводов, семейной жестокости, неизлечимых болезней. У меня в руках засыхает малярная кисть, розовые щетинки твердеют, а к дому всё также подвозят свёртки с нежеланными плодами. С обломками, с выброшенным балластом того, что когда-то казалось единственной настоящей любовью.

С каждым ребёнком моя мисс Кэти красуется перед зеркалом в полный рост, проигрывая одну и туже сцену. Поворачивается направо, затем налево и, наконец, анфас. Улыбается, томно приопускает ресницы, наклоняет прославленный подбородок, изображает на лице самые разные чувства, обращается к своему отражению:

— О да, Она просто прелесть. Позвольте вам представить мою дочь, Кэтрин-младшую. — Или же произносит: — Позвольте представить вам моего сына, Уэбстера Карлтена Уэстворда Четвёртого.

Эту строчку сценария она отыгрывает снова и снова, прежде чем сунуть ребенка ожидающей медсестре, монашке или соцработнице. Приложить к нему образец ткани или краски. Поднять шум из-за какого-нибудь изъяна или царапинки. На место каждого забракованного младенца на кастинг являются двое новых.

Мисс Кэти до позднего вечера повторяет, как заведённая:

— Гав, ко-ко-ко, иа… Кэтрин Кентон-младшая.

— Хрю, ква, му… Уэбстер Карлтон Уэстворд Четвёртый.

Звезда играет дубль за дублем, час за часом. Уличные фонари начинают мерцать, а потом загораются в полную силу. Со временем затихает гул, доносящийся с автотрассы. В окнах особняков напротив скользят и задёргиваются шторы, Наконец парадное крыльцо пустеет — сверху и донизу. Больше ни одного сироты.

В прихожей я наклоняюсь поднять упавшую на пол бандану. Размазанные и высохшие капли краски образуют бледно-розовую дорожку, ручеёк из розовых пятен, сбегающий вниз по ступенькам и на дорогу. Следы отвергнутых.

У обочины останавливается такси. Водитель выходит и отпирает багажник. Ставит на тротуар два больших чемодана, потом открывает заднюю дверцу. Мы видим мужской ботинок и отворот на брючине. Наружу высовывается рука, на мизинце которой блестит золотая печатка. Из-под показавшейся шевелюры сияют очи цвета рутбира. Вспыхивает улыбка — яркая, как фейерверк на Четвёртое июля.

И вот появляется особь мужского пола, которая может похвастать широкими плечами Дэна О’Херлихи, узкой талией Марлона Брандо, длинными ногами Стивена Бойда и дерзкой улыбкой Джозефа Шильдкраута в роли Робина Гуда.

Камера разворачивается на сто восемьдесят градусов, и моя мисс Кэти бросается к двери с криком:

— О, любимый…

Её широко раскинутые руки и выпяченная грудь напоминают о Пенелопе (Джули Ньюмар), встречающей Одиссея; о Джиневре (Джейн Расселл), воссоединившейся с Ланселотом. О Кэрол Ломбард, спешащей в объятия Гордона Макрея.

Уэбстер Карлтон Уэстворд Третий взывает к ней снизу вверх с благородством Уильяма Фроули в роли Ромео Монтекки:

— Кэт, милая… У тебя не найдётся трёх долларов заплатить за такси?

Застывший у чемоданов таксист терпелив, словно Льюис Стоун. А ещё небрит, как Фесе Паркер. Машина у него жёлтая.

Распустив по плечам золотисто-каштановые волосы, мисс Кэти зовёт меня:

— Хэйзи! Хэйзи! Отнеси вещи мистера Уэствуда в мою комнату!

Бессовестные любовники сливаются в поцелуе. Камера кружит и кружит над ними. Наплывом — погребальная церемония.

АКТ I, СЦЕНА ДВЕНАДЦАТАЯ

Двенадцатая сцена первого акта начинается очередным флешбэком. Кэтрин Кентон снова держит в руках урну с прахом. Уже знакомые декорации: тусклые внутренности усыпальницы Кентонов. Кругом паутина. Тяжёлая бронзовая дверь открывается и впускает нас. Каменная полка на заднем плане тонет в сумраке, она заставлена медными, бронзовыми, никелированными сосудами. На урне в руках у мисс Кэти выгравирована надпись: «Оливер „Ред“ Дрейк, эск.». Пятый «отбывший».

Действие происходит в те времена, когда по радио целыми днями крутили Фрэнка Синатру — песню «Приговор» в переложении Уильяма «Каунта» Бэйси.

Моя мисс Кэти прижимает урну к груди, затем поднимает её к лицу под вуалью из чёрного кружева. За вуалью — губы. Отпечатав смачный след от помады на гравированном имени, Кэтрин Кентон ставит новую урну к остальным, на пыльную полку, между бутылками бренди и пузырьками с люминалом.

«Одноплечане», — сказала бы Луэлла Парсонс, увидев, как я и Терренс Терри поддерживаем мисс Кэти с двух сторон.