Помоги проекту - поделись книгой:
Другая столичная гранд-дама баронесса Варвара Икскуль фон Гильденбандт тоже долго не могла успокоиться, пока не заполучила в свои апартаменты этого проповедника. «Он очаровал её». Баронесса, которая ранее считала себя почитательницей Льва Толстого, заимела новое «увлечение», а на ее письменном столе портрет яснополянского графа-писателя сменил портрет сибирского крестьянина. Обстоятельства знакомства баронессы и Распутина описала их непосредственный очевидец — Мария Головина. «Наш визит к баронессе Икскуль оказался для меня очень радостным, — вспоминала Муня. Квартира была просто великолепной, с множеством красивых вещичек. Сама баронесса была уже женщиной немолодой (она родилась в 1846 году. —
„Почему у тебя столько икон? — спросил Распутин, рассматривая стены спальни. — Я не думаю, что ты часто молишься, ты не умеешь молиться, но сердце твоё доброе, и я не хочу видеть тебя с людьми твоего круга, никогда их не приглашай, когда я у тебя в гостях!“ „Ты должен познакомиться с некоторыми из них, — ответила она, смеясь. — Я им скажу, что ты не чудовище и не самозванец, как многие считают“».
Баронесса начала на всех углах расхваливать Распутина, уверяя, что она «встретила человека, обладающего необыкновенным духовным даром». В 1913 году Варвара Ивановна даже совершила паломничество в Покровское и там познакомилась со всеми родственниками Распутина. По приезде в Петербург баронессе было о чём рассказывать на аристократических раутах. Она «спала в простой деревенской избе» и даже «ловила рыбу в реке с Распутиным!». Это было пикантное происшествие в жизни баронессы. Потом интерес к сибирскому крестьянину у неё довольно быстро почти сошёл на нет; тема надоела…
И последний штрих в истории с Икскуль фон Гильдебанд. Когда ей с большими трудностями в ее почти семьдесят лет удалость вырваться из «Совдепии» и добраться до Парижа, участь ее оказалась незавидной. Одинокая, больная, нищая бывшая хлебосольная хозяйка петербургского салона оказалась никому ненужной, кроме «клевретки Распутина» — Муни Головиной. Именно она преданно ухаживала за Варварой Ивановной, доживавшей свои дни в приюте. Умерла баронесса в 1928 году…
О том, насколько был велик интерес столичного общества к Распутину, засвидетельствовала эссеистка и фельетонистка Тэффи (по мужу Н. А. Бучинская, урожденная Лохвицкая). На склоне лет в эмиграции в Париже некогда популярная писательница опубликовала очерки воспоминаний о важных событиях и приметных людях, с которыми ей довелось встречаться. Среди них и Григорий Распутин, о котором она справедливо написала: «Человек этот был единственным, неповторимым, весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется».
Очерк Тэффи содержит немало нюансов и подробностей, которые трудно отыскать у других мемуаристов. Автор признавала, что ей совсем не хотелось этой встречи, она ее не искала, хотя вокруг только и говорили о загадочном сибиряке. В некоторых домах, как отмечает Тэффи, она даже встречала транспаранты: «У нас о Распутине не говорят». Но всё равно говорили.
Встреча состоялась в марте 1915 года по просьбе философа и писателя В. В. Розанова и журналиста А. А. Измайлова. Особенно настаивал Василий Розанов, который тогда был одержим разгадкой тайны «половых влечений». А кто же лучше Распутина мог ему помочь в этом? Но для получения «откровений» нужна была привлекательная приманка. И лучше Тэффи — видной и известной дамы — никого найти не сумели. Упросили, умолили. Причем непременно, чтобы оделась «пошикарнее». Она без всякой охоты пошла на «литературный обед» в дом издателя и биржевика А. Ф. Филиппова.
Тэффи прибыла полная предубеждений. Она один раз уже мельком видела Распутина, и хотя с ним не общалась лично, и так «всё знала». «Современную», «образованную», «талантливую» женщину, придерживающуюся «либеральных взглядов», не мог провести «какой-то мужик»! Она ни на что значительное не надеялась, но просто не могла отказать в просьбах «собратьям по перу».
Писательнице отвели место рядом с Григорием. Он заметил соседку, стал оказывать ей знаки внимания: задал два-три вопроса о ее личной жизни. И о себе кое-что рассказал. «Вот хочу поскорее к себе, в Тобольск. Молиться хочу. У меня в деревеньке-то хорошо молиться, и Бог там молитву слушает… А у вас здесь грех один. У вас молиться нельзя. Тяжело это, когда молиться нельзя. Ох, тяжело».
Ясное дело, что публика, собравшаяся за столом, совсем не то хотела слышать. Нужны были «пикантные подробности», требовались дела и слова совсем иного характера. Розанов, обеспокоенный ходом беседы, улучив минутку, отвел Надежду Александровну в сторону и давал наставления: «Вы его разговорите. С нами он так разговаривать не станет — он любит дам. Непременно затроньте эротические темы. Тут он будет интересен, тут надо его послушать».
Тэффи обещала. Но «эротической темы» всё никак не получалось. Рядом сидевший Розанов зловеще суфлировал: «Наводите его на эротику… спросите его про Вырубову, спросите про всех». Но «интересный разговор» никак не клеился. Распутин раздавал гостям листы со своими текстами, но «примечательного» собравшиеся там не усмотрели. «Набор слов», всё о какой-то «отвлеченной любви». Самой Тэффи Григорий оставил собственноручный автограф. «Надежде. Бог есть любовь. Ты люби. Бог простит. Григорий».
Публика изнемогала. Ничего скандального никак не «вытанцовывалось». Вечер был прерван неожиданно звонком из Царского. Распутин тотчас собрался и отбыл.[38] Всё. Хотя Распутин обещал вернуться, но Тэффи покинула «литературное застолье», тем более что был уже первый час ночи.
Писательница не хотела больше встречаться с Распутиным. Ничего «выдающегося». Но через несколько дней встретиться пришлось. По ее словам, ее «опять упросили». Всё происходило там же, за столом — те же. Она опять, как «лакомая приманка» — слева от Распутина. В этот раз «событий» было больше. Григорию щедро наливали любимую им мадеру, он даже якобы плясал русскую, тем более что музыканты были заблаговременно приглашены. На той встрече прозвучали предсказания, пророческое значение которых Тэффи поняла много позднее.
Про Государыню Александру Фёдоровну: «Молиться надо за Неё и за деточек. Плохо… плохо».
О себе: «Вот меня все убить хотят. Как на улицу выхожу, так и смотрю во все стороны. Не видать ли где рожи. Да. Хотят убить. Не понимают, дураки, кто я такой… Пусть сожгут. Одного не понимают: меня убьют, и России конец. Помни, умница: убьют Распутина — России конец. Вместе нас с ней и похоронят».
Прошло время, случилось крушение, Тэффи от окружающего распада была на грани нервного срыва и тогда только «вспомнила!»…
Однако не только дамы света и столичные сплетники проявляли интерес к Распутину. Слухи о его влиянии в Царском Селе породили целую толпу темных личностей, которые начали искать знакомства с ним, окружать и обвивать его.
Вся эта шумиха и слухи не прошли мимо внимания властей. В 1909 году дворцовый комендант В. А. Дедюлин счел своим долгом сообщить начальнику петербургского охранного отделения генералу А. В. Герасимову, что у «Вырубовой появился мужик, по всей вероятности, переодетый революционер», который бывает там в присутствии Царя и Царицы. Довольно быстро удалось установить, что к революционной среде Распутин отношения не имеет и что у него уже в это время существовала известная духовная близость с Самодержцем.
Последнее обстоятельство стало беспокоить министра внутренних дел и премьера П. А. Столыпина, поручившего в 1909 году товарищу министра внутренних дел и шефу корпуса жандармов генералу П. Г. Курлову установить за Распутиным наблюдение. Когда весть о том дошла до Царя, он распорядился прекратить полицейскую слежку. Произошло это в 1910 году.
Приказание было выполнено, но озабоченность ситуацией у премьера не прошла. Он не сомневался, что близость к Царской Семье человека, окруженного скандальным ореолом и толпой каких-то темных личностей, неизбежно станет поводом для дискредитации власти. Враги Трона и Династии получают еще один козырь в свои руки.
Петр Аркадьевич, который мельком видел когда-то этого мужика, творившего молитву около постели его раненой дочери, решил ближе познакомиться с Распутиным. В начале 1910 года встреча в приемной премьер-министра состоялась. Столыпин пригласил участвовать в ней и «мастера охранного дела» генерала П. Г. Курлова, который через много лет описал то незабываемое свидание.
«К министру подошел худощавый мужик с клинообразной темно-русой бородкой, с проницательными умными глазами. Он сел с П. А. Столыпиным около большого стола и начал доказывать, что напрасно его в чём-то подозревают, так как он самый смирный и безобидный человек. Министр молчал и только перед уходом Распутина сказал ему, что если его поведение не даст повода к иному к нему отношению, то он может быть спокоен, что полиция его не тронет. Вслед за тем я высказал министру вынесенное мной впечатление: по моему мнению, Распутин представлял из себя тип русского хитрого мужика, что называется — себе на уме — и не показался мне шарлатаном. „А нам всё-таки придется с ним повозиться“, — закончил П. А. Столыпин нашу беседу».
Несмотря на деликатный характер темы — Распутин являлся желанным гостем Царской Семьи, — Столыпин решил донести свои опасения до монарха. «Сильный премьер» был не из числа сановников, кто во имя карьеры желал любой ценой добиться лишь благорасположения начальства. То была первая серьезная попытка «раскрыть глаза Государю» на нежелательность общения с этим человеком.
Объяснение произошло ранней весной 1911 года. В пересказе третьих лиц сцена выглядела следующим образом: Николай II выслушал все очень внимательно, поблагодарил и заявил: «Я знаю и верю, Петр Аркадьевич, что вы мне искренне преданны. Быть может, всё, что Вы мне говорите, — правда. Но я прошу вас никогда больше мне о Распутине не говорить. Я все равно сделать ничего не могу». Точная дата этой беседы неизвестна, но 4 июня, за три месяца до трагической гибели премьера, Царь записал: «После обеда имели радость видеть Григория по возвращении из Иерусалима и с Афона».
Состоялся ли этот разговор в действительности, происходил ли он таким образом, какие конкретные «компрометирующие» сведения сообщал премьер Царю; касались ли они личности Распутина или речь шла лишь о морально-политической стороне дела — на все эти вопросы вряд ли удастся получить ответ. Однако общий контекст этого исторического эпизода, описанного тогдашним министром финансов В. Н. Коковцовым, представляется исторически достоверным.
Император редко от общения с кем-либо испытывал радость. И уж если этой эмоции нашлось место среди лапидарных и сухих ежедневных дневниковых записей, то, надо думать, состояние духа у Него было действительно приподнятым. Как заметила А. А. Вырубова, Царь и Царица «верили ему, как отцу Иоанну Кронштадтскому, страшно ему верили; и когда у Них горе было, когда, например, Наследник был болен, обращались к нему». Распутин нёс Венценосцам покой и надежду, но нахождение «друга Григория» в Царском Селе давало повод для нападок.
В 1911 году обстановка вокруг Распутина начала приобретать очертания государственного скандала. Робкие уверения некоторых придворных, что общение Царя и Царицы с «этим мужиком» носит характер лишь «духовного общения», большинство публики не убеждало, да «такие глупости» и слушать не хотели. Для многих подобная категория вообще не существовала.
Требовались более «материальные», «осязаемые» и «понимаемые» причины. Поставщики «достоверной информации» их вскоре и предоставили. Именно в 1911 году получает распространение бесстыжая сплетня о половой близости Царицы и Распутина.
Глава VII
Общественный портрет монаха-авантюриста
Измышлениями насчет адюльтеров Царицы долго тешилось больное воображение столичного общества. История «о связи» Государыни Александры Фёдоровны и Григория Распутина оказалась куда более прилипчивой, чем аналогичный сюжет с генералом А. А. Орловым. Точно осталось неизвестным, была ли «прелюбодейка» о том осведомлена, но, думается, что если и была, то от этой новости точно уж не упала бы в обморок.
Александра Фёдоровна слишком хорошо знала злоречие петербургского света, чтобы питать какие-либо иллюзии насчет отношения его к Своей персоне. Её волновал лишь один вопрос, который нередко и задавала она близким знакомым: «Когда же Меня оставят в покое?». Тогда ответа не было. Теперь же, по прошествии целого столетия, можно ответить со всей определенностью: никогда!
Объяснить, почему последнюю Царицу через столько времени все еще изображают «развратной Брунгильдой», почему этому верят и почему эти гнусности до сих пор публикуют, может только сексопатолог или психотерапевт. Историк здесь бессилен. Он может лишь приводить факты, исследовать обстоятельства, но анализировать глубины человеческой психики — удел другой профессии. Оказавшись вскоре после революции в Англии, Лили Ден была потрясена тем, как на берегах Гуманного Альбиона оценивали и интерпретировали историю падения монархии в России. Никакого сочувствия к поверженным и растерзанным Правителям там не наблюдалось. Особо резко негативное отношение вызывала внучка королевы Виктории — Императрица Александра Фёдоровна. Ей вменяли многое в вину, в том числе и связь с Распутиным. Неизвестно, с кем именно общалась в Англии упомянутая дворянка-беженка, но уж точно не с грузчиками в лондонском порту.
Ден была не просто удивлена, но потрясена и шокирована тем, что «добропорядочные англичане», всё еще исповедовавшие пуританские нравы Викторианской эпохи, так легко принимали на веру непристойности, которые не только касались каких-то там «диких русских», а затрагивали честь и достоинство британцев. Об этом в Англии никто не задумывался, но ведь дело обстояло именно так.
Если Александра Фёдоровна, выросшая в Англии, воспитанная при дворе королевы, для которой Внучка являлась любимым созданием, если Она могла отринуть все нормы приличий, перешагнуть через мыслимые границы добропорядочности и броситься в «пучину разврата», то, следовательно, славное английское воспитание имеет большие изъяны.
Для Юлии Ден слушать грязные намеки и видеть скабрезные ухмылки в разговорах о моральном облике Государыни Александры Фёдоровны было нестерпимо. Она взялась за перо, прекрасно понимая, что ее слабый голос вряд ли перебьет слаженный хор очернителей. Но она не могла молчать и затронула тему, которая ее лично ранила. В 1922 году в Лондоне небольшим тиражом вышла ее книга на английском языке «Подлинная Царица». Не обошла она стороной и «щекотливый сюжет» об отношениях Распутина и Царицы.
«Касаясь этой темы, я испытываю невыносимую боль, но я не вправе уйти от ответа на вопрос. До меня доходили самые отвратительные сплетни, касающиеся Ее Величества; якобы в порыве жертвенности Она сама отдалась Распутину и отдала ему милых Своих Девочек для того, чтобы доказать, что плотская жертвенность угодна Богу. О таких чудовищных вещах не могло быть и речи. Но когда я выступала в защиту Государыни и заявляла, что Распутин — ничем не примечательный человек с неприятной внешностью, неопрятными манерами и отталкивающий во всех отношениях, мне возражали, что такого рода дефекты ничего не значат в глазах некоторых особенно чувственных особ».
Ден, близко знавшая Царицу и лично знакомая с Распутиным, была озадачена столь странной уверенностью людей, которые никогда в жизни их даже не видели, но убежденных в своей правоте. Подруга Александры Фёдоровны пыталась переубедить оппонентов.
«Я указывала на бесспорный факт, что Ее Величество была крайне брезгливой женщиной, что „животное“ начало было Ей чуждо, что моральные Ее устои были чрезвычайно строги, — столь же строги, как и у Ее бабушки, королевы Виктории. И что же я слышу в ответ? Дескать, многие брезгливые и чересчур нравственные женщины часто бывают повинны в невероятных грехах благодаря их брезгливости и высокой нравственности. Если такие примеры известны, то почему бы не причислить к таким женщинам и Императрицу? На каждом шагу я слышу подобные отвратительные россказни, и при этом сплетники с сочувствием добавляют: „Но ведь вы любили Императрицу“. Да, это так. Но я еще и знала Императрицу».
Опровержения очевидца не меняли представлений британцев. Более того, факт близкого общения с Царицей вменялся в вину и сразу же вызывал подозрение, что этот человек, т. е. Ден, сама «не без греха». Лили мало заботила личная репутация, ей лишь хотелось донести до людей правду об Оклеветанных и Убитых. Несмотря на все её старания, на умонастроения современников и потомков аргументы знающего человека не производили должного впечатления. Люди верили лишь тому и лишь в то, во что хотели верить, что могло без лишних «затей» объяснить и прояснить проблемы дня нынешнего и дня вчерашнего.
Упомянутые «россказни» пленяли не только несведущих англичан. Их с какой-то маниакальной одержимостью принимали и поданные Царя. За десять лет до того, как Лили Ден опубликовала полные грусти и возмущения воспоминания, в Петербурге уже не было салона, где бы живо не обсуждали «триумф Гришки», причину которого многие усматривали как раз в интимной близости Царицы и сибирского крестьянина.
В 1911–1912 годах дневник упоминавшейся уже генеральши А. В. Богданович переполняют эмоциональные заметки самого гневного содержания. В дом на Исаакиевской площади гости приносили вести, одну безрадостней другой, и семидесятилетняя хозяйка находила в себе силы все это выслушивать, а затем самое «ужасное» заносить в дневник. Благодаря стараниям генеральши мы имеет в распоряжении своеобразный «эпикриз» из истории психопатической болезни столичного общества. Приведем некоторые наиболее типичные выдержки из сего показательного «документа».
«С печальным, подавленным чувством сажусь писать. Более позорного времени не приходилось переживать. Управляет теперь Россией не Царь, а проходимец Распутин, который громогласно заявляет, что не Царица в нём нуждается, а больше Он, Николай. Это ли не ужас! И тут показывает письмо к нему, Распутину, Царицы, в котором Она пишет, что только тогда успокоится, когда прислонится к его плечу. Это ли не позор!»
Итак, «весь Петербург был взбудоражен» уже в начале 1912 года. Это возбуждение в большей степени было вызвано «надежными сведениями», которые как раз в этот период получили широкое хождение в публике. Речь идёт о посланиях Царицы своему «Другу», тексты которых интерпретировались как признание любящей женщины. Ну а как же иначе!
«Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руки и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть на веки на твоих плечах, в твоих объятиях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце. Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ане о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она хорошая, она меня любит, но ты не открывай ей моего горя. Скорее приезжай. Я жду тебя и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки.
Даже тот, кто впервые видит приведенный текст, без особого труда может догадаться, что речь идет о письме Царицы к своему «дорогому Григорию». В пользу этого говорит и прозрачный намек на «Аню», несомненно Вырубову, и подпись «М.» — сокращенное от неофициального титулования Царицы в придворном кругу: «Мама Земли Русской» (Императора Николая II называли соответственно «Папа Земли Русской»).
После чтения этих строк невольно возникает предположение, что отношение Государыни Александры Фёдоровны к Распутину строилось на чем-то большем, нежели только на восхищении прилежной ученицы Своим духовным наставником. Однако не следует спешить делать вывод об альковных связях. Очень многое к самом тексте говорит о том, что перед нами — ловко состряпанная фальшивка, которую тем не менее широко используют для доказательства «падения» и «вырождения» последней Царицы. Попытаемся спокойно разобраться в этом сюжете, который представляется принципиальным для понимания и личности последней Императрицы, и ее отношений с Г. Е. Распутиным.
Появление этого послания относится еще к дореволюционному времени, когда оно, как и письма четырех Царских Дочерей, имели широкое хождение «в списках». Впервые опубликован этот текст был в 1917 году вскоре после Февральской революции в скандально-сенсационной книге воспоминаний бывшего священнослужителя, иеромонаха Илиодора. Обрисуем в общих чертах личность автора и историю данных воспоминаний, сыгравших заметную роль в разжигании «документированной» антиромановской истерии.
Имя Илиодора гремело в России в конце первого — начале второго десятилетия XX века. Это был известный проповедник, собиравший тысячные толпы верующих, беспощадно клеймивший революционеров, интеллигенцию, евреев, сановников. Отстаивая незыблемость «исконных основ самодержавия» и играя роль глашатая самых тёмных общественных сил, выпускник Петербургской духовной академии определенной политической программы не имел.
Как показала вся его шумная и довольно скоротечная «общественная карьера», он руководствовался не принципами и глубокими убеждениями; им двигало главным образом неуемное честолюбие, жертвою которого он в конце концов и стал. Судьба этого «факира на час» сама по себе не была бы интересна, если бы она не высветила некоторые важные и примечательные реалии того давнего времени.
Иеромонах Илиодор родился в 1880 году, происходил из донских казаков и в миру носил имя Сергей Труфанов. В 1903 году он принял монашество и после окончания духовной академии в 1905 году поступил в Почаевскую лавру, где получил широкую известность своими антиреволюционными проповедями. В России бушевали общественные страсти, и молодой проповедник завоевал расположение в правых кругах российского общества, был принят во влиятельных петербургских салонах и даже позже удостоился аудиенции у Николая II. Некоторые представители консервативных кругов увидели в нем деятеля, способного, как казалось, противопоставить свою проповедь разрушительной радикальной пропаганде.
В 1908 году его переводят в город Царицын — большой торгово-промышленный центр Саратовской губернии, где он стал заведовать архиерейским подворьем. Здесь под покровительством сочувствовавшего ему саратовского епископа Гермогена Илиодор развернул шумную проповедническую кампанию, подвергая резким нападкам и шельмованию не только революционеров, но в еще большей степени должностных лиц, в том числе и крупнейших сановников.
Особое место в своих проповедях-разоблачениях Илиодор отводил премьеру-реформатору П. А. Столыпину, преобразовательский характер деятельности которого вызывал злобу и ненависть среди немногочисленных, но влиятельных консервативных сил, не желавших никаких перемен. Факт появления Илиодора на политической сцене сам глава правительства рассматривал как симптом серьезной болезни и в феврале 1911 года писал Государю Николаю II: «Я считаю направление проповедей Илиодора последствием слабости Синода и Церкви и доказательством отсутствия церковной дисциплины».
Демагогически обличительный тон речей Илиодора приводил толпу в экстатическое состояние. Его проповеди собирали тысячные толпы. Кликуша превращался в народного героя. Постоянные выпады Илиодора против местной администрации заставили подать в отставку саратовского губернатора графа С. С. Татищева. Прибывший ему на смену в марте 1911 года П. П. Стремоухов вспоминал, как на проповедях-митингах Илиодор утверждал, что «революция в России затеяна жидами, поддержана всею интеллигенцией и продавшимися им чиновниками, губернаторами, министрами, а в особенности Столыпиным».
Эти монологи «русского Савонаролы» сопровождались театральным действием: «На дворе монастыря иеромонах соорудил картонного пятисаженного дракона — „гидру революции“. По окончании проповеди он пронзал ее копьем наподобие Георгия Победоносца и отрубал одну голову, которая за ночь вырастала. В галерее монастыря был им повешен портрет Льва Толстого, и он требовал, чтобы все проходившие плевали на него». Немало и другого столь же выразительного непотребства устраивал этот «пламенный патриот».
Бесконечные оскорбления членов правительства и лично П. А. Столыпина не могли долго оставаться незамеченными. Монаха несколько раз отстраняли от управления монастырем и высылали из Царицына. Но заступничество его друзей, Гермогена и Распутина, некоторое время спасало его от серьезных неприятностей.
Осенью 1912 года, находясь фактически в заключении во Флорищевой пустыни (Владимирская губерния), Илиодор обратился в Синод и к приверженцам с заявлением, где отрекался от своих убеждений, просил прощения у евреев и у интеллигенции и объявлял, что «оставляет христианскую религию и просит о снятии с него сана».
Любитель театральных эффектов, Илиодор свое письмо в Синод, как о том сообщали газеты, «написал кровью». Следуя примеру Льва Толстого, в поношении веры был бескомпромиссен: «Я же отрекаюсь от вашего Бога. Отрекаюсь от вашей веры. Отрекаюсь от вашей церкви. Отрекаюсь от вас как от архиереев». Одновременно с этим он опубликовал в газетах письмо, уверяя, что «страдает за честь Царя-Батюшки».
Видевший его в тот период литератор Евгений Чириков писал: «Ничего духовного! Высокий, здоровенный, мордастый, скуластый с маленькими острыми глазками, в больших сапогах, озорная вызывающая фигура и жесты, только рука — мягкая, холеная, женоподобная, привыкшая к целованию паствы. Гляжу и сам себе не верю: иеромонах или волжский разбойник? Явное могущество плоти перед духом. Человек, который приспособлен проталкиваться кулаком и локтями, но вовсе не словом Божиим!».
Дальнейшая жизнь этого авантюриста и демагога не была тихой и уединенной. Уехав на Дон, Сергей Труфанов женился и стал проповедовать новую религию «солнца и разума». Он позволял себе высказываться о церкви и монархе в таком оскорбительном духе, что вызвало возмущение даже родителей, которые изгнали непутевое чадо из дома. Процитируем лишь один монолог: «На престоле у нас лежит кобель: Государь Император — мужичишка, пьяница, табачник, дурак, а Императрица — распутная женщина, наследник родился от Гришки Распутина; государством правит не Государь, а Гришка Распутин».
По степени лживой одержимости филиппикам Илиодора могли бы позавидовать самые оголтелые коммунистические политагитаторы. Попутно заметим, что после прихода большевиков к власти Илиодор Труфанов, который в то время находился в Америке, перебрался в «Совдепию» и по личному предложению палача Ф. Э. Дзержинского начал служить в ЧК, где выполнял «самые деликатные поручения».
Через некоторое время он опять сбежал за границу и многие годы влачил жалкое существование в Нью-Йорке, работая мусорщиком. Учредитель религии «солнца и разума» имел семерых детей, которых не мог обеспечить даже едой. За несколько лет до смерти ему удалось в Америке добиться «карьерного успеха»: его приняли на работу уборщиком в офис одной страховой компании. Закончил свои дни этот авантюрист в 1952 году баптистом в Нью-Йорке.
Однако вернемся к периоду расцвета шумной популярности нашего антигероя. Выпады против власти неминуемо должны были вызвать судебное преследование. И оно последовало. Против злобного демагога возбуждается уголовное дело, которое вела Новочеркасская судебная палата. В ходе разбирательства выяснились такие мерзостные подробности о личности Труфанова, что следователи просто диву давались, как вообще такой человек мог носить церковный сан.
Стремясь избежать уголовного наказания, проповедник «солнца и разума» скрылся за границей: сначала обретался в Швеции и Норвегии, а затем в Северной Америке. Там начал заигрывать с леворадикальными кругами и в 1914–1915 годах сочинил книгу «Святой черт», содержащую массу скабрезной информации. Автором изначально двигало желание отомстить своим «обидчикам и притеснителям», в числе коих главное место отводилось Распутину и Императрице.
Не лишено интереса то обстоятельство, что помогал Илиодору A. M. Горький, на даче которого он «отдыхал». Замысел сочинить «громкую книгу» у бывшего монаха созрел уже в начале 1912 года. Это желание нашло живой отклик у «буревестника революции», писавшего в марте того же года журналисту-посреднику С. С. Кондурушкину: «Мне кажется, более того, я уверен, что книга Илиодора о Распутине была бы весьма своевременна, необходима, что она может принести многим людям несомненную пользу. И я очень настаивал бы, — будучи на вашем месте, чтобы Илиодор написал эту книгу. Устроить ее за границей я берусь».
Небезынтересно, что Распутин знал о намерении своего некогда друга издать книгу-разоблачение о нем. В мае 1914 года на вопрос корреспондента «Петербургской газеты», что он думает по этому поводу, ответил: «Ну, так что ж? Пусть себе пишет, коль охота есть. Да пусть не одну, а хоть десять книг испишет, потому бумага все стерпит. А что касаемо именно Илиодора, то ведь песня его спета уж, так что бы ни писал аль не хотел там писать, прошлого не вернешь. Все хорошо во благовремении».
Основной фокус сочинения «монаха-отступника», этого, по меткому выражению С. Ю. Витте, «политического негодяя», — распутинская тема, и здесь разоблачительная заданность проступает сразу же. «Царева друга» Илиодор люто ненавидит, хотя ранее они около трех лет поддерживали дружеские отношения. Причины их разрыва лежали вне сферы нравственно-этической, как пытался уверить автор. «Воздействие на Царя» Григория Распутина оказалось более сильным, чем представлялось Илиодору, которому не удалось добиться подобного влияния. Негодяй даже уверял, что Царь якобы даже обещал возвести его в сан митрополита, но «обещание свое не сдержал».
Илиодор, оказавшись за границей совершенно без средств, решил заработать на дискредитации Царской Власти, прекрасно понимания, что такой дурно пахнущий товар всегда будет востребован и за границей, и в самой России. Предваряя издание, Сергей Труфанов устно и письменно неоднократно заявлял о наличии у него сенсационных документов, «изобличающих» в неблаговидных делах Распутина, но что особенно важно, «срывавших покровы» с отношений между ним и Царской Семьей. Он впервые публично озвучивал мерзкую ложь о том, что Распутин — отец Цесаревича Алексея.
Понимая, что деятельность бывшего монаха может нанести вред престижу Императорской Семьи, различные представители государственной власти несколько раз пыталась с ним договориться «полюбовно» и выкупить все возможные материалы. Инициатива сделки исходила не от Монарха, а от служащих Министерства внутренних дел, проявивших ревностное усердие. Шумная кампания в зарубежной прессе вокруг личности Илиодора Труфанова внушала тревогу. Сохранилось секретное донесение на имя директора Департамента полиции, посланное из центра русской заграничной тайной полиции в Париже, датированное 12 марта 1916 года.
«Американская агентура сообщает, что редактор нью-йоркской еврейской газеты „Дер Таг“ Бернштейн рассказывает о своей встрече в Христиании[39] и беседе с известным Илиодором, который сообщил ему некоторые подробности о внутреннем положении России, высказав уверенность и радость в конечной победе Германии, что освободит русский народ от его притеснителей. По словам Бернштейна, к Илиодору постоянно приезжают представители немецкого рейхстага и подолгу беседуют с ним по политическим и религиозным вопросам. Посетили Илиодора немецкие эсдеки (социалисты. —
Илиодора намеревались использовать в роли марионетки в большой политической игре по дискредитации власти в России. Сам «диссидент» был готов к этой роли, лишь бы ему платили. Речи опального монаха были приятны русоненавистникам всех мастей, особенно его радостное ожидание поражения России. Кроме левых радикалов, группировавшихся вокруг Владимира Ульянова-Ленина, оглашать подобное кощунственное желание никто больше не решался.
Иностранные враги русского правительства готовы были платить, но не за слова, а за дела. Таким же делом и могла стать публикация документов, компрометирующих Царя и Царицу. Подобную опасность прекрасно осознавали и в России.
Весной 1916 года в столицу Норвегии, город Христианию, по распоряжению министра внутренних дел Б. В. Штюрмера тайно выехали высокопоставленные чиновники этого ведомства и вступили в переговоры с Труфановым. Эмигранту обещали прощение и разрешение возвратиться в Россию в обмен на имевшиеся у него бумаги.
Он встретил эти известия с радостью, выразил готовность примириться с Распутиным и начать совместно работать с ним «на благо России». При этом он выдвинул лишь одно условие: выплатить ему несколько десятков тысяч рублей, сумму по тем временам огромную. Однако даже показать пресловутые документы бывший проповедник отказался, и соглашения достичь не удалось. Участвовавший в переговорах адъютант министра жандармский подполковник Р. Ю. Пиранг в своем отчете заметил, что Труфанов произвел на него «впечатление совершенно беспринципного человека, готового на что угодно».
Интерес власть имущих к персоне Илиодора Труфанова лишь усилил его шумную деятельность по рекламированию себя и своего сочинения. В середине 1916 года он покидает Европу и переезжает в США. Там популярный журнал «Метрополитен» приобрел у него право на издание, выплатил часть гонорара и анонсировал публикацию. Как явствовало из рекламного объявления, помещенного в упомянутом журнале осенью 1916 года, публику ждали «сенсационные откровения».
«Священный дьявол России. История Распутина, священного дьявола, рассказанная Илиодором, монахом, бывшим учеником Распутина. Русский двор теперешнего времени со всем его мистицизмом и варварским величием является фоном. Действующими лицами — Царь, Царица и весь русский двор, попеременно погруженные то в дикие оргии эксцессов, то доходящие до степени безумия религиозного фанатизма, а Распутин — предвещатель и наперсник Царицы. Вы придете в восторг от этого удивительного рассказа. Вы получите из первых рук объяснение и причины изгибов и извилин совершающейся истории и увидите Распутина, дергающего пружины позади трона».
Читатель замер в предвкушении, и ожидания его обмануть не могли. Забегая немного вперед, приведем лишь один пассаж из этого лживого опуса — «рассказа» Распутина о его поведении в Царском доме.
«Когда я бываю у Царей, я целые дни провожу в спальне у Царицы. Целую Ее, Она ко мне прижимается, кладет на плечи мне Свою голову, а я Ее ношу по спальне на руках, как малое дитя. Это Ей нравится. Так я делаю часто, часто. Также часто бываю в спальне Детей. Благословляю Их на сон, учу молиться, пою с Ними гимны. Однажды запели, Девочки хорошо пели, а Алеша не умел, да брал не в тон, да как заорет на все комнаты, аж Царица прибежала и Его успокоила».
Все это — горячечный бред. Но в Америке готовы были ему поверить. «Грязный мужик», носящий на руках русскую Царицу, без ограничения посещающий спальни молодых барышень, — такое «безобразие», конечно же, могло происходить лишь в «варварской России».
Слухи о компрометирующих Царскую Семью материалах нервировали некоторых должностных лиц России. По распоряжению все того же Б. В. Штюрмера, ставшего летом 1916 года министром иностранных дел, дипломатическая служба России в Вашингтоне зорко следила за развитием событий. В августе-сентябре того года представители посольства вступили в переговоры с бывшим монахом, стремясь воспрепятствовать изданию. Русский посол в Вашингтоне сообщал в Петроград 31 августа 1916 года о том, что «Илиодор считает себя несправедливо униженным и мстительно настроен, но явно не хочет порывать с родиной».
Илиодор живо откликнулся на предложение начать переговоры и сразу же согласился продать все имевшиеся материалы за 25 тысяч рублей, хотя, по его утверждению, в Америке ему «предлагали за них 50 тысяч долларов» (около 100 тысяч рублей). Ясно, что при таком порядке цен автор не собирался ничего передавать господам из России. Переговоры с русскими представителями ему требовались для того, чтобы выгоднее предложить себя в Америке, используя сам факт интереса к своей персоне, как рекламный трюк. Замысел не удался. Представители России на сделку не шли.
Выяснилось, что никаких подлинных документов членов Царской Семьи на руках у этого авантюриста и шантажиста нет, а имеются только копии сомнительного свойства. Из числа прочих, заслуживающих внимания материалов в его распоряжении якобы находились дневник генеральши Лахтиной и письма Вырубовой. Однако работникам посольства удалось установить, что и эти бумаги тоже существуют в копиях. Все контакты с Илиодором были прекращены.
Прохиндей же не успокоился и не постеснялся обратиться к Александре Фёдоровне лично. Об этом эпизоде А. А. Вырубова позднее написала: «Илиодор осенью 1916 года предложил по телеграфу Императрице купить у него эту книгу за 20 000 рублей, но Императрица отклонила это предложение, находя недостойным для Себя отвечать что-либо Илиодору». Рекламный трюк опять не удался.
Несмотря на полученное автором «паблисити», американский журнал так и не начал публиковать «сенсационный материал» вплоть до самого падения Царства Двуглавого Орла. В печати появились лишь фрагменты. Невзирая на распространенную в Америке русофобию, предназначенные для публикации тексты во многих местах были столь шокирующими, что могли принести вред «нравственному здоровью» американской публики.
Произведение получило право на жизнь в России сразу же после падения Монархии, когда самые невероятные обвинения и клевета по адресу Самодержцев выглядели уместными и обоснованными. (В английском переводе пасквиль Труфанова под названием «Сумасшедший монах России» увидел свет в Нью-Йорке лишь в 1918 году, т. е. через год после опубликования его в Петрограде.).
Русская журналистика не выдержала пристойно испытание свободой в 1917 году. То, что считалось неприличным в Америке, в России, «провалившейся в царство свободы», стало не только возможным, но и желанным. Ничего не надо было доказывать, нужно было только разоблачать свергнутую власть. Публика жаждала деталей и подробностей о «вырождении» свергнутых правителей. Она их получила в избытке! Производство произведений на тему «О Гришке, Сашке и Николашке» было поставлено на поток. В ряду этого бульварного чтива одним из первых и появилось сочинение Илиодора.
Однако еще за несколько лет до того «откровения» Илиодора широко распространялись нелегально, и во многих «хороших домах» их читали с жадным интересом. Конечно, рассказанные эпизоды и описанные ситуации озадачивали, вызывали сомнения. Трудно было вообразить, что нечто подобное могло иметь место в действительности. Однако «откровения Распутина», воспроизводимые Илиодором, звучали так уверенно. Возникало расхожее умозаключение: если даже книга наполовину лжива, то вторая-то часть — правда, но и этого достаточно, чтобы ненавидеть и презирать Царя и Царицу.
На самом же деле в книге нельзя найти не только реальных исторических фрагментов, но невозможно обнаружить ни одной правдивой строки. Всё — сплошная ложь.
«Царь раз упал передо мной на колени и говорит: „Григорий, Григорий, ты Христос, ты наш Спаситель“. А почему? Когда революция подняла высоко голову, то они очень испугались. А тут Антоний Волынский где-то сказал проповедь, что наступили последние времена. Они и давай складывать вещи, чтобы куда-то спрятаться. Позвали меня и спросили. А я долго Их уговаривал плюнуть на все страхи и царствовать. Все не соглашались. Я на Них начал топать ногою и кричать, чтобы Они меня послушались. Первая Государыня сдалась, а за нею и Царь. Когда и пришел к Ним после успокоения, они оба упали передо мной на колени. Стали целовать мои руки и ноги».
Процитированный текст взят из книги наугад, она фактически вся состоит из подобного рода «признаний». Абсолютная лживость их очевидна всем, кто хоть сколько-нибудь знаком с историческими реалиями.
В этой связи стоит отметить примечательный факт. В долгий период господства в нашей стране коммунистической идеологии поношение «проклятого царского прошлого» было обязательным занятием историков. Отказ был чреват самыми печальными последствиями для любого автора. Многие десятилетия целые когорты деятелей «классовой науки» упражнялись в самых беспощадных выпадах против последнего Царя. Подтасовали события, передергивали высказывания, переиначивали факты, замалчивали документы. Однако даже в эпоху «пролетарской нетерпимости» никто не решался цитировать книгу Илиодора Труфанова. Она всегда находилась за гранью, где кончалась даже видимость исторического документа.
Ворошить илиодоровскую помойку вряд ли и теперь стоило бы, если бы не тот грустный факт, что после падения в нашей стране красной диктатуры сочинение Илиодора неоднократно переиздавалось без сопутствующих комментариев, став «документом». Из этого «ароматного источника» черпают сведения не только неискушенные в истории читатели, но и тенденциозные (и претенциозные) авторы.
Самый последний случай в этом ряду — всё тот же Радзинский, в книге которого о Распутине Илиодор является не только одним из главных героев, но и представлен «надежным свидетелем»! В этой связи разговор о фальшивом продукте уместен и необходим.
Сам Илиодор в силу своих способностей вряд ли бы осилил сочинение книги. Исследователь биографии Распутина О. А. Платонов предположил, что ему помогали, и обоснованно назвал двух «соавторов»: журналиста Александра Пругавина и писателя и публициста «легкого политического жанра» Александра Амфитеатрова.[40] Репутация последнего даже в невзыскательном петербургском журналистском мире была незавидной. Поэт и литературный критик Виктор Буренин посвятил ему эпиграмму, имевшую в свое время широкое хождение:
Амфитеатров принимал близкое участие в судьбе Илиодора, состоял с ним в переписке. В письме из Норвегии 16 марта 1915 года «русский Савонарола» писал своему «благодетелю»: «Убегая за границу, я в Петрограде и Финляндии виделся с А. С. Пругавиным и A. M. Горьким. Эти господа своим авторитетным словом утвердили мое намерение разоблачить печатно подоплеку жизни династии Романовых; последний из них обещал оказать этому делу всяческое содействие, посоветовавши поселиться около Вас, господин Амфитеатров, ожидать берлинского издателя Ладыжникова и из Парижа адвоката по печатным и издательским делам. К сожалению, последовавшая война разрушила наладившиеся было планы, и я на время поселился в Христиании».
Амфитеатров прославился своими скандально-критическими публикациями и, как утверждается в некоторых работах, много лет являлся одним из активных масонов в России. В данном случае уместно сделать небольшое пояснение, чрезвычайно важное для восприятия не только распутинской темы, но и вообще всей истории монархической России последнего периода ее существования: о роли и влиянии масонов.
Масонская организация вообще и масонские организации в России в частности всегда существовали в виде закрытых от посторонних глаз корпораций единомышленников. При всех разновидностях масонских течений в России самые представительные её группы (ложи) ориентировались на французское масонство, исповедовавшее принципы социального равенства и выступавшее резко против светских и религиозных авторитетов. В силу этого приверженцы масонства по своему мировоззрению являлись или активными, или пассивными, но непременно противниками монархической системы и Православной Церкви.
Деятельность масонов всегда окружал ореол строгой конспирации, однако кое-что за пределы закрытых собраний всё-таки просачивалось. В частности, доподлинно установлен интерес некоторых отечественных масонов к книге Илиодора Труфанова, которую они даже намеревались издать. Этот исторический эпизод лишь несколько расширяет панораму идеологической борьбы различных общественных элементов с властью. И не более того.
Здесь нет возможности долго размышлять на эту вечную тему, но применительно к обозначенному сюжету необходимо подчеркнуть лишь главное. Книгу Илиодора собирались издавать не для масонов и революционеров; рукописное сочинение этого автора читали не эмигранты в парижских кафе и не бомбометатели на конспиративных квартирах. У таких «пламенных борцов» хватало вдоволь куда более впечатляющего чтива.
Потребителями илиодоровского пасквиля должны были стать, и в действительности являлись, люди совсем других занятий, абсолютно иных социальных устремлений. Как уже отмечалось, жадная тяга «образованных слоев» общества к информации, дискредитирующей власть, порождала подобного рода политические «пули», которые мастерски «отливали» такие «пулеметчики от журналистики», как Амфитеатров. Как здесь не вспомнить бессмертный грибоедовский афоризм: «Ах! Злые языки страшнее пистолета».
Поделиться книгой: