Помоги проекту - поделись книгой:
Это при живой жене! В Лондоне у посла о царице Марье спросили — отмахнулся. Мол, не венчанная. Живет во дворце по благословению священства для его государева здравия. Вмиг отослана будет. О бастарде нечего и говорить: мало ли семени каждый дворянин, не то что великий государь, за жизнь свое раскидает — неужто всех в расчет принимать!
— Ярошек! Пана Зайончковского ко мне. Разыскать сейчас же!
— И искать пана Казимира нечего, ясновельможный князь, в библиотеке, как всегда, над бумагами корпит. Ничего не скажешь, службу свою знает: дела княжеские день за днем описывать.
— А, пан Зайончковский, я и не знал, что ты под рукой. Ишь, как притаился — тебя и не заметишь.
— У оконца я, ясновельможный князь, у оконца. Дни короткие, свету не дождешься, а от свечей того гляди глаза болеть станут.
— Зажигать больше надо — не люблю потемок. А тебя, пане, спросить хотел: как оно с наследством царевича Дмитрия Углического было. Известно ли?
— Сейчас, сейчас погляжу — под рукой у меня все. Что ж, по первому завещанию отдавался царице в удел Ростов, а ее будущему сыну Углич.
— Будущему, говоришь?
— Написано так, ясновельможный князь. Выходит, тяжелая еще царица ходила. Да, и будущему сыну в придачу к Угличу три города определялись. Какие города…
— Раз другие завещания были, неважно. Ты о последнем скажи.
— Последнее… Вот оно — составил его царь Иван Грозный в день своей смерти, как предсказано ему было, 18 марта 1584-го, у православных — на Кириллин день. Обстоятельства здесь такие были. Нагадали царю все астрологи и колдуны, что умереть ему на Кириллин день. Царь весь день ждал, а как к вечеру дело повело — велел принести завещание и заново его написать. Тут царица Марья ничего не получила, а царевичу Дмитрию один Углич отошел с тем, чтобы жил там с матерью под опекой, которую совет при наследнике, царевиче Федоре Иоанновиче, определит.
Еще одно тут, ясновельможный князь. Углический удел, видно, у московитов удел необычный. Раньше отдавал его царь Иван Грозный своему младшему брату, глухонемому Юрию. И раз Юрий сам распорядиться ничем не мог, была при нем в Угличе Боярская дума. Вот ее-то, по завещанию последнему, и следовало отменить.
— А царица Марья где-нибудь упомянута была?
— Нигде. Ни единым словом.
— А при новом царе — Федоре Иоанновиче?
— За неделю до того, как коронационные торжества начались, ее с сыном отправили в Углич. В бумагах значится, «с великой честью». Бояре с ней поехали, 200 дворян и несколько приказов стрелецких. Содержание ей тоже большое назначили.
— Избавились и забыли.
— Не совсем так. В день коронации митрополит Дионисий пожелал здоровья и многолетия царю Федору с царицей Ириной и с братом его, князем и царевичем Дмитрием Ивановичем. Так доносил цесарский посол.
— Ага, вот это важно! Один раз?
— Несколько лет. А потом царь Федор поминать Дмитрия Ивановича настрого запретил как незаконнорожденного. Священство кто подчинился, кто по-старому поступал. До весны 1591 года.
— А в мае того же года царевич погиб, так получается?
— Именно так, ясновельможный князь.
— А Нагие? Родственники царицы? Где они были?
— Цесарский посол доносит, что в Угличе. Все туда съехались. Настоящую столицу свою устроили. Они очень надеялись, что после смерти царя Федора престол наследует именно Дмитрий, да и все, утверждал посол, в Московском государстве так думали.
— Никого не смущало то, что Дмитрия считали незаконнорожденным?
— Ничего подобного в донесениях нет. Для всех он был единственным потомком Ивана Грозного. Старшего своего сына царь убил, внук от того родился мертвым. Московитам была важна подлинная царская кровь. Формальностям они не придавали значения.
— Поэтому предполагаемое убийство царевича вызвало народный бунт?
— Жители Углича разгромили Приказную избу, убили назначенного следить за царицей дьяка и его сына.
— И вынудили правительство Федора прислать следственную комиссию.
— Именно вынудили. Вряд ли царь Федор и его любимец боярин Годунов ожидали такого взрыва народных страстей, тем более испытывали желание разбираться в нежелательных для них подробностях. Есть ли у нас какие-нибудь сведения об этой комиссии?
— От посла короля польского, ясновельможный князь. Их не так много. Известно, что комиссия приехала в Углич через четыре дня после смети Дмитрия. Что Боярская дума создала комиссию, состоящую из боярина Василия Шуйского, окольничего Клешнина и думного дьяка Вылузгина. Если вам, великий князь, эти имена что-то говорят.
— Говорят, и очень много. Василий Шуйский только что был возвращен из ссылки, но от этого не переставал быть ярым врагом боярина Бориса Годунова. Андрей Клешнин, пожалуй, даже поддерживал дружбу с Борисом Годуновым.
— Разрешите сказать слово, великий князь…
— Ты, Ярошек? Ты что-нибудь помнишь?
— Вернее, сейчас припомнил, великий князь. Андрей Клешнин был зятем состоявшего при царице Марье ее ближайшего родственника Григория Нагого. О других я ничего не знаю.
— Если позволите, пан дворецкий…
— Мы слушаем тебя, библиотекарь.
— Андрей Клешнин был дядькой царя Федора. Среди московитов ходили слухи, что это он подсказал государю Ивану Васильевичу женитьбу на Марье Нагой, но он же подсказал боярину Борису Годунову мысль избавиться от царевича Дмитрия.
— Два таких совета! Вот это настоящий придворный. Хотя первый его совет оказался, как мы знаем, далеко не слишком удачным, а второй — что ж, Клешнин до сих пор находится около престола.
— Немудрено, если подлинные материалы Углического дела, которые писались прямо на месте следствия, исчезли. В Москве же существуют лишь их набело переписанные копии. Об этом доносил цесарю посол Варкоч: ему сразу бросилась в глаза их чистота — без единой описки и помарки. Он даже решился спросить об этом боярина Бориса Годунова.
— И что же Годунов?
— Ответа не последовало.
— А выводы комиссии?
— Случайная смерть, ясновельможный князь. Всего лишь случайная смерть во время детской игры. На этом настаивали все свидетели, которых становилось день ото дня все больше, хотя играл царевич с несколькими сверстниками на закрытом дворцовом дворе.
— Вы не говорите об осмотре тела, библиотекарь.
— Его не было.
— Осмотра не было?
— И не могло быть, ясновельможный князь. Московиты имеют обыкновение хоронить покойников в день смерти. Комиссия приехала спустя несколько дней, и никто не просил разрешения тревожить покой умершего. На этом особенно настаивали священнослужители.
— Местные?
— Московские. Такова была воля патриарха.
— Ах, да, институт патриаршества уже был установлен царем Федором. Выбор пал на архимандрита московского Новоспасского монастыря, епископа Коломенского и архиепископа Ростовского Иова. Все предполагали, что первым патриархом станет митрополит Дионисий, но, ходили слухи, он не ладил с боярином Борисом Годуновым и царицей Ириной, не соглашался перестать упоминать царевича Дмитрия Ивановича. Иов же был предан Годунову. Все говорят, его преданность царскому шурину не знает границ и по сей день.
— Посол Варкоч доносил, что московиты смотрели на эти события иначе. Когда вскоре после Углического дела в Москве вспыхнул страшный пожар, его сочли Божьей карой за невинноубиенного царевича. И это якобы патриарх посоветовал боярину Борису Годунову обвинить в поджоге города семейство Нагих.
— Не думаю, чтобы боярин Годунов удовлетворился простыми слухами. Сколько мне известно, он нашел иной предлог расправиться с Нагими и царицей. Самовольная казнь царского дьяка и его сына — это совсем иное. Тут уже можно было сотнями высылать в ссылку угличан, бросить всех родственников царицы в тюрьму, а ее — за то, что подговаривала родных к расправе, — постричь и сослать.
— Польский посол утверждает, что царицу провожал чуть не весь город. Угличане бежали несколько верст за ее повозкой, и во всем городе стояли стон и рыдания.
— Значит, ее любили!
— Ты неисправим, Ярошек! Ссыльную царицу противопоставляли торжествующему боярину, а это не любовь. С годами я начинаю склоняться к мысли, что народ всегда понимает несправедливость.
— И справедливость!
— Вовсе нет. Понятие подлинной справедливости доступно лишь Всевышнему. Несправедливость объединяет — ведь каждый чувствует себя в жизни в той или иной мере обделенным и обездоленным. Справедливость каждый хочет применить к себе и завидует остальным. Мы когда-то спорили об этом с князем Андреем Курбским в письмах. А вот если бы царя Федора сменил на престоле его младший брат, подвергшийся вместе с матерью и родственниками насилию и поруганию, для народа это могло бы стать восстановлением справедливости, которая, в конечном счете, сказалась на каждом.
— Ясновельможный князь, если вашей светлости не наскучили мои примечания…
— Полно, библиотекарь, они меня сегодня больше всего занимают. Надеюсь, ты по-прежнему руководствуешься только документами?
— О, да, великий князь. Мне бросилось в глаза такое сопоставление. В Москве на главной торговой площади есть весьма почитаемый Покровский собор, выстроенный на месте множества церквей, построенных в честь отдельных побед Казанского похода. В 1588 году к нему пристроили часовню над могилой знаменитого в Москве Василия Блаженного. А непосредственно перед назначением первого патриарха там же похоронили другого местного блаженного — Ивана Водоносца. Боярин Борис Годунов старался всячески заслужить его расположение, пока однажды не услышал в ответ: «Умная голова разбирай Божьи дела; Бог долго ждет, да больно бьет». Московиты утверждают, что это предсказание непременно исполнится.
— Вот только когда, мой ученый библиотекарь?
«Послание православным русским и грекам, жившим в Польше»
Со времени завоевания турками у греков начали иссякать ручьи Божественной мудрости, заглохло наше просвещение, настал для вселенной духовный голод и жажда. И даже запад, то есть греки, живущие на западе, терпят необычайное несчастие. Ибо те, которые пленены, пришли в такое злосчастие, что едва могут сохранить веру Христову целою и неисказимою и то с большими опасностями и страданиями; те же, которые, по человеколюбию Божию, были свободными от этого плена и его бедствий, мало-помалу попали в другие затруднения, вследствие того много бедственного разделения Церквей, которое приготовлено крайним славолюбием желающих властвовать вместо Христа; таким образом и эти последние страдают, быв подвержены другим бедствиям.
Той яре Борис, видя народ возмущен о царевичеве убиении, посылает советники своя, повеле им многия славныя домы в царствующем граде запалити, дабы люди о своих напастях попечение имели и тако сим ухищрением преста миром волнение о царевичеве убийстве, и ничто же ино помышляюще людие, токмо о домашних находящих на ны скорбях.
С детинца княжеского через боковые ворота прямо к Академии выход. Князь Константин частенько таким путем к студентам своим заглядывает. Все припасы им съестные — со своего двора. В одежде, если у кого нужда, никогда не откажет. Типография там же: печатным делом все так же интересуется.
— Вельможная паненка, неужто опять к школярам на службу пойдем? Разве их церковь с великокняжеским собором сравнить? Только что поют славно, атак…
— Лучше мне там, Галька. На душе покойней. Княгиня не рассмотрит, перед дядей не оговорит. Свету меньше, так для молитвы свет наружный и не нужен, лишь бы сердце откликнулось.
— Насчет княгини панна Беата правильно говорит. Ненавидящая она стала, да ведь не так уж давно. Раньше-то все по-иному было.
— Меня винить хочешь, Галю.
— Как бы посмела, ясновельможная паненка! Это я по-простому. Жених-то княгинин куда как хорош был. Чем паненке не пара? На мой разум не понять, отчего бы ему отказывать? Князю вмешаться пришлось, чтобы паненку не неволили. А так уж давно бы панна Беата вельможной графиней стала, сама себе хозяйка.
— Сердцу не прикажешь.
— Подождать паненка захотела. Может, кто больше по сердцу придется. Или уж пришелся?
— Полно, Галька, полно. Ни к чему болтовня такая.
Неприметный проулок разворачивается площадью посреди отступивших узеньких, одна к другой прилепившихся каменичек. Как их иначе назовешь: всего-то в три окошка, а этажей тоже три, да под островерхой кровлей одно оконце. Непременно с ящичком для цветов. С кормушкой для птиц. Только створка распахнется — тучи налетят: воркуют, чирикают, иные и песенку споют.
Напротив каменичек — низкая каменная стенка. Не для обороны — для простой ограды. Ворота низкие. Створки дубовые окованные. За стенкой купола. Дымки над домами стоят. К вечеру ветер угомонился. Жильем запахло. Школяры из города возвращаются.
— Узнала, Галю, о том шляхтиче, что лошадь в поводу ведет?
— Вот бы подумать не могла, что паненка на такого глаз положит: и ростом невысок, и спина сутулая, и руки длиннющие, ходит, будто ногу приволакивает.
— Так узнала, нет ли?
— Да никто его, небогу, не знает. Невесть откуда появился, неведомо на что живет. В Академию когда ходит, когда днями дома безвыходно сидит. Книг много читает. Говорить с одними дидаскалами говорит. Простых школяров то ли чурается, то ли опасается.
— А еще что? Не могут люди языков не развязывать.
— Не могут, да уж больно некрасив небога. Беден тоже.
— Как же беден, когда доктор с ним. И отец Паисий.
— Да тут и про отца Паисия никто не знает. Не здешний он. Один гайдук сказал: московский. А там кто их разберет. Монахи по мне все на одно лицо.
— Звать-то шляхтича как?
— Пан Гжегож. Только странность тут такая. Конюхи толковали — а он больше всего около коней время проводить любит, — на «пана Гжегожа» не всегда откликается. Вроде не его это имя, а чужое — прибранное. Иным разом несколько раз повторять приходится, пока поймет, что его зовут.
— Что имя! Фамилии какой?
— А вот фамилии-то и нету! Никто сказать не мог. Надо бы ясновельможной паненке прямо у дяди спросить. Это он разрешил шляхтичу здесь при Академии поселиться.
— Может, и не он.
— Как же! В нашем-то городе да чтоб комар один пролетел без княжьего ведения — не было такого и быть не может.
— Твоя правда.
— А что сама паненка думает? Ведь парой слов с ним перекинулась, что ни что рассмотрела.
— Что тут скажешь. Обиход шляхетский знает. Разговор тоже. По-латыни изъясниться, видно, может. Диковат только. Неприветлив. А может, горе какое на душе — говорить трудно.
— Ну, перед ясновельможной паненкой у кого язык в горле колом не станет! Не видал он в жизни такой красоты да обходительности. Моей паненке королевой бы быть.
— Королевой! А на деле злотого за душой нету. Все от дяди, от его милости. Родителей не стало — одни долги остались.
Повелением государя царя и великого князя всея России Феодора Ивановича поставлен град деревянный на Москве, вокруг всего Посада и слобод. Один конец его от церкви Благовещения на Воронцове, а другой приведен к Семчинскому сельцу, немного пониже; а за Москвою-рекой — един конец напротив того же места, а другой — немного выше Спаса Нового, и за Яузу тоже.
Загорелись в Москве лавки в Китай-городе, и оттого выгорел весь Китай-город — и церкви, и монастыри, везде без остатка. А царь и государь и великий князь Федор Иванович был в ту пору в Пафнутиевом (Боровском) монастыре, и приехал в великой кручине, и народ жалует — утешает и льготу дает. А лавки после пожара велел ставить каменные, из своей казны…
Рождество прошло. Отошло и Крещение. Все равно сумерки рано густеть начинают. Сколько еще недель ждать, пока Горынь лед ломать станет. Треск по всей округе пойдет. Далеко еще до весны.
Князь Константин Острожский обычаям не изменил — гостей как положено приветил. Правда, заметил кое-кто — чуть меньше смеялся, стаканы реже подымал. Может, показалось?
Еле последние повозки с гостинца убрались, в библиотеке закрылся. Тем разом не книги — письма перебирает. Из ларца тяжелого, резного особенные листы вынимает, разглаживает. Рука самого государя Ивана Васильевича, что Грозным назвали.
Поделиться книгой: