Помоги проекту - поделись книгой:
Тут и там светились экраны мобильников, на станции двигались люди. У них шок, они не ломятся к выходу, они пока что приходят в себя, переговариваются. Вот, снова его зовут. Может, и не его — мало ли в Москве Игорей Шиловых, но эти интонации… этот голос… Неужто и правда Лена?
Гарик стоял на месте, высоко подняв руку с мобильником, и старался высмотреть жену. Он надеялся, что ее здесь нет, что у него галлюцинации, крепко приложился головой, вот и мерещится всякая пакость. Ведь Лена может быть здесь только по одной причине: шпионила, следила за неверным мужем. И детей в такой момент оставила одних.
Эта мысль придала Игорю сил: он разделил ответственность. Не только он — предатель, бросивший беспомощных подростков, но и Лена хороша.
А вот и она. Грузный силуэт, движущийся к нему с характерными подвываниями.
— Ленка! — крикнул Игорь.
Жена остановилась, и Гарику ничего не оставалось, как пойти ей навстречу.
ЕЛЕНА
Подлец. Урод. Идиот. Она ему все высказала, все, не стесняясь окружающих, — и что он виноват, и что шлюху его, Лена надеется, завалило, убило, размазало! Ни клочка волос крашеных не осталось! Елена говорила и говорила, а он стоял, как всегда, безответный, молчал, и что ни бросишь в лицо — как с гуся вода, без толку.
— Лен, — наконец произнес Игорь, и она с замиранием сердца решила: покается. — Лен, успокойся. У нас дети дома одни. Нужно выбираться, пойдем.
— Куда?! Никуда я не пойду. Тут милиция должна быть, МЧС приедет, подождем, нас раскопают.
— Лена, послушай, — бесцветным голосом продолжал неверный муж, — нам повезло, что станция выдержала. Нужно уходить, пока снова не тряхнуло. У МЧС сейчас представляешь сколько работы? Дома в Москве на такое не рассчитаны, а у нас там дети. Пойдем. Нужно действовать. Если здесь наверх не выйдем — в сторону «Выхино» по туннелю…
Елену моментально озарило: да он же сучку свою отыскать хочет! Он к ней рвется, не к детям. Нет уж. Не будет на это ее согласия.
Она уперла руки в бока:
— Никуда не пойду. И тебя не пущу.
— Лен, прекрати…
Темноту прорезали лучи фонарей. Это пришли в себя сотрудники метрополитена и полицейские. Елена ткнула в их сторону пальцем, подтверждая свою правоту. Игорь замолчал, плечи опустил.
— Видишь? — торжествовала Елена. — Вот это — мужики! А ты ни на что не способен, ты не мужик, тряпка ты!
Она поспешила к полицейским. Сейчас она им все объяснит, предложит денег, только чтобы ее первую выпустили. А
В свете фонарей Елена заметила, что на станции есть настоящие мужики. Высокие, плечистые, они твердо стояли между лежащими и на карачках ползающими людьми. У Елены сильно забилось сердце. В мечтах она уже лежала, вся такая безвольная, на руках у красавца-спасителя.
Она даже не сразу сообразила, что происходит, что за вспышки, оглушительные хлопки со стороны полиции. Стреляют?! Наверное, среди пострадавших — мародеры или вовсе преступники. Прижав сумку к груди, Елена бросилась к плечистым, таким спокойным мужчинам.
МИХАИЛ
Дом покачнулся, стекла брызнули осколками, с потолка посыпалась штукатурка. Борька заверещал и на коленях пополз к выходу. Второй толчок повалил Мика, распластал на паркете. По потолку, ширясь, ползла трещина, медленно сыпался песок, Мик лежал и смотрел не в силах шевельнуться. Землетрясение? В Москве? Это невозможно!!!
Дом сотрясался в агонии, выл и стонал перекрытиями. Борька скулил, обхватив голову руками. Толчки не прекращались.
— Иди сюда! — заорал Мик, задом пятясь под стол. — Борька! Твою мать!
Видимо, Борька не расслышал и ломанулся из квартиры. В очередной раз тряхнуло, стена обвалилась, взметнув облако пыли. Мик инстинктивно закрыл лицо руками. Ему показалось, что он куда-то падает, старый мир рушится и норовит стереть его, погрести под обломками. Грохот, треск, вой, удар снизу — перебило дыхание.
Некоторое время Мик лежал неподвижно, не открывая глаз, и думал, что он мертв. Болело ушибленное плечо, ныло в груди. Мик шевельнулся — вроде живой. Разлепил веки — чернота, собственной руки не видно. Попытался выпрямиться — ударился затылком и вспомнил, что он под столом, погребен заживо. Как в гробу.
Но кто-нибудь должен прийти на помощь! Например, спасатели. Здравый смысл шепнул, что, пока они сюда доберутся, Мик умрет от жажды мучительной смертью. Да какой от жажды — он попросту задохнется. Надо попытаться выбраться. Мик уперся руками и ногами в завалы, выпрямился, напрягся — бесполезно. Перевернулся на живот и принялся, сдирая ногти, копать, но вскоре натолкнулся на бетонную плиту. Бесполезно.
— Помогите! — крикнул он, ударив по плите кулаком. — Помогите кто-нибудь!!!
Не понимая, что делает, он продолжал бить по камням и кричать, с каждой минутой все больше скатываясь в истерику.
Стоп! Так быстрее выработается кислород. Задыхаясь, Мик замер и прикусил указательный палец, подтянул колени к груди и ощутил себя ребенком, запертым в чулане. Сейчас придет папа или мама, откроют дверь, брызнет солнце…
Это сон, сон. Всего лишь кошмар. Открой глаза — и он закончится. Надо проснуться. Мик сильнее стиснул зубы — не помогло. Не сон это — реальность, и никто не придет.
Земля дернулась, Мику почудилось, что дом дал крен и завал движется. Царапая пол, затрещала плита, поползла, и — или это часть бреда? — Мик разглядел узкую светлую полоску. Еще толчок — плита рухнула, и Мик, обдирая колени, полез в узкий лаз. Застрял, ухватился руками за прутья арматуры, оттолкнулся ногами. Рывок. Еще рывок… Свобода!
Упав на камни, он засмеялся в голос, сжал виски. Бурое небо вспухало, будто его взорвали. Порывы горячего ветра трепали вихры. Чернота простиралась до самого горизонта. Разинув рот, Мик поднялся и огляделся.
Половины кухни не было, осталась малая ее часть, стена обвалилась, Мик стоял на краю обрыва, обеими руками ухватившись за арматуру — ветер все усиливался, — и не верил своим глазам: город лежал в руинах. Некоторые новостройки накренились, прочие обрушились. Под давлением оседающих стен металлопластик окон где выгнулся, где сплющился и белел под завалами, как поломанные кости. Каркасы по большей части выстояли, родная многоэтажка возвышалась над развалинами, рухнула лишь правая ее часть. В уцелевшей хрущевке справа полыхал огонь — языки пламени вырывались из выбитых окон, черный дым тянулся к вращающейся в небе воронке. Пуповины смерчей оторвались от нее, обрели свободу и разошлись в стороны. Один, похоже, двигался сюда. Ветер бежал впереди него и гнал по дорогам, засыпанным обломками, целлофан, картон, бумагу и куски рубероида.
Наступило странное отупение. Мик сел, облизал пересохшие губы и заставил себя думать. Недалеко отсюда — старые дома, рассчитанные на бомбардировку, там есть убежище, Мик помнил, как туда проникнуть. От смерча лучше спасаться в подвале, нужно скорее выбираться!
— Помоги-и-ите, — донесся Борькин сип из-под завала.
По спине продрал мороз. Мик приковылял к дверному проему, торчащему меж обломков, сел на корточки.
— Годзилла? Живой?
Порыв ветра ударил в спину и припечатал к плите. Мик обернулся: черное, змееподобное тело смерча вращалось ближе. На самом деле — километрах в тридцати, но казалось, что до него рукой подать.
— Нога, — прохрипел Борька. — Помоги — больно! Я задыхаюсь!
Мик еще раз глянул на смерч, схватил железный, советский совок для мусора — вполне себе саперная лопата — и крикнул, перекрывая рев ветра:
— Держись, друг, я тебя не брошу!
НАДЯ
Земля изгибалась и растягивалась, будто под ней ползали гигантские черви, из недр доносился монотонный гул. Молодые липы, посаженные вдоль домов, то прижимались к земле, то вскидывались вертикально. Новостройки складывались карточными домиками. Надя понимала: от зданий надо держаться подальше, и бежала к родному двору; точнее, пыталась бежать. Там отец. Должен же он позаботиться о детях! Обязан позаботиться! На то он и отец.
На машины срывались камни, проламывали крыши. Люди выскакивали из домов и падали, Надя не обращала на них внимания. Выжить. Спастись любой ценой.
Позади ковыляла Васька. Вот же увязалась дура, астматичка! Камень на шее. Надя пыталась оторваться от нее, но снова и снова падала.
Все-таки Васька настигла ее и распласталась рядом. Надя с ненавистью смотрела в красные от слез глаза. Васька шевелила тонкими губами, ее шепота не было слышно, но Надя читала набившее оскомину: «Я тебя люблю». На этот раз она не стала отвечать, но решила, что Васька — это даже хорошо, вдвоем не так страшно. Правда, она немощная, но то второй вопрос, вон жить захотела — и силы нашлись.
Подземные толчки достигли максимума. Земля агонизировала. Лавочка, стоящая в двух шагах, то отползала в сторону, то придвигалась почти вплотную. За нее держался мальчик лет семи, ревмя ревел и звал маму. Дома качались, роняли осколки стекол, штукатурку, балконы и целые этажи. Ветер сушил губы и глаза, безумно хотелось пить. Солнце скрылось за расползающейся по небу чернотой, но жара стояла такая, что молодая трава темнела и жухла на глазах.
Постепенно толчки сошли на нет. Надя поднялась, тряхнула головой — из волос посыпались земля и пыль. Васька выла, как тот малыш, — жалела маму и сестричку, Надя же была уверена, что с ее родственниками ничего не случилось. Да и что такое родственники? Ей нравилась чья-то мысль, что это группа ничем не связанных между собой лиц, собирающихся периодически пересчитываться и вкусно покушать по случаю изменения их количества.[1]
— Пить охота, — прохрипела Васька, подползая.
— Хрен с ним, с питьем, ты туда глянь! — Надя ткнула пальцем в приближающийся смерч. — Что сюда доберется — не факт, но нужно спрятаться.
Малыш таки набрался смелости и, держась за лавочку, бочком, бочком подошел, хлюпнул носом и залепетал:
— Тетеньки, а вы не знаете, что с моей мамой?
— Какие мы тебе тетеньки? Вали отсюда, личинка!
Мальчик попятился, всхлипнул и снова заревел. На Васькином личике читалось недоумение, она переводила взгляд с любимой на малыша и обратно. Дунул ветер, сорвал с покореженной крыши лист металлопрофиля и понес, будто бумажный самолетик.
— Хрена се! — выдохнула Надя и, рукой защищая лицо от летящего мелкого сора, направилась вперед; что делала Васька, ее не волновало. Если хочет нянькаться с чужим ребенком, к тому же пацаном, — перышко ей в зад.
Васька выбрала любимую, схватила ее за руку, Надька сбавила темп. Идти против ветра было невозможно, порывы достигли такой силы, что вороны в небе двигались хвостами вперед. Вереща и перебирая лапками, мимо пролетел пекинес вместе с поводком. Тонкую Ваську сдуло, она упала, Надя помогла ей подняться и прохрипела, сплевывая набившийся в рот песок:
— Пригнись. Землетрясение кончилось. Надо спрятаться, иначе хана! — Невольно обернувшись, она увидела, как малыша тащит к развалинам пятиэтажки вместе со скамейкой. — Вот дом почти целый, нам надо в подвал.
— Ой, что это? Мама-мамочки! — Васька вцепилась в нее и готова была залезть на голову.
Надя прищурилась и еле разглядела в поднятой пыли очертания существа: размером с теленка, но лапы короткие, пузо по земле волочится, деталей никак не разглядеть, но и слава богу!
— Твою ж мать, крокодил, что ли? Сбежал у кого-то? Фиг с ним, давай прятаться.
Свернули ко второму подъезду, перелезли через кучу кирпичей и штукатурки: дверь завалило. Пришлось штурмовать выбитое окно на первом этаже.
Надя полезла первая, уже почти преодолела препятствие, но дунул ветер, и она задела бедром осколок стекла, торчащий, будто нож. Выругалась, осмотрела порез сквозь дыру в джинсах: неглубокий, кровь выступила капельками, похожими на бисер ртути.
— Дай посмотрю, — проговорила Васька, но Надя отстранила ее.
Маленькая комната, куда они проникли, почти не пострадала, лишь треснул потолок и штукатурка осыпалась на ворсистый ковер. Игрушки — роботы и солдаты — попадали с полок, телевизор тоже свалился, но не пострадал. На полу Надя обнаружила раскорячившийся нетбук, подняла: работает! Отряхнула, закрыла и сунула под мышку. Хорошая вещь, можно будет загнать — папаня-то бюджет урезал.
Вышли в темный коридор, Надя щелкнула выключателем, но света не было, чего и следовало ожидать. Во второй комнате, гостиной, провалился потолок. Из-под рухнувшего шкафа к двери тянулась рука, присыпанная известкой, просматривались окровавленные остатки головы. Надя схватилась за горло, Васька заверещала и получила подзатыльник.
— Заткнись, трупы не кусаются.
Входная дверь была распахнута, вышли на лестничную клетку и, не обращая внимания на стоны и крики о помощи, двинулись дальше. Василиса, шедшая первой, завизжала у поста консьержа, но зажала рот. В кресле развалился старик, выкатив бельма и вывалив язык.
Хрустя стеклами, на цыпочках прошли к лифтам. На улице по-прежнему завывала и ревела буря, летело все, что легче центнера, здесь же царило затишье — дом стоял торцом к северу, и ветер огибал его.
ЯНА
Яна выбралась из вагона. Двери разжали вручную, люди паниковали, но пока без вдохновения, слабенько. Хоть с этим повезло. И еще конечно же повезло с интуицией или провидением — как хочешь называй, — Яна на свидание надела не мини-юбку (она оказалась изгваздана чем-то), а джинсы и блузку. Соответственно, от каблуков отказалась — легкие мокасины, удобные и практичные.
Как знала.
Первым делом, когда тряхнуло, Яна схватила сотовый — связи уже не было, чего и следовало ожидать. Затем проверила, не забыла ли удостоверение. А потом, сохраняя хладнокровие, принялась руководить спасением из наклонившегося, замершего на въезде в туннель поезда. Яна ехала в хвостовом вагоне и в окно видела, что творится снаружи. Творилось жуткое и несусветное. Неужели война началась?
Мысль о том, что Игорь в Кузьминках, под землей, она задвинула на самый краешек сознания.
Нужно помочь остальным — голова поезда заползла в туннель, люди оказались в темноте и без помощи. Яна ухватила за руку курсанта Академии гражданской защиты, оказавшегося рядом. Мальчишка выглядел растерянным, испарина покрыла бледное лицо, и сперва он попытался высвободиться, будто забыл, что на нем форма, будто превратился перед лицом катастрофы в обычного гражданина.
— Курсант! — рявкнула Яна и встряхнула мальчишку. — Я майор МВД. Давайте вместе организуем людей. Им нужно помочь.
Приказывать ему Яна не имела права, но юнец хоть что-то умеет, учат же их…
— Да, — просипел мальчишка, — да, понимаю. Давайте. Да. А что делать?
Яне удалось привлечь еще несколько мужчин и женщин, и вместе они выводили напуганных граждан, падали на землю, когда казалось, что толчки возобновились, пробирались через развалины станции «Выхино», где царил хаос — еще бы, здесь всегда толпа, и вон видны столбы дыма — горит Москва.
Внутренние часы тикали: «Игорь — там, Игорь — там, Игорь — там». На несколько секунд Яна позволила себе расслабиться, оглядеться и почувствовать укол ужаса, на несколько секунд она стала одной из сотен перепуганных людей.
Рельсы вздыбились, изогнулись, шпалы встали частоколом. Рухнул навес — прямо на платформу. Сама платформа переломилась поперек, будто громадный каратист ударил ее ребром ладони. Из-под завала слышались крики, но все перекрывал нарастающий низкий гул ветра. Горячего ветра — таким суховеем дышат печи ада. Небо изменило цвет, возможно, из-за поднявшейся пыли. Запах гари раздражал нос, хотелось чихать.
Игорь — под землей.
Яна глубоко вздохнула. Через туннель она в Кузьминки не пойдет: там застрявшие поезда, а может быть, и обвалы. Похоронить себя заживо и лишить Игоря поддержки — глупость. Нет, она выберется в город, отыщет патрульных, уговорит или заставит помочь. Выходной день кончился, в такой ситуации все служат обществу. Правда, указаний от руководства не поступало… Яна задумалась. Бежать к начальству? Выяснять, где она нужней? Ведь вот же, вокруг — россияне, которых Яна вроде как обязана защищать.
Она обязана спасти любимого.
Разве это преступление? Разве Игорь не гражданин?
Она обязана. Поступи Яна по закону, не по совести — жить не сможет.
Приняв решение, она кинулась искать безопасный путь в город. И с этим возникли проблемы. «Выхино» — это две станции, метро и электрички, и соединены они подземным тоннелем, довольно узким. И в город выбраться можно только через него. Яна осмотрела заграждение — местами оно обрушилось, значит, надо попробовать напрямик. Надеясь, что вон те порванные провода — не под напряжением, да и контактный рельс… Яна представила, что творится там, под платформой, в тесноте и темноте, и решительно зашагала в сторону, через пути.
Площадь перед станцией, всегда многолюдная, окруженная торговыми центрами и палатками, лежала в руинах. Пострадавших Яна не взялась бы сосчитать. Она прислушалась, надеясь вычленить вой сирен «скорой» и полиции, но были только ветер, стоны, дальний грохот… Пыль, дым, вдаль не видно. И жарко так, будто вернулся июль 2010-го. Яна поспешила к проезжей части.
Патрульную машину она заметила не сразу: часть дороги провалилась, и там, в дыре, что-то чадило, горело, асфальт под ногами покрылся трещинами и ямами, Яна внимательно смотрела вниз.
«Жигули» ППС стояли себе как ни в чем не бывало. Прислонившись к капоту, курил сержант — руки у него дрожали. Яна бросилась вперед, споткнулась, чуть не упала. Сержант не обратил на нее внимания. В машине угадывались силуэты его коллеги и кого-то еще, может, третьего патрульного.
— Сержант!
Наверное, он был в шоке или не понял, что к нему обращаются.
— Сержант! — Яна ткнула удостоверением ему в нос. — Что происходит? Есть связь с руководством?
— Звездец происходит, — меланхолично заметил патрульный и почесал обильный, через ремень перевесившийся, живот. — И руководство звездой накрылось.
— Почему бездельничаете? Не видите — люди в помощи нуждаются?! — напустилась на него Яна. — Почему свои обязанности не выполняете?
— Потому что звездец, — вздохнул сержант, стянул с головы фуражку и вытер красную морду.
Он был совсем молоденький, чуть за двадцать, а уже толстый, одышливый. И тупой. Яна не отставала:
— Немедленно возьмите себя в руки. И приступайте к выполнению своих обязанностей. Дайте мне связь с руководством…
— Майор, — патрульный смотрел с жалостью, — какая, на хер, связь? Все накрылось. Нет больше руководства. Ща покурю, и мы с Михалычем домой поедем. Сообразим — как, и поедем. Все человеки. Каждый выживать будет, а ты — руководство, руководство…
Прапорщик Михалыч, такой же толстый, красномордый, но постарше, заметив, что у сержанта назревает конфликт, выбрался из машины.
Поделиться книгой: