Отравленный сад

Карен Харпер

«Отравленный сад»

Посвящается тем,

кто помогал проводить Елизаветинские фестивали в средней школе Уэтстоуна по-настоящему и с огромной пользой:

Дону Харперу

Линде Томпсон

Энн Барри

и нашим студентам, изучающим британскую литературу

Этот роман является художественным произведением. Имена, персонажи, места действия и происшествия либо являются плодом воображения автора, либо использованы в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми (живыми или умершими), событиями или местами действия абсолютно случайно.

Пролог

— Королева желает увидеться с вами наедине у себя в покоях, миледи.

«Как любезно и просто сказано, — подумала двадцатилетняя принцесса Елизавета, — но на самом деле все далеко не так любезно и просто». Они всегда называют ее миледи, не принцессой и не «вашим высочеством» — эти придворные дамы и господа, роящиеся вокруг новой королевы, ее единокровной сестры Марии Тюдор.

И все же, садясь за маленький инкрустированный стол для послеполуденной трапезы с ее величеством, Елизавета заставляла себя улыбаться. Засахаренные фрукты и пирожные с ягодами выглядели восхитительно, но ее живот судорожно сжимался под тугим корсажем от дурного предчувствия. При дворе Елизавета всегда ходила по острию меча, но только после того, как ее сестру недавно короновали, стала бояться, что меч упадет и разрубит ее пополам.

— Прекрасный день, — со вздохом сказала бледная тридцатисемилетняя королева, краем глаза взглянув в окно.

Створка была слегка приоткрыта, и в комнату лился бодрящий октябрьский воздух, который задувал во дворец Уайтхолл ветер с Темзы, проносясь через сады и парки.

— А я сегодня только и делала, что читала и подписывала билли, дарственные грамоты и приказы — когда не слушала святую мессу, разумеется.

— Ваше величество чересчур усердно трудится, — заметила Елизавета, сжав ладони в складках нежно-голубого шелкового платья. — Не найдется ли у вас времени погулять по саду или покататься верхом в Сент-Джеймском парке?

— Dios sabe[1], долг зовет, — пробасила Мария мужским голосом, которому всегда удивлялись при первой встрече. Она потянулась за кубком кларета, сжала его унизанными перстнями пальцами и с глухим стуком поставила на стол. — Я не допущу, чтобы у меня за спиной говорили, будто женщина не способна править.

— Помните, ваше величество, как наш отец король сказал однажды, что, подобно сомнамбулам, мы, женщины, настолько подвластны фазам луны, что никогда не сможем руководить государством?

— Мы?! — воскликнула Мария, буквально захлебываясь от негодования. — Ты, сестра, никогда не понесешь королевского бремени, ибо я рожу сына и наследника — как говорил наш отец!

— Дай бог, ваше величество, и я сердечно благодарна за вашу неизменную доброту ко мне.

Королева медленно кивнула, но сердце Елизаветы заколотилось в груди, точно конские копыта. Сделав очередной неверный шаг, она запаниковала, но быстро справилась с собой. Королеву могла взбесить даже надуманная обида. По крайней мере, Елизавета привыкла к тому, что Мария близоруко щурится, и, в отличие от остальных, не принимала это за хмурую гримасу. Теперь, ожидая следующего хода сестры, королева сверлила ее сощуренными оловянными глазками.

Но единственный настоящий — и при необходимости тайный — придворный советник Елизаветы, молодой секретарь Уильям Сесил, всегда повторял: «Если сомневаетесь, ничего не делайте и ничего не говорите». Поэтому, напустив на себя благодушный вид, Елизавета сидела неподвижно как статуя. В гнетущей тишине Мария нагнулась над столом, чтобы выбрать пирожное. В другой маленькой грубоватой руке, так непохожей на точеные, изящные ручки Елизаветы, королева сжимала тяжелое золотое распятие, качнувшееся на усыпанной драгоценностями цепочке. Чтобы выиграть еще немного времени, Елизавета взяла пирожное, на вид такое же, как у Марии. Оно сочилось густым красным сиропом.

— Итак, — с тяжелым вздохом пробормотала Мария, — после моей коронации ты заявляешь на людях, что поддерживаешь меня, но за несколько недель, которые прошли с тех пор, ни разу не согласилась послушать мессу со мной наедине.

Елизавета замерла, не донеся пирожное до рта. Вот они, смертоносные лезвия, снова выстилают ей путь, словно она какой-нибудь маг из далекой Аравии, умеющий ходить по острым предметам.

— Ваше величество, вы сами говорили, что должно прислушиваться к совести, и я всего лишь следую вашему примеру…

— Но моя совесть послушна истинной вере. — Так и не съев пирожное, Мария уронила его на стол и вновь схватилась за кубок. — Ешь, сестра, ешь, — велела она, пренебрежительно махнув рукой. — Не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя проглотить. Мы будем больше чем сестрами; мы будем вечными союзницами в служении святой Церкви и выполнении наших насущных…

Откусив кусочек пирожного, Елизавета почувствовала горечь. И твердую вишневую косточку. Она попыталась прожевать и глотнуть, но подавилась и сплюнула в надушенный лавандой платок. Цветочный запах заставил ее громко чихнуть.

— Горькое, — пробормотала Елизавета, шмыгая носом. — А внутри косточка, я не смогла…

Она вскочила, когда рука Марии пронеслась над столом, смешав кубки и блюда. Пирожные покатились по скатерти и раскрошились; кувшин опрокинулся, извергнув столб темно-красного вина и забрызгав Елизавете платье.

— Обманные маневры и неповиновение, спрятанное под любезным выражением лица, — вот во что ты всегда играешь, — прогремел низкий голос королевы, — ибо это у тебя в крови!

— Я… простите, ваше величество, просто у пирожного был вкус…

— Отравы? Ты ведь набралась дерзости сказать именно это, не правда ли? — завизжала Мария, вставая. — Несмотря на мою благосклонность, — продолжала она, — ты готова бросить мне такое обвинение?

Королева подошла к окну, чтобы послеполуденное солнце золотило косыми лучами ее коренастую фигуру, но скрывало черты лица.

— Разумеется, нет, и…

— Королева-католичка в собственных покоях пытается отравить единокровную сестру-протестантку, Елизавету Английскую, любимицу народа. Вот что скажешь завтра ты и твои коварные сторонники?

— У меня нет сторонников, меня могут поддерживать, лишь следуя примеру вашей благосклонности.

— Довольно лгать. Право же, было бы справедливо, если бы тебя в самом деле кто-то отравил, но не я — только не я. — Королева шагала взад-вперед, ее юбки шуршали, а распятие цеплялось за драгоценные камни, которыми был расшит лиф. — Я желаю только добра тебе и твоей бессмертной душе, сестра.

— Но я ни словом не обмолвилась о яде, — прошептала Елизавета, лихорадочно сопоставляя факты. Она не проглотила ни крошки, но по-прежнему чувствовала во рту горький вкус пирожного. Нет, это нельзя объяснить тем, что кто-то из кондитеров забыл подсластить угощение. Елизавета вытерла губы тыльной стороной ладони. — Я вовсе не намеревалась…

— Я знаю, знаю, что эта женщина отравила мою добродетельную матушку, — сказала королева. И подступила ближе. Елизавета двумя руками вцепилась в спинку резного дубового кресла. — В Кимболтонском замке, где она и умерла. Яд, это был яд.

Елизавета знала, что «этой женщиной» всегда называли ее родную мать, Анну Болейн, которая много лет назад вытеснила из сердца короля родительницу Марии.

— Нет, — быстро возразила Елизавета, — это не может быть правдой. Ваша мать была тогда больна и…

— Говорю тебе, это сущая правда, и ты не смеешь мне перечить. Королева Екатерина писала мне об этом, а годы спустя я услышала это из уст преданной ей леди де Салинас, которая была с ней до конца. Твоя мать — блудница Болейн — околдовала нашего отца, чтобы он прогнал свою супругу Екатерину, а потом отравила ее в изгнании. Королева писала мне, что до смерти напугана. Те немногие фрейлины, которые с ней оставались, вынуждены были жарить мясо в камине ее спальни, чтобы защитить ее от яда, но эта ведьма все равно…

— Ложь! — вскричала Елизавета и тут же, широко открыв глаза, зажала рот ладонями. Она знала, что должна держать язык за зубами или просто уйти, но ее руки помимо ее воли сжались в кулаки и взлетели к поясу. Она так сильно замотала рыжей головой, что застучали жемчужины на ее уборе. — Нет, ваше величество, этого не может быть, — более сдержанно проговорила Елизавета. — Я не поручусь, что…

— Убирайся вон. Вон! Мне невыносимо твое присутствие. Я думала, мы сможем быть сестрами, союзницами, подругами. Но между нами слишком много кровной вражды, и заметь, что не я все это затеяла.

Королева подошла так близко, что Елизавета увидела собственное отражение в ее беспокойных глазах.

Инстинкт самосохранения возобладал. Принцесса обуздала эмоции, присела в реверансе и склонила голову.

— Что бы ни произошло между нашими давно покойными матерями, моя королева, я люблю и чту ваше пресветлое величество. Я ваша верноподданная, и этот разговор о яде горек мне, ибо, видит Бог, я не виновна ни в каком…

— Все, и особенно ты, в чем-то виновны, — перебила Мария, процедив последнее слово сквозь зубы. — Во желчи бо горести и союзе неправды зрю тя суща[2]. Такова была женщина, тебя породившая, такова и ты сама. Возвращайся в свой загородный дом и даже не помышляй плести заговоры против своей Богом данной королевы!

Покидая королевские покои, Елизавета была настолько подавлена, что не заметила, как какая-то женщина в вуали быстро отступила в тень.

Глава первая

Пять лет спустя

Двое всадников гнали лошадей сквозь алый с темнеющим золотом лес по дороге к сельскому поместью Уивенхо. На пронизывающем осеннем ветру их черные плащи развевались, точно крылья воронов.

— Как давно вы здесь не были, милорд. Но я вижу, что вы помните дорогу, — окликнул Уилл Бентон своего хозяина, Генри Кэри, заглушая ровную дробь копыт.

В холодном предвечернем воздухе дыхание мужчин превращалось в маленькие облачка.

— Пять лет, прошедшие с тех пор, как Мария Кровавая воссела на троне, тянулись бесконечно, Уилл, и даже теперь наши беды еще не кончились. Но я никогда не забуду дорогу домой, к матушке. Я молюсь только, чтобы мы не опоздали, ибо она тяжело больна. Письма дьявольски долго идут к нам с Екатериной, ведь мы спрятались в Швейцарии, будто испуганные кролики.

— Испуганные? Только не вы, милорд. Вы просто осторожны и терпеливо ждете лучших времен. Если трон займет ваша кузина, принцесса Елизавета, на Англию, на всех нас опять прольется солнечный свет, верно?

Генри не ответил. Произносить ее имя даже здесь, где никто не мог его услышать, было небезопасно. Он попытался вызвать в памяти лик младшей кузины, но перед его мысленным взором представало лишь сияющее видение с волосами, как красное золото. Генри помнил, как Елизавета неуклюже перебирала ногами — ей было три года, когда ее мать, а его тетю Анну лишили головы, — но взрослой он ее почти не видел. В детстве они провели вместе некоторое время, когда их общая кузина Екатерина Говард была королевой. Позднее, будучи одним из Болейнов, Генри вынужден был держаться на безопасном расстоянии, в то время как Елизавета шагала по улицам Лондона в праздничном шествии в честь коронации ее сводного брата, малолетнего короля Эдуарда.

Генри покачал головой и подвинулся в седле поближе к шее коня. Теперь Мария Кровавая объявила себя беременной. Хвала Господу, королевские врачи в конце концов сказали, что в ее чреве нет ничего, кроме гнойной опухоли.

— И ядовитой злобы, — пробормотал Генри.

— О чем вы, милорд?

— Поехали скорей, Уилл. Пища и очаг ждут нас сразу за этой рощей.

Четверо спрятались за массивными дубами и платанами, окаймлявшими дорогу в Уивенхо. Буйная молодая поросль и стволы деревьев будут скрывать их, пока жертва не въедет в западню. На повороте замедляют ход даже лошади, которых гонят во весь опор.

Главарь махнул одному из своих людей, чтобы тот спрятался в чаще, и приложил палец к губам. Завидев это, двое, что стояли по другую сторону дороги, перестали топать ногами, по лодыжки утопавшими в сухой листве. Хвала угодникам, подумал главарь, что лес еще не сбросил своего пышного убранства и надежно скрывает их от человека, который сегодня днем должен проехать здесь верхом. По крайней мере, так она обещала.

Заслышав отдаленный стук копыт — ехало двое, не больше, — он подал первый сигнал. Его люди наложили стрелы на тетиву, подняли и выровняли прицелы, наводя их на мишень. На стрелах красовалось идеальное оперение, а острые кончики были щедро смазаны густой пастой, которую она приготовила из морозника и чего-то еще, чем, как она говорила, можно убивать волков и лис. «Будь осторожен, если поранишься, — предостерегала она, — ни в коем случае не прикасайся пастой к коже».

«Убивать волков и лис» — эти ее слова зазвенели у него в ушах, когда двое всадников показались на дороге, замедлив ход на повороте, как он и надеялся. Волки и лисы.

— Давай! — заорал главарь.

Четыре лука выплюнули по стреле. Один из всадников закричал, потом взвыл. Когда второй вытащил из ножен меч, его лошадь испугалась, встала на дыбы и с громким ржанием сбросила седока. Оба были одеты очень похоже и, на первый взгляд, еще не расстались с жизнью. Но это не важно: нужно убить обоих.

Когда главарь снова натянул тетиву и выбежал на край дороги, одна лошадь успела ускакать. На земле корчился в муках мужчина, пронзенный тремя стрелами. Морозник быстро делал свое дело, тут сомневаться не приходилось. Все же главарь встал над умирающим и, быстрым движением перебросив лук через плечо, схватил стрелу, торчавшую из живота несчастного. Раненый покосился на него, быть может, надеясь на помощь. Главарь обеими руками взялся за стрелу и всем своим весом воткнул ее глубже. Пригвожденный к дороге, бедняга захрипел, застонал, а потом замер, неподвижный как камень.

— Так это и есть лорд Кэри? — спросил из-за спины один из его шайки.

— Дьявол его знает, — пожимая плечами, ответил главарь и отступил на шаг, оглядываясь по сторонам.

Еще двое вышли из леса. Главарь увидел вторую лошадь, остановившуюся неподалеку от дороги.

— Где второй? — крикнул он.

— Не видать, — отозвался из-за его спины один из его помощников. — Я думал, мы его тоже подстрелили.

— Прочешите кусты. Можете пустить в ход ножи или лезвия мечей, но лучше всего — наши отравленные стрелы.

Дрожа от потрясения и адской боли, Генри Кэри съежился за поваленным деревом в зарослях ежевики у самой обочины. Он был уверен, что сломал правую руку, когда его сбросила лошадь. А когда он прикасался к груди, на пальцах оставалась кровь. Кто-то из разбойников зацепил его стрелой или он порезался собственным мечом, когда упал и покатился по земле?

— Чтоб тебе провалиться! Ты что, не можешь его найти, обезьяна ты эдакая?

Говоривший не картавил, как местные жители. Или он слишком давно здесь не был? Это была первая фраза, которую Генри смог разобрать. Он слышал, как разбойники подбираются ближе, продираясь сквозь кустарник. Но со сломанной рукой и без пистолетов, оставшихся в седле, он был обречен на смерть. Его мать тоже умирает, но теперь он уже не увидится с ней на этом свете.

— Кто-то едет по дороге.

Голос прозвучал так близко, что Генри понял: его найдут. Он крепко зажмурился от боли, по-детски надеясь, что останется невидимым. Он попытался представить жену, которая все еще была в Швейцарии с его сестрой Екатериной. И в эту секунду проклял себя за то, что в который раз не смел — не мог — встать и сражаться за правое дело.

— Мы должны довести начатое до конца.

Но теперь у Генри появилась надежда на спасение: он услышал залихватскую песню, которую выводил не один, а несколько мужских голосов. Или он уже умер и его приветствуют у священных врат, за которыми он оставит сожаления, страх и боль?

— Уходим. Разберемся с ним позже.

Следующий возглас зазвенел в ушах у Генри, будто колокола судного дня:

— Долой проклятых Болейнов, даже ту, что королевских кровей!

Эдуард Томпсон, он же Нед Топсайд, перестал петь, когда ему показалось, что он услышал впереди какие-то крики. Он не мог разобрать слов, но те, кого скрывала густая листва, явно не подхватывали припев его фривольной песенки «Меж бедер прячется твоя краса».

— Вы слышали, дядя Уэт? — спросил Нед, поворачивая голову, чтобы взглянуть на нового руководителя их труппы.

Уэт Томпсон взял на себя бразды правления, когда отец Неда не выдержал тяжелого труда и умер этим летом. Уэт сидел верхом на их единственной лошади, медленно бредущей вровень с телегой, которую тащил мул. Когда они выедут из этого густого леса, Уэт пойдет вперед, найдет таверну или особняк и поинтересуется, не желают ли там, чтобы «Странствующие актеры ее величества» устроили пирушку, маскарад или разыграли пьесу.

Тем временем Рэндалл Грин, задавала и щеголь, которого Нед про себя называл Рэнди Великим, ехал в телеге, потому что ему, видите ли, сегодня было дурно от голода. Чертов бражник! Роб и Лукас, мальчики, исполнявшие женские роли, шагали рядом, как и Нед, поддерживая высокими голосами его баритон.

— Не думаю, что тот парень кричал «ура» по случаю нашего приезда. Он явно не из Колчестера, не здешний, — отозвался дядя Неда и как будто немного встряхнулся. — Давайте-ка, ребята, достанем наши пики и бутафорские мечи на случай, если нам встретится какая-нибудь неотесанная деревенщина.

Но Нед не стал дожидаться указаний. Он уже потянулся за одной из алебард, торчавших между тюками с костюмами и самодельными декорациями. Нед был невысоким, зато жилистым и сильным. У него были непослушные курчавые черные волосы и лицо, которое оставалось мальчишеским, даже если он пытался хмуриться. Несмотря на это Неду уже давно хотелось играть серьезные роли — итальянских герцогов, английских королей, даже злодеев — те самые роли, которые Уэт обычно исполнял сам или отдавал Рэнди Великому. Неду порядком надоело, что дядя заставляет его изображать пылких любовников или молодых капитанов просто потому, что дамы тают от его походки и малейшего намека на улыбку.

Но больше всего Нед не любил играть дураков и деревенских увальней, когда их труппа ставила комедию. Пусть даже эти образы удавались ему с блеском. И теперь он нисколько не сомневался, что впереди кричит вовсе не неотесанная деревенщина. Нед не мог различить слов, но голос принадлежал дерзкому, сильному человеку.

Махнув товарищам рукой, чтобы те притормозили, Нед быстро зашагал к повороту и обнаружил лошадь, холенную и откормленную, но в мыле от быстрой скачки. Он шлепнул ее по крупу, и животное галопом помчалось к их телеге.

— Не подходи, — предостерег Нед юного Роба, едва тот успел показаться из-за поворота. Широко открыв глаза, мальчик закивал и схватился за болтавшиеся поводья. — И скажи им, чтобы остановили повозку и не двигались с места, пока я не дам сигнал.

Нед осторожно прошел вперед, потом остановился и уставился на дорогу. Посреди нее, без единого движения, лежало тело, пронзенное стрелами. Дико оглядываясь по сторонам, Нед несмелыми короткими шагами подошел ближе. На убитом была богатая одежда: колет[3] был весь залит кровью, а теплый шерстяной плащ, черный как ночь, валялся на земле. Первым желанием Неда было поторопить товарищей и скорее убраться прочь, ибо некоторые сельчане не доверяли бродячим актерам и могли обвинить их в случившемся. Но это было бы недостойно его и тех обещаний, которые он дал родителю перед самой его смертью.

В этот миг Нед услышал шорох в кустах. Повинуясь инстинкту, он закричал и приготовился ударить незримого врага пикой, как проделывал это в третьем акте «Победы при Азенкуре».

Но вдруг под ногами откуда ни возьмись возник ежевичный куст. Нед налетел на него, потом споткнулся о поваленное дерево — и еще одно тело. Ахнув, Нед склонился над ним. Бледное лицо мужчины исказилось от боли. Он истекал кровью, но (по крайней мере, сейчас) был среди живых.

— Мне до смерти надоело ожидание, — пробормотала под нос высокая рыжеволосая женщина, слезая с седла. — До смерти!

Внезапный ливень промочил одежду Елизаветы Тюдор до нитки, но она подставляла ему лицо, упиваясь его силой и буйством. Дождь не сопровождался опасными молниями и громом, но все равно соответствовал ее настроению. Елизавета радовалась, что ей удалось остаться здесь, а Поупы вернулись назад вместе с ее рыжеголовым соколом, слугами и остатками еды.

Принцесса спешилась и прильнула к мощному старому дубу, ища у него хоть какой-то защиты. Всмотревшись вдаль, в сторону своего маленького захолустного королевства, она вздохнула. Придется довольствоваться старым Хэтфилд-хаусом, жить здесь в изгнании — под пристальным надзором доверенного человека королевы, сэра Томаса Поупа, и его жены Беатрис, — поскольку Елизавете нельзя находиться при дворе. Она вообще могла бы гнить заживо в лондонском Тауэре, если бы ее августейший зять, король Испании Филипп, не проникся к ней симпатией и не попросил королеву Марию быть милостивой, пока он не вернется.

— Но это предел королевской милости, Грифон, — сказала Елизавета любимому скакуну и погладила черного жеребца по морде, чтобы успокоить его. — По крайней мере, мне вернули кое-кого из моих слуг и, конечно, тебя, мой милый мальчик.