Помоги проекту - поделись книгой:
О деле речь и пошла. Мне надлежало стать внимательным и умным наблюдателем, оценивающим, по выражению Кромвеля, все особенности местности. Иными словами, ладят ли между собой леди Анна и король. Впрочем, его интересовали любые сведения, которые я смогу подслушать или подсмотреть и которые не распространились среди придворных. В особенности я должна была знать обо всем, что говорит леди Анна отцу и брату Джорджу, которые почти все время проводят при дворе и осыпаны королевскими милостями.
— Так все же вы служите кардиналу или королю?
— Насколько я помню, однажды вы уже спрашивали меня об этом, мистрис Чамперноун, — сказал Кромвель, слегка улыбнувшись. — Разумеется, им обоим. Обоим, пока ветер не подует в другую сторону.
— Я буду очень стараться, — пообещала я. — И еще я буду стараться не думать о том, что занимаюсь соглядатайством ради насущного хлеба с маслом.
— Вы не должны ни думать, ни говорить таких вещей, — сказал Кромвель, постукивая по подлокотнику испачканными в чернилах пальцами. — Вы просто информируете меня и таким образом помогаете следить за тем, чтобы огромное колесо, которое представляет собой двор, вертелось так, как ему подобает. А теперь поговорим о самом важном.
Я удивленно нахмурилась. Разве он еще недостаточно сказал?
— Видите ли, — продолжал Кромвель, повернувшись на стуле так, чтобы сидеть ко мне лицом. Потом он оглянулся, чтобы убедиться (как я догадалась), что ни Стивен, ни писцы не вернулись. — Леди Анна не очень ладит с кардиналом, моим господином. И она, и его величество весьма недовольны тем, что его высокопреосвященство до сих пор так и не добился для короля развода. Ну, разумеется, они нетерпеливы, как и полагается пылким влюбленным.
— Мне говорили, что леди Анна придерживается нового религиозного учения, тогда как кардинал его, безусловно, не одобряет.
— Вы проницательны, только в данном случае не это главное. Вот что вы должны иметь в виду: леди Анна таит обиду на кардинала в первую очередь за то, что он несколько лет назад признал незаконной ее тайную помолвку с Генри Перси, наследником графа Нортумберленда. А позднее его высокопреосвященство сказал в ее присутствии, что она дурочка, которая сама по себе ничего не стоит, а потому и не может надеяться на брак со столь знатной особой.
«Сама по себе ничего не стоит» — эти слова обожгли меня. Ведь и я опасалась, что мне могут сказать то же самое. Да, я осмеливалась думать, что у меня с королевской возлюбленной Анной Болейн есть, по крайней мере, что-то общее. Я была недостаточно хороша даже для Артура, младшего сына сэра Филиппа, и как же я боялась, что со мной никто не будет считаться, если я так и застряну в Дартингтоне. Анна тоже попала сюда из провинции. Как и я, Анна была честолюбива. И, как и я, Анна не забывала обид, нанесенных теми, кто смотрел на нее свысока. Смею сказать, я, кажется, понимала ее.
— Вы слушаете меня, мистрис?
— Да. Да, слушаю. Продолжайте.
— Этот досадный эпизод с Перси, конечно же, давно канул в Лету, поскольку сам он женат ныне на дочери одного графа, а Болейн выйдет замуж за его величество. Но я исхожу из того, что между Анной Болейн и кардиналом установились неприязненные отношения, поэтому она не испытывает к нему доверия. — Кромвель тихонько вздохнул. — Зато она доверяет мне.
От удивления я широко открыла глаза и наклонилась ближе к нему, чтобы послушать, что он еще скажет.
— Понимаете, — произнес Кромвель не без некоторого самодовольства, — мне пришлось оказывать услуги ее отцу, виконту Рочфорду, и брату, лорду Рочфорду, а потому вполне естественно, что я привлек и ее внимание.
— Вполне естественно.
Он прикусил губу, скрывая улыбку.
— Но дело в том — и это прямо касается вас, — что ни кардиналу, ни королю неизвестно, что я изыскиваю средства добиться торжества леди Анны и стараюсь для этого больше, нежели до сей поры старался для его высокопреосвященства. Мы с леди Анной ведем тайную переписку, а это непросто. Но теперь, когда вы станете жить при ней и будете у нее в милости…
— У нее в милости? Но…
— Да, ведь ей известно, что вам покровительствует не только сэр Филипп Модбери (о чем все сразу узнают), но что я также покровительствую вам и что вы поклялись добиться ее победы с моей помощью. Разве это не так?
Я выпрямилась на стуле.
— Это так, мастер Кромвель. Мне кажется, что вы стараетесь соблюсти равновесие, отстаивая интересы и леди Анны, и кардинала — и, разумеется, короля, — но я доверяюсь вам.
Я не могла избавиться от ощущения, что все же предаю семейство Барлоу, делая ставку на Кромвеля. Но ведь я прошла за короткое время столь долгий путь, и теперь уже ничто в целом свете не заставит меня повернуть назад. А этому человеку я была обязана слишком многим. Правда, я видела признаки того, что он может быть коварным, но мне казалось, что Кромвель всецело предан своим господам и леди Анне — ну, разумеется, и о себе не забывает. Да и разве не все мы таковы? Я встряхнулась и сосредоточилась, потому что он продолжил свои наставления.
— На хвосте, или уж лучше сказать на шлейфе платьев Болейн и их родственников Говардов ко двору прибывают многие в надежде приобрести здесь вес и влияние. Нравится вам это или нет, — сказал Кромвель (припоминаю, уже позднее, перед тем, как юный слуга с факелом проводил меня в отведенную мне комнату), — но Анна Болейн — это будущее короля и нашего государства, и нам надо пристегнуть свою телегу к ее восходящей звезде.
Тогда я еще не могла себе представить, какой яркой — но быстро погасшей — звездой станет Анна на том небосводе, который простерся теперь и надо мной.
На следующее утро, уже не встречаясь с Кромвелем, я отправилась на королевской барке в Гемптон-корт. На этой барке не было ни драпировок, ни украшений, ни сидений с мягкими подушечками; она была нагружена большими деревянными ящиками, привязанными к палубе широкими ремнями. Я собиралась снова насладиться живописными видами, но мое внимание привлек попутчик — красивый юноша, который храбро перепрыгнул на барку, когда та уже отчаливала.
— Мистрис, — обратился он ко мне и, сняв плоскую кожаную шляпу, слегка поклонился; баржа между тем отошла от причала и повернула на запад против течения. — Я вижу, вас некому защищать, кроме гребцов, а потому беру эту обязанность на себя. Том Сеймур из Вулф-холла, что в Уилтшире, к вашим услугам.
Барка покачивалась на неспокойной реке. Юноша наклонился и поцеловал мне руку, и словно огонь пробежал по ней до самого плеча.
Я почувствовала, как внутри у меня все замерло, лицо вспыхнуло — и отнюдь не от теплого сентябрьского солнышка. Том из Вулф-холла был очень высок (как я узнала позднее, почти никто при дворе, исключая разве что короля, не превосходил его ростом), темноволос, а его карие глаза, казалось, пронизывали меня насквозь — во всяком случае, они пронизывали мои одежды. Он улыбнулся мне, сверкнув белыми зубами. Я поведала ему историю своей жизни, которую мы накануне обсудили с Кромвелем: что я воспитывалась в семье сэра Филиппа Чамперноуна в Девоне, а ко двору прибыла, чтобы служить леди Анне. Я сказала, что у отца я была единственным ребенком, однако сыновья и дочери сэра Филиппа мне все равно что родные братья и сестры.
— Единственный ребенок — в точности, как принцесса Мария, — проговорил Том, нахмурившись каким-то своим мыслям, и положил у ног связку бумаг.
Я испугалась, что брызги от весел их намочат, но моего попутчика это, казалось, совершенно не тревожило. Гребцы между тем направляли барку, борясь с течением и ветром. Тому гребцу, который сидел ближе к нам, судя по всему, пришлась по душе бесшабашность Тома. Наклоняясь низко при каждом гребке, он поднял взгляд, усмехнулся, повел глазами, потом подмигнул мне. Я не стала обращать внимания на него, как и на проплывавшие мимо селения и возделанные поля, а сосредоточилась на своем привлекательном попутчике.
— Иной раз мне так досаждает мой старший брат Эдуард, — сказал Том, нахмурившись и покачивая головой. — Клянусь дьяволом, я был бы не против быть единственным сыном. А вот мои сестры — совсем другое дело. Джейн — единственный человек, по которому я скучаю с тех пор, как прибыл ко двору со свитой сэра Фрэнсиса Брайана[27]. Она такая ласковая, тихая, красивая — глаза у нее голубые, волосы светлые, в отличие от остальных членов нашей семьи. Да, а что касается принцессы Марии, дочери короля, его величество поселил ее в Ричмондском дворце, предоставил ей собственную свиту и слуг — не то чтобы так не было принято, только мне кажется, это сделано, чтобы сильнее досадить ее матери, которая очень любит ее. Мария оказалась все равно что удалена от двора, и боюсь, за ней последует и королева.
Вскоре я поняла, что Том Сеймур способен перепрыгивать с одной темы на другую. Но все же он умел прямо смотреть в глаза собеседнику и внимательно слушать, не отводя проницательного взгляда; позднее я поняла, что мысли его в такой момент могут витать где угодно. У него была привычка, которая одновременно и выбивала меня из колеи, и доставляла удовольствие — он то и дело окидывал меня взглядом с головы до ног. Этот мужчина, тогда совсем молодой (ему было двадцать лет), впервые заставил меня по-новому ощутить собственное тело. Прежде горячие мужские взоры вызывали у меня желание отвернуться, но этот дьявол разбудил во мне желание покрасоваться, вскинуть голову, втянуть живот и гордо выпятить грудь. Том Сеймур был большой насмешник и, безусловно, знал толк в искусстве флирта. От него веяло такой бесшабашностью, что человеку — мне в данном случае — так и хотелось все ему рассказать и все отдать.
Лишь когда баржа подошла к месту, изобиловавшему водоворотами и перекатами, ко мне вернулось ощущение реальности.
— Впереди прилив и бурные волны, — предупредил Том, словно я сама не слышала шума воды и не видела белых бурунов. Гребцы теперь не просто налегали на весла, они изо всех сил удерживали барку, чтобы ее не закружило. — Не бойтесь, прекрасная дева! — заорал Том, перекрывая крики команды и шум бурлящей воды. — Королевские гребцы искусны в своем деле. Они знают, что мы не можем заставить ждать короля, а в данном случае — и леди Анну!
Барка начала было кружиться, но благодаря ловкости гребцов все же проскочила опасное место. В последнее время, подумалось мне, слишком часто шли дожди. Однако все это приятно щекотало нервы, а мой попутчик явно получал удовольствие от происходящего. Нас подбросило вверх, потом кинуло вниз. Я взвизгнула и, хотя и цеплялась за прибитую к палубе скамью, не удержалась и повалилась на Тома. Он подхватил меня и крепко прижал к себе, пока барку швыряло из стороны в сторону; она едва не врезалась в торчащую из воды скалу; потом пенные буруны остались позади.
Только тогда, когда и шум воды, и биение моего сердца утихли, я сообразила, что Том прижимает меня к себе чересчур крепко, удерживая одной рукой за седалище, к которому прилипли промокшие от брызг юбки, другой же обхватив тяжело вздымающуюся левую грудь.
И в течение многих лет после этого стоило мне только оказаться рядом с Томом, как я снова ощущала себя в захватывающем, кружащем меня водовороте.
Гемптон-корт оказался самым великолепным, самым величественным зданием, какое только представало моему взору. Том коротко поведал мне о нем.
— Кардинал Уолси подарил дворец его величеству три года назад, когда король заметил, что его высокопреосвященство живет богаче своего государя. Похоже на взятку, чтобы не попасть в опалу, а? Могу поклясться, следующим подарком будет Йоркский дворец, если только кардинал не сумеет добиться этого проклятого развода.
Я не нашлась, что на это сказать, и вместо меня снова заговорил Том:
— В этом здании тысяча комнат — почти столько же, сколько и придворных, и, говорят, двести восемьдесят кроватей — не сомневаюсь, что мы найдем себе хотя бы одну по вкусу.
Я сердито сверкнула глазами и отвернулась в сильном смущении, а он продолжал как ни в чем не бывало, показывая рукой то в одну сторону, то в другую.
— Большие поля для турниров с возвышениями для зрителей, обширные парки, два огромных парадных двора, пруды и ухоженные сады. Ах да — еще и лабиринт из граба, отличное место для свиданий. Король предоставил леди Анне покои рядом со своими, несмотря на то, что королева пока продолжает жить тут же, но поговаривают, что скоро его величество отошлет ее прочь.
Мне хотелось продемонстрировать Тому холодность после грубого намека на то, что я соглашусь разделить с ним ложе, однако любопытство и волнение оказались сильнее меня.
— Но как же королева терпит присутствие леди Анны, если они обе живут здесь? — спросила я, оторвав взгляд от выкрашенных в розовый цвет зданий, которым, казалось, не будет конца.
Мы вместе шли по набережной к выходившим на реку воротам, хоть я и не позволила Тому взять меня под руку. Мой сундучок обещали доставить. Мы оба уже высохли после короткой, но жестокой схватки с рекой, а во время пути нас обдувал теплый осенний ветерок. Я пыталась спрятать под остроконечную шапочку непослушные локоны. То, что открывалось моему взору, очаровывало меня все больше и больше. Люди сновали туда-сюда, как в Лондоне, то и дело входили во дворец, выходили оттуда. Встречались нам и всадники. Кромвель говорил, что меня должны встретить. Может быть, кто-нибудь из этих людей разыскивает меня?
— Ах да — о королеве, — сказал Том, когда я уже почти позабыла о своем вопросе.
— Вероятно, вам доводилось слышать, что она крепка духом и переносит все происходящее стоически, даже то, что его величество объявил себя холостым, поскольку их брак никогда не был законным[28]. Ну, если говорить прямо, его величество желает добиться официального расторжения брака. Король и королева вскоре встретятся в суде — в лондонском монастыре доминиканцев. Ватикан прислал сюда кардинала Кампеджо, дабы тот выслушал обе стороны и вынес решение.
— Право же, королеву можно пожалеть.
— Но его величество приводит много доводов в пользу расторжения брака: например, выжило лишь одно дитя из нескольких, родившихся у королевы, к тому же девочка — знамение, что Господь Бог не благословил этот союз, так утверждает король. В настоящее время королева Екатерина не выходит, как правило, из своих покоев, изо всех сил делая вид, будто не замечает ничего, что связано с леди Анной. Она надеется, что ее муж вернется на супружеское ложе.
— Чего, я твердо уверена, он не сделает, раз уж рассорился и с папой римским, и с императором, племянником королевы, ради того, чтобы соединиться с леди Анной.
— Я сразу понял, что за вашей красивой внешностью таится острый ум, — заявил Том, заставив меня снова залиться краской.
Мы как раз шли по мосту через ров. Я была так увлечена происходящим, что мне, право, не хотелось расставаться с Томом, пусть он и позволил себе слишком вольные замечания. К моему удивлению, он поцеловал меня в губы — быстро, но крепко.
— Не бойтесь, прекрасная дева, — воскликнул Том Сеймур, сорвав с головы шляпу и шутливо прижав руку к сердцу, — я непременно отыщу вас в этом людском муравейнике!
Он засмеялся, помахал мне рукой и тут же быстрым шагом пошел прочь по огромному двору, на который мы только что вышли. Я огляделась, и голова у меня пошла кругом, словно я вновь оказалась на барже, преодолевающей стремнины. На меня смотрел, ослепительно сверкая окнами, трехэтажный дворец. Из-за проносившихся над головой туч создавалось впечатление, будто вся эта громада вот-вот рухнет и придавит меня к булыжникам, которыми вымощен двор. На миг у меня даже остановилось дыхание. Как занесло сюда меня, Кэт Чамперноун, которая родилась в маленьком каменном домике среди вересковых пустошей, у края болот, где все время дуют холодные пронизывающие ветры?
А мимо все спешили люди. Мне очень хотелось, чтобы из какой-нибудь двери или из следующего двора, что виднелся за внутренними воротами, вдруг появился мастер Стивен.
— Вы мистрис Кэтрин Чамперноун? — окликнул меня чей-то голос. Я обернулась и увидела миниатюрную улыбающуюся женщину с бойкими глазками. — Тут говорили, что вы должны появиться во второй половине дня, вот я вас и искала. — Произнося следующую фразу, она, казалось, изо всех сил потянулась вверх. — Я виконтесса Рочфорд, жена Джорджа, брата леди Анны, и ее компаньонка, но вы можете называть меня просто леди Джейн. Ваши вещи, без сомнения, пришлют в вашу комнату, где вы будете жить с двумя другими фрейлинами. Надеюсь, что путешествие по реке доставило вам удовольствие. Пойдемте сюда.
Как ни ласково она все это произнесла, то был, кажется, самый первый из бесчисленного множества приказов и поручений, которые мне предстояло исполнять в новой жизни, в любой из многочисленных резиденций Тюдоров.
Анна Болейн. Мистрис Болейн. Леди Анна. А чаще всего совсем просто — Леди. Ее имя было у всех на устах. Оказавшись при дворе, где все вращалось вокруг возлюбленной короля, я впервые поняла, какого могущества может достичь женщина.
Я отдохнула с дороги и помылась, устроившись вместе с двумя другими фрейлинами в небольшой, но уютной комнатке. Потом приставленная к нам служанка распаковала мой сундучок, а меня тем временем позвала леди Джейн — познакомиться с моей новой госпожой. Меня уже оглушили имена и титулы окружающих: леди Джейн, виконтесса Рочфорд; две дамы, с которыми я буду теперь жить в комнате, — Дороти Кобгем, дочь лорда Шеффилда, выросшая в Дербишире; Мэри Тэлбот, младшая из дочерей графа Шрусбери, к тому же ни больше ни меньше, как жена того самого Генри Перси, в которого когда-то была влюблена Анна Болейн! Спасибо Леди и Кромвелю — я сразу оказалась в такой компании, что голова пошла кругом.
Вскоре я выяснила, что супруги Перси не были счастливы в браке и жили чаще всего порознь, хотя Генри Перси, наследник графа Нортумберленда, находился на королевской службе при дворе, а прежде служил кардиналу Уолси.
(Сколько лет прошло, скольких монархов из династии Тюдоров я повидала, а все равно не перестаю изумляться многообразию и неожиданности связей — официальных и дружеских, политических и семейных. Особенно когда моя милая Елизавета взошла наконец на трон и стала продвигать людей столь же способных, сколь и благородных — их связи напоминали паутину с бесконечно переплетающимися нитями.)
Пока меня вели по анфиладам комнат с чудесными украшениями — и в каждой оказывалось все меньше людей, которые смотрели на меня с любопытством, — мне приходилось постоянно напоминать себе, что надо же и дышать. Наконец мы оказались в маленькой, изящно отделанной гостиной, где не было ни одной живой души. Леди Джейн постучала в резную дверь, дождалась ответа, приникнув к ней ухом, потом просунула голову внутрь.
— Миледи, как вы и просили, прибыла новая фрейлина, мистрис Кэтрин Чамперноун из Девона.
В ответ послышался мелодичный, но властный голос:
— Пусть она войдет. А ты ступай и не забудь притворить за собой дверь.
Мне было ясно, что леди Джейн не в восторге от того, что услышала: она резко выскочила из комнаты, слишком громко хлопнув дверью.
Комната, в которую я вошла, оказалась просто сказочной: стены были увешаны ткаными гобеленами, стол покрыт турецкими коврами, массивное ложе затянуто красно-золотыми шелковыми занавесями. Говорили, что Анна Болейн заявила королю, будто согласится стать ему не любовницей, а только законной женой, однако ее ложе вполне было достойно царственной особы. Впрочем, мой интерес привлекала не столько обстановка, сколько сама хозяйка этих покоев.
Женщина двадцати семи лет, послужившая причиной всего того, что одни называли «великой заботой короля», а другие «интригами», была на вид изящной и хрупкой. У нее были черные как вороново крыло волосы, а в темно-карих, как у лани, глазах горел огонек, заставлявший предположить, что она вот-вот улыбнется или начнет с кем-нибудь флиртовать. Я ожидала, что Анна Болейн окажется необычайной красавицей, однако ее нельзя было назвать таковой. Но было в ней что-то — прирожденное изящество, живость, чувство собственного превосходства, — что проявлялось в манере держать себя, в наклоне головы, в походке (когда она отошла от окна и повернулась во мне).
На голове у леди Анны был французский убор в форме полумесяца, расшитый жемчугом, и я неожиданно ощутила тяжесть своей старомодной остроконечной шапочки. Казалось, Анна не идет, а плывет по воздуху (как и моя мачеха Мод), и это заставило меня снова почувствовать себя неуклюжей. Тонкую шею возлюбленной короля украшала нитка жемчуга, на ней висела затейливая золотая буква «Б», с которой, в свою очередь, свисали три каплевидные жемчужины. В тот день наряд леди Анны был выдержан в голубых тонах: платье из переливчатого, словно хвост павлина, бархата с длинными, закрывающими руки почти до самых пальцев рукавами из атласа, расшитого золотыми нитями. Вскоре я узнала, что введенная ею мода на длинные рукава частично объяснялась желанием скрыть крошечный шестой палец на левой руке — позднее этот палец, а также родинка на шее послужат «доказательствами» ее причастности к ведовству.
Мне приятно было сознавать, что я хорошо выучилась делать реверанс, приседая низко и не торопясь подниматься. Когда же я выпрямилась, леди Анна милостиво протянула правую руку, чтобы помочь мне, затем жестом разрешила присесть на табурет для шитья, сама же села на стул. Я заметила, что перед моим приходом она читала книгу — Новый Завет, и не на принятой повсеместно латыни, а на английском языке. «Какая она смелая!» — подумала я, потому что король был провозглашен защитником католической веры еще прежде, чем заварилась вся эта каша.
— Я рада, что меня окружают верные люди, прибывшие из графств нашего королевства, — обратилась ко мне Анна. — Девон — это ведь глухая провинция, разве нет?
— Он очень далеко отсюда, миледи. Простирается от безлюдных вересковых пустошей на севере до выступающих из моря скал на юге, однако между этими областями, поверьте мне, хватает вполне цивилизованных городов и поселков.
Она спросила, какое образование я получила и какой веры придерживаюсь. Я сказала совершеннейшую правду о том, что я, как и семья сэра Филиппа, привержена новому вероучению, и на все остальные вопросы ответила вполне искренне. Раз уж мы были наедине, не упомянет ли она о том, что я буду служить связующим звеном между ней и Кромвелем? Но вскоре я сообразила, что Анна уже тогда знала истину, когда-то открытую мне Кромвелем: даже стены имеют уши. Поэтому, поигрывая филигранным футлярчиком, от которого исходил тонкий аромат[29], она поднялась, зашуршав юбками, и поманила меня изящным жестом к распахнутому окну. Мы стояли у амбразуры и любовались видом на пруд и великолепный сад, все еще цветущий.
— Должна сообщить вам, — леди Анна понизила до шепота свой чистый, как звон колокольчика, голос, — что в Гемптон-корте, принадлежавшем некогда «папе» Англии кардиналу Уолси, как и в лондонском Йоркском дворце, имеется несколько потайных переходов и лестниц, которые соединяют покои короля с другими комнатами, а также ведут в парадный двор и в сады. Это запасные выходы на случай необходимости или если возникнет такой каприз. Я говорю вам об этом не для того, чтобы вы ими пользовались — ибо они предназначены для одного только государя, — но чтобы вы знали: даже в таком уединенном месте, как моя спальня, нас могут подслушать.
— Понятно, миледи.
— И раз уж вы будете посвящены в некоторые мои личные дела, вам следует знать, что король не посещает меня тайком, пользуясь этими переходами, потому что я объяснила ему невозможность таких поступков. Полагаю, вы понимаете, — продолжала леди Анна, — что мне придется время от времени передавать через вас письма нашему общему другу и, вероятно, получать от него ответы. Это надлежит делать осмотрительно, без огласки.
— Я понимаю, миледи.
— Все это — ради правового дела, и те, кто останется со мной до конца, пожнут его заслуженные плоды.
— Да, миледи. Я буду преданно служить вам.
Сколько раз впоследствии я вспоминала эти слова, сказанные при нашей первой встрече:
Глава пятая
— Все сюда, леди! — позвала нас Мэри Тэлбот на пятый день моей службы в свите Анны Болейн. Мэри хлопнула в ладоши, словно мы были комнатными спаниелями, которых так любят знатные дамы, хотя сама Анна отличалась в этом от остальных: она предпочитала, чтобы за ней повсюду следовала гладкошерстная борзая. — Сегодня нам предстоит игра в шары на лужайке с приближенными короля. Впрочем, — добавила Мэри, бросив на меня косой взгляд (вероятно, она считала, что раз я новенькая при дворе и ни с кем здесь не знакома, то не имеет ни малейшего значения, что я увижу и услышу), — мне бы хотелось, чтобы его величество не притащил с собой моего благоверного, черт бы его побрал, — не короля, конечно, а Перси.
Генри Перси было семнадцать лет, когда король и кардинал расстроили его тайную помолвку с Анной Болейн, а ему самому велели жениться на Мэри. Этот брак превратился в мучение для них обоих. Мэри упала бы в обморок, если бы узнала, что Кромвель заранее мне об этом рассказал. После двух лет законного супружества, в течение которых Перси все тосковал по утраченной любви, хандрил, часто хворал, Мэри рассталась с ним. Однако все последующие пять лет они оба служили при дворе: он был дворянином королевской свиты, она же — фрейлиной, сперва у королевы Екатерины, а теперь у Анны. Супруги Перси просто терпели присутствие друг друга, да и то с трудом. Мне казалось, это должно послужить уроком всем, кто вступает в навязанный со стороны брак. Правда, мои родители женились по любви, а ведь они очень часто ссорились. Можно привести в качестве примера и королевский брак Генриха Тюдора — вернее, то, что от этого брака осталось.
Все четырнадцать фрейлин выстроились за Анной в несколько странном порядке, так что я оказалась в последней паре, рядом с хорошенькой Мэдж Шелтон[30], которой я помогала учиться писать. Она и читала с трудом, но я решила, что с этим можно немного подождать. Могу поклясться, что я никогда так прилежно не изучала ни географию, ни историю, ни спряжение латинских глаголов, как теперь стала изучать обычаи, царившие среди королевских придворных. И я не переставала удивляться тому, что при дворе принято делать, а что нет.
Следовало заучить должности и обязанности. Например, дворяне личной свиты короля — такие, как Генри Перси, — должны были, пока король почивает, наблюдать за всем, что происходит этажом выше и этажом ниже. Ознакомилась я с подушным содержанием: сколько и какого рода блюд, напитков, свеч, дров полагается каждому придворному в зависимости от занимаемой должности. В мое содержание входили также несколько монет ежемесячно, но я выяснила, что их надо откладывать, дабы сделать к Рождеству подарки его величеству — а в этом году, вероятно, и леди Анне. Стало понятно, что деньги на расходы я могу получить только от Кромвеля, поскольку сэр Филипп никогда даже не заикался о выделении мне каких-либо средств.
Поначалу мне почти нечего было сообщать Кромвелю, да и леди Анна не посылала ему через меня записки — до пятого дня моего пребывания в Гемптон-корте. Тогда произошло столько всего, что сейчас я изо всех сил стараюсь припомнить и описать все в подробностях.
Во-первых, следует отметить: хотя при первой нашей короткой встрече леди Анна показалась мне сдержанной, учтивой, склонной к размышлениям, на людях она являла полную противоположность всем этим качествам. Она отлично сознавала силу своего обаяния и умела им пользоваться, а я, могу в этом признаться, присматривалась к ней и перенимала опыт. Теперь я стала понимать, почему все головы — особенно мужские — поворачивались в ее сторону, когда она проходила мимо; не только потому, что Анна отражала блеск королевского светила. Она сама сияла радостью и весельем. Еще с той поры, когда Анна жила при французском дворе, она научилась всякий день произносить bon mot[31], обращаясь к каждому придворному, и припасала свежую шутку для короля. Смех ее звучал заливисто, заразительно. Она знала имена всех окружающих, а по утверждению некоторых — и все их тайны.
В тот день Анна впервые шепнула мне на ходу, ничуть не переставая улыбаться, чтобы никто не понял смысла нашего разговора:
— Мистрис, к сидению табурета, знакомого вам по нашей первой встрече, снизу приколота записка для нашего друга.
Я улыбнулась ей в ответ, словно услышала веселую шутку.
Пока все остальные будут чинно стоять в надлежащем порядке, мне надо улучить подходящий момент, вернуться в ее спальню и забрать записку. Кромвель со своей армией писцов, как мне было известно, находится где-то недалеко от тех покоев, которые все еще сохранялись за кардиналом Уолси.
Ах да — прежде чем рассказывать о событиях того дня, я должна упомянуть о том, что Генрих Тюдор в свои тридцать семь лет был великаном, возвышающимся над своим миром. Никто не мог превзойти короля Генриха — высокого, сильного, с отливающими медью волосами и бородой. Вся его фигура сияла золотом. Он любого мог заткнуть за пояс — на пиру ли, на охоте ли, на танцах; любого мог побороть, переспорить, перегнать. Стоило ему войти в комнату — и словно сам воздух собирался вокруг него одного.
Всю нашу жизнь наполняли его громоподобный голос, его пышные дружеские приветствия — хотя он кого угодно мог повергнуть в трепет, нахмурив брови, а то и просто недовольно надув губы. Когда он распространял на Анну свою власть и силу, нам доставалось немало его bonhomie[32], если только кто-нибудь не называл испанку Екатерину «его королевой». Иными словами, если кто-нибудь не обнаруживал непочтения к его драгоценной Анне или не осмеливался недостаточно восхищаться ею. Можно сказать и так: если кто-то не давал понять, что слишком близко знаком с его возлюбленной, а именно так и случилось в тот день.
Поделиться книгой: